Повторилось.

Чан и Чанбин никогда не дружили. Их просто связывала удобная, выверенная дистанция, выстроенная годами среди бумаг, лифтов и переговорных пятнадцатого этажа.   Чан всегда впереди на полшага: инвестиции, девелопмент, проекты, в которых деньги не задерживаются, а только множатся; Чанбин же лишь держался где-то недалеко — с упрямой жадностью к росту, конкуренции, желанию стать выше.  Они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не сближаться. Достаточно, чтобы понимать: границы коллегии лучше в работе не трогать.  Хёнджин в этой системе появился снизу — на первом этаже, в новомодной кофейне, за работу в которой платили чуть больше, чем уличным уборщикам. Тонкие длинные пальцы на бумажных стаканах, взгляд, в котором слишком много света и надежды на хорошую жизнь для такого положения и должности.  Чан заметил его тогда же, отметил не красоту даже, а какую-то неуместную живость, не встроенную в холодную вертикаль бизнеса. И тут же отложил в сторону.  Чанбин же откладывать не стал. Мгновенно взял по основание — с размахом, от которого омеги всегда теряют голову.  Хёнджин принял ухаживания с какой-то совершенно детской готовностью, с верой в историю, в обещание семьи.  Но на этом романтика приостановилась, а затем закончилась вовсе. После того, как они съехались, стало сложнее. Альфа жил работой, омега — ощущениями. Между ними накапливалось то, что невозможно остановить одними разговорами. И если первые месяца три Хёнджин был готов понимать важность труда альфы, засыпать в одиночку и соглашаться на свидания раз в две с половиной недели, то по истечении этого срока иссяк и весь запас понимания.  Претензии в их паре не были обоюдными. Они формировались и существовали только в Хёнджине — острые, неукротимые, требующие отклика. Чанбина же всё устраивало. Его устраивала предсказуемость, ровная линия дней, где чувства не выбиваются из графика и не мешают делу. Он давал стабильность, давал имя, давал ощущение опоры и считал это достаточным. Надёжный альфа без излишков, без нежности, без красивых слов, которые Хёнджин изнемогал услышать. Ему целиком было мало этой правильности. Хотелось не покоя, не стабильности. Хёнджин страстно жаждал бури, чтобы сердце отзывалось на каждое касание, пусть даже болезненное. Опрометчиво тянулся к эмоциям, к любому проявлению — хоть к теплу, хоть к холодной резкости, лишь бы не возвращаться к этой ровной, безупречной пустоте.  И однажды он рискнул...