Около трех часов

Ночь, около трех часов. Снова запозднился. Забирясь на уютный диван, Миша вздыхает. Сегодня был тяжелый день: собрание столиц округов, разбор документов, взятых на дом. Точно, документы. Зарываясь в кипу бумаг, юноша глубоко вздыхает и начинает раскладывать их по отношению к разным банкам и организациям. В комнате большого дома на окраине, между Московой и Питером, было тепло. Оно исходило от большого мажорского камина. Наконец растянувшись на софе, тот закатил рукава красного лонга и хотел было начать заниматься делами, но что-то его остановило. Наверное это был шум со стороны двери.  — Опять. Ты время видел? — Это Саша, Питер. Саша возмущенно скрещивает руки на груди и обиженно поджимает губы друг к другу — его любимый жест после закатывания глаз. Он, в махровом синем халате и тапочках, выглядел слишком нежно, слишком по-домашнему.  — Видел. Сашенька, понимаешь... Я заработался. Вот, видишь, даже на дом взял.  Но Романов не реагировал, продолжая сверлить взглядом возлюбленного. Кажется, сейчас будет скандал... — Да ты... — Оскорблять Московского очень хочется. Хочется, на самом деле, ругаться матом, бить посуду и кричать. , что есть сил. Но он молчит. И это молчание хуже любых криков. Оно слишком громкое. Слишком тянущееся. — Ладно. Извини.  — Извини? Московский! — Грубый, осерьезный тон, каким он говорит с оподчиненными. У-у. — Ты вечно приходишь опоздно! И ладно бы, если бы ты не обещал приходить раньше. Но ты, паршивец, клялся, что будешь в десять.  Блондин несколько секунд молчал, морально готовясь к долгой ночной ругани, что у них случалась, когда он являлся так поздно. Но сегодня у него, почему-то, нет сил на споры и битье мысленных чашек. От усталости он чуть ли не валится с ног.  — Саш, не начинай, а. Я очень устал. Я хочу спать. Если хочешь выселить меня с кровати, можешь сейчас же постельное белье переносить. Если ты этого, конечно, еще не сделал. — Тон меняется на холодный, мрачный, будто об говорит что-то такое... Март двадцать шестого года стал для россиян "месяцем запретов". А для Московского — последней каплей. Видно, как в Саше идет внутренняя ооборьба. Он молчит, долго молчит, а затем что-то в нем щелкает, при взгляде на глаза Михаила. — Иди сюда. — Саша, наконец, сдается. Поднимает белый флаг и широко раскрывает свои руки. Его собеседника дважды звать не надо. И через несколько секунд они уже стоят в объятиях друг друга. Гладя возлюбленного по спине, и медленно спускаясь на бедра, Романов молчал, но было ясно и без слов, чего он требует он в качестве извинения.  — Я был неправ. — Тихо говорит Московский и на секунду отстраняется, дабы глянуть в глаза Питеру. Он ненадолго замирает от нахлынувшего чувства нежности и говорит. — Но я могу это исправить. Когда собеседник кивает, соглашаясь на некие "извинения", все становится гораздо проще. Руки блондина скользят ниже, на пояс, под чужую футболку.  Сашу аж пробирает от этого знакомого жеста. Это не мужская эрогенная зона, но тем не менее интимная для Романова. Низ живота, а именно места около тазобедренных костей, а точнее руки на них — это уже неплохие такие извинения для него. Вроде они часто, надо бы привыкнуть, а каждый раз дрожь берет, как в первый.   И вот он поцелуй, долгий, как будто Саша в фильме. Романтической мелодраме или типа того. Один из его нелюбимых жанров. Миша отвечает даже требовательнее, чем ожидал от себя в таком состоянии. Усталость отходит куда-то на второй план, когда ладони находят изгибы чужого тела под махровым халатом. Саша пахнет домом — гелем для душа с чем-то сладким, стиральным порошком и тканями. Чем-то неуловимо своим. — Я скучал, Саш. — Тихо шепчет он в уголок рта, слегка кусая Романова за губу. Громче говорить нет никаких сил, да и не хочется разрушать эту тишину, воцарившуюся между ними и нарушаемую только дыханием двоих. — Очень скучал. Дурак я, Саш, знаю.  Питер не отвечает. Ничего не отвечает. Сцепляя пальцы в чужих волосах, тянет ближе к себе. В этом жесте, в нем столько всего: тепло, желание, обида, которая не отпустила до конца, облегчение, и то самое, чего Миша ждал. "Зато мой дурак."  Московский ведет его к софе. К той самой, на которой он еще десять минут назад разбирал документы. Кипа бумаг тут же летит на белый ламинат, а Саша — на сам диванчик, аккуратно ведомый родными руками. И они оба проваливаются в мягкое.  — Я больше не буду. — Будет. Они оба знают, что будет. Но Саше, из-за чего-то, хочется ему верить. Ночь продолжается.