rewind again and again

— Итак, СуперМакс, признавайся, сколько раз мы уже это делали? — Что? Воздух пахнет каннабисом, потом, хлоркой и пылью. Солнце пробивается через ткань выцветшего флага, — не патриотичного красно-синего, как было раньше, а ярко-розового, закатного, белого, пестряще-полосатого, потому что Хлоя so fucking love her cuntry, а остатки национальной гордости в ней армейским сапогом растоптал мудотчим, — и окрашивает комнату мягким сиянием золотого часа. Тонкие пальцы подносят бумажный сверток к губам, растянутым в хитрой ухмылке. — Не строй из себя дурочку, Колфилд, — затяжка, дым наполняет легкие, насыщает организм приятной отравой, дурманит голову, — сколько раз мы уже целовались? — Господи, Хлоя, что ты вообще несешь? Говорила же тебе: «завязывай», смотри, последние клетки мозга отмирают, — взгляд исподлобья выражает недовольство, а щеки алеют, как у согрешившей монашки. Руки тем временем продолжают свое дело — пишут, пишут, пишут очередные строки в дневнике. Почерк становится кривым. Нервным. Быстрым. Грифель карандаша ломается с оглушительно громким треском — так кажется самой Макс, не привыкшей к тому, что в этой комнате бывает так тихо. Откидывается на спинку старого компьютерного кресла. Потягивается и оборачивается в сторону чужого голоса. Хрупкое бледное тело в лучах закатного солнца, кажется, сияет. Глаза поблескивают в дымке наркотического дурмана. Волосы разметались по подушке. Тонкая ткань разорванной в нескольких местах майки («Это стиль, чувиха!») задралась и обнажает впалый живот, выпирающие ребра, выглядывающую из-за края джинсов резинку боксеров; взгляд ненароком падает на острую грудь, чей силуэт так явно проглядывается под одеждой. Красиво. Руки сами тянутся к камере. — Ой, да брось, хиппи, — щелчок камеры раздается за секунду до того, как Хлоя приподнимается на локтях, — Я тебя как облупленную знаю. Ты же вечно со временем играешь, отматываешь свои любимые моменты, исправляешь хуйню, делаешь момент идеальным. А потом проживаешь его из раза в раз. — Туше… — Поэтому я в жизни, блять, не поверю, что мы ни разу больше не поцеловались после того раза. Воспоминание о их первом поцелуе на секунду вспыхивает в голове Максин. Так по-дурацки, по-детски, почти невинный чмок в губы. Она и без перемоток времени запомнила бы его в деталях. Но ей хотелось не просто запомнить, а законсервировать, иметь в голове самую четкую из всех возможных панораму этого момента. Поэтому — да, она раз за разом отматывала время. Подмечала каждую мелочь. Пение птиц на фоне. То, как ветер скользит по ее голым ногам. Едва слышный скрип старого пола. Парящие в воздухе пылинки, золотом сияющие от попадающего на них света. Острые плечи под своими пальцами. Тихое дыхание Хлои. И ее губы. Обветренные, обкусанные, грубые, со вкусом табачного дыма и дешевого пива — это, кстати, теперь самый любимый вкус Макс, хах. Прикосновение к ним ощущались маленьким ударом тока. Вспышкой. Коротким замыканием, из-за которого голова на миг опустела, мозг перестал функционировать. Ошибка в системном коде. Max_Caulfield.exe has stopped working, please reboot the system. — Что, даже сказать нечего, МэдМакс? — Ты иногда такая сука, — тяжкий вздох скрывает улыбку, но в глазах Макс все равно пляшут озорные огоньки. — Нет, Хлоя, мы ни разу не целовались после этого. — Пиздишь как дышишь. Хлоя делает рывок и принимает вертикальное положение, садясь на кровати поудобнее. Ноги с глухим стуком бьются о бутылки рядом с кроватью, и одна из них благополучно падает, откатываясь куда-то в сторону. Благо, содержимое никогда в них надолго не задерживалось, проливаться было нечему. Иначе пришлось бы опять нарушать ход времени — получить по шапке от Джойс не хотелось ни ей самой, ни синеволосой подруге. Девушка делает очередную затяжку, прикрывая глаза. Макс завороженно наблюдает за тем, как вздымается грудная клетка. Как в воздухе появляются несколько колечек дыма, как они медленно растворяются. Бретель медленно сползает с хрупкого плеча, обнажая ключицу и левую грудь. Щеки моментально заливаются румянцем, и шатенка отводит взгляд. Не то что бы она не привыкла к тому, что Хлоя не носит лифчиков, да и в принципе одевается достаточно… вызывающе.. иногда. Но это было уже слишком. Слишком для ее дурацкого сердца, для мозга, не выдерживающего такой нагрузки, для самого существа Колфилд. — Ну, можешь мне не верить, мне-то что, — бубнит под нос, стараясь не смотреть — не смотреть-несмотреть-несмотретьнесмотретьнесмотреть на чужое тело. И уж тем более не пересекаться взглядом с его обладательницей. «Хотелось бы быть его обладательницей, а, Макс?» Стряхивает мысль резким движением, разворачиваясь на кресле обратно к дневнику. Что она там писала? Что-то про их расследование, про Нейтана, про Циклон, про бурю, про ревность к пропавшей Рейчел, чей взгляд давит на нее тысячетонным сизифовым валуном, про то, как же она хочет сбежать с Хлоей отсюда и не иметь дел со всем этим дерьмом. Как хочет обладать ей целиком и полностью, как мечтает повторить тот поцелуй десять сотен тысяч раз, но не в своей голове, а в реальности, как хочет… — Эй, хиппи, — чужой голос прямо над ухом заставляет ее вздрогнуть, — Не смей мне врать. Руки инстинктивно закрывают дневник и почти отшвыривают его куда-то подальше от себя. Потрепанный временем блокнот скользит по столу и с грохотом и шелестом падает на пол, раскрываясь на самой позорной странице из всех, что есть в этом сборнике позора. На странице, на которую даже самой Максин было неловко смотреть, из-за чего она перелистывала ее всегда почти не глядя, мысленно умирая от стыда. Апофеоз ее кринжа. Я ПОЦЕЛОВАЛА ХЛОЮ Целый разворот, исписанный одной фразой. Так держать, Макс Фрикфилд. И, конечно же, это не уходит от взгляда Прайс. На ее губах появляется такая привычная озорная ухмылка, в глазах пляшут каннабизные чертики. И без того широкие зрачки расширяются еще сильнее, превращаясь в черные дыры. Они пожирают Макс, затягивают в свой омут, пока она нервно лепечет что-то в свое оправдание. Ее рука тянется сначала к лицу, пытаясь прикрыть его, но тут же дергается в сторону. Уже ставший привычным за эту неделю жест. Она просто отмотает время и не даст этому случиться. Ничего не произойдет. Она не будет так глупо опозорена, а Хлоя никогда не узнает, какая же Колфилд чудачка. — Неа! — чужая рука впивается в тонкое запястье и заводит руку шатенки над головой, — Ты так просто не сбежишь, подруга, не в этот раз. Хлоя уже не просто рядом, она нависает всем телом над трясущейся тушкой. Как хищник над загнанной добычей. Перехватывает вторую руку своей жертвы, и теперь обе конечности Максин в воздухе. Она полностью обезоружена, поймана в капкан из десяти костлявых пальцев, впивающихся в нежную бледную кожу, на которой уже потихоньку расцветают алые следы. Хлоя улыбается, почти скалясь. Хлоя упирается коленом в сиденье стула, устраиваясь меж чужих бедер. Хлоя отвесной скалой громоздится над ней, медленно приближаясь к ее лицу. Хлоя целует ее? Сухие губы впиваются в нее, увлекая в какой-то совершенно дикий и отчаянный поцелуй. Они сминают мягкие припухшие губы повелительницы времени. Так жадно, горячо, по-собственнически. Требовательно. Уверенно. И Максин сдается под этим напором. В голове что-то щелкает, и она неловко отвечает. Неумело, робко, с опаской. Тянется вперед, чтобы быть ближе. Случайно кусает чужую нижнюю губу, получает в ответ тихий, едва слышный полу-вздох полу-стон. И этот звук для обеих становится катализатором, спусковым крючком, ядерной, мать его, бомбой. Чужой горячий влажный язык скользит по приоткрытым губам, проходится по клыкам, а затем мягко проникает внутрь, касается, изучает, извивается, переплетается с ее собственным. Сначала резко и грубо, но затем расслабляется. Поцелуй становится мягче, нежнее. Обе девушки млеют от этого чувства. Острота угловатого тела Хлои куда-то испаряется. Она становится такой податливой, аккуратной, бережной. Тягучей патокой, сладкой такой, медовой. Даже привкус недавно выкуренного косяка кажется приторно-сладким. В черепной коробке цвета старого дуба рождаются тысячи вспышек-ассоциаций: карамель, мед, джем, топленое молоко, сахарный сироп, расплавленное золото. В голове пусто, а легкие переполняются трепетом тысячи светлячков. Хлоя мягко отпускает чужие запястья и зарывается пальцами в спутанные волосы одной рукой, другой — нежно касается щеки подруги (их вообще можно называть подругами после такого?). Проводит невесомо кончиками пальцев по веснушкам, по подбородку, переходит на шею. Слегка отстраняется, желая полюбоваться реакцией на свою шалость, улыбается при этом так смущенно, что на секунду перестает быть той самой Хлоей Прайс. Взгляд ловит движение. Взмах руки. Вселенная замирает. Комната наполняется треском старой пленки, поставленной на обратную перемотку.

***

— Итак, СуперМакс, признавайся, сколько раз мы уже это делали? Воздух пахнет каннабисом, потом, хлоркой и пылью.