𖥟𓊈God of Shadow and Mist 𓊉𖥟

Гарри проснулся от того, что голова чесалась. Не просто чесалась — горела. Как будто тысячи маленьких муравьёв бегали по коже головы, щекоча и раздражая одновременно. Он потёр лицо рукой и почувствовал, как что-то мягкое и объёмное закрывает обзор. Волосы. Его волосы снова отросли за ночь. Это случалось и раньше — Петунья стригла его раз в две недели, а наутро после стрижки Гарри просыпался с шевелюрой, которая требовала новой стрижки. Дурсли называли это «уродством» и «проклятием». Гарри называл это «ещё одной странностью, которую он не понимал». Но сегодня было иначе. Сегодня волосы не просто отросли. Они кудрявились. Гарри вытащил из-под матраса маленькое зеркальце — осколок, который он нашёл в мусорном ведре три года назад и тайком хранил, завёрнутым в тряпку. Он поднёс его к лицу и замер. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Те же зелёные глаза. Тот же шрам на лбу в виде молнии. Та же бледная, измождённая кожа. Но волосы… волосы превратились в нечто совершенно новое. Они были чёрными, как смоль, но при этом вились крупными, упругими кольцами, спадая на плечи и лоб. Кудри были такими тугими и плотными, что казались почти пружинистыми на вид. Гарри провёл пальцами по волосам. Они были мягкими. И живыми — он мог поклясться, что чувствует, как они шевелятся сами по себе, словно у них есть собственный разум. — Мама? — позвал он мысленно. — Ты здесь? Тени в углу чулана дрогнули. Гарри уже привык к этому движению — как будто воздух становился чуть темнее, чуть плотнее. Мать была здесь. Она всегда была здесь по ночам и ранним утром, пока солнце не поднималось слишком высоко. «Я здесь, Гарольд». — Почему мои волосы… такие? — спросил Гарри, снова глядя в зеркало. — Они раньше были прямыми. Ну, почти прямыми. А теперь… «А теперь они стали такими, какими должны были быть с самого начала». — Не понимаю. Гарри почувствовал, как невидимая рука гладит его по макушке, осторожно перебирая кудри. Прикосновение матери было холодным, но волосы под ним, казалось, светились изнутри. «Ты видел во сне своего отца, Гарольд. Высокого мужчину с чёрными волосами и зелёными глазами. Но это была иллюзия — маска, которую Локи носит в Асгарде, чтобы походить на асов. На самом деле твой отец… другой». — Другой? — переспросил Гарри. «Локи — ётун. Из рода ледяных великанов. В своей истинной форме он синекожий, с красными глазами. Но даже в асгардском обличье он сохраняет одну черту, которую не может скрыть полностью. Его волосы. Они не прямые, Гарольд. Они кудрявые. Очень. Когда он злится — они встают дыбом. Когда он смеётся — они танцуют. Это единственное, что он никогда не меняет. Потому что это напоминает ему, кем он был до того, как стал богом». Гарри снова посмотрел в зеркало. Его кудри — такие же чёрные, такие же непослушные — вдруг показались ему не проклятием, а подарком. — Значит, я похож на него, — сказал он тихо, и в голосе впервые прозвучала гордость. «Ты похож на нас обоих. Мои волосы — прямые. Я меняю их цвет по настроению — чёрный, пепельный, иногда белый, как иней. Но форма остаётся неизменной. Прямая. Холодная. Как лезвие. А у тебя — смесь. Кудри отца, цвет от меня. Ты — идеальный союз обмана и смерти». Гарри улыбнулся. Он не знал, что такое «идеальный союз», но звучало это так, будто он был не случайностью, а замыслом. — Мама, — спросил он, убирая зеркало, — я хочу спросить тебя кое о чём. О Лили и Джеймсе. О тех, кого я называл родителями. «Спрашивай». — Почему я оказался у них? Ты сказала, что скрыла меня от отца. Но почему именно у них? Почему не в другой семье? Не в приюте? Почему именно Поттеры? Мать молчала так долго, что Гарри почти пожалел о вопросе. Тени в углу застыли, перестали двигаться, словно сама Смерть задумалась о чём-то очень далёком и болезненном. «Это была не моя воля, Гарольд. Это была воля случая. Или, как говорят смертные, судьбы». — Расскажи. «Лили Эванс была… особенной. Она обладала даром, который встречается раз в тысячелетие. Даром Любви. Не той пошлой любовью, о которой пишут в романах. А настоящей. Жертвенной. Она могла отдать свою жизнь за другого, и эта жертва создавала защиту, которую не могла пробить никакая тёмная магия». — И поэтому меня отдали ей? «Нет. Ты попал к ней случайно. Когда я поняла, что должна скрыть тебя от Локи, я искала тело, в котором ты мог бы расти. Человеческое тело. Обычную семью, где тебя бы не нашли ни боги, ни демоны. Я выбрала Эвансов — Петунию и Лили. Петуния была старшей, замужней, живущей в обычном мире. Это казалось идеальным укрытием». — Но Петуния ненавидит меня, — сказал Гарри. — Она никогда не хотела меня. «Я ошиблась в ней. Я думала, что сестра Лили не сможет быть жестокой. Я думала, что кровь Лили, даже через сестру, защитит тебя. Но Петуния… она выбрала страх. Она выбрала ненависть. И к тому времени, как я поняла свою ошибку, было поздно. Ты уже был у неё. Законы мира живых не позволяют мне просто так забрать тебя. Ты должен был вырасти. Должен был стать сильным». — А Джеймс? — спросил Гарри. — Он был хорошим человеком? «Джеймс Поттер был… мальчишкой. Заносчивым, богатым, самоуверенным. Он любил Лили. Это единственное, что можно сказать о нём хорошего. Он умер, защищая вас. Но он не знал, что ты не его сын. Никто не знал. Я стёрла память всем, кто мог бы заподозрить правду. Даже Лили думала, что ты её родной ребёнок, пока не умерла». Гарри почувствовал, как к горлу подступает комок. — Значит, Лили умерла, думая, что я её сын. А на самом деле я был чужим. «Ты не был чужим, Гарольд. Она любила тебя. Настоящей любовью. Жертвенной. Именно поэтому её защита до сих пор живёт в твоей крови. Не потому, что ты её сын. А потому, что она выбрала любить тебя. Это важнее крови». Гарри вытер глаза рукавом. Он не плакал. Он просто… в нём что-то щипало. — А Тёмный Лорд? — спросил он. — Кто это? Я слышал, как Дурсли шептались об этом. Какой-то Волан-де-Морт. Он убил Лили и Джеймса? «Да. Он пришёл в их дом в ночь на Хэллоуин. Он хотел убить тебя. Потому что ему сказали, что ты — тот, кто победит его. Пророчество. Глупое, самосбывающееся пророчество». — Почему он хотел убить меня? Мне было всего год. «Потому что он боялся. Боялся того, чего не понимал. Он искал бессмертие, Гарольд. Он хотел победить меня. А ты был живым доказательством того, что меня нельзя победить. Ты выжил той ночью. Не потому, что был сильным. А потому, что любовь Лили стала щитом. И это сломало его. Оставило без тела, без власти, без всего. Он стал тенью. Призраком. Живым напоминанием о том, что Смерть всегда приходит». Гарри замолчал. Он ничего не знал о Тёмном Лорде. Он не знал о Пожирателях Смерти, о войне, о пророчествах. Всё, что он знал, — это чулан, голод и холод. Но сейчас, впервые в жизни, он почувствовал, что его прошлое — не просто дыра, полная боли. Это была история. История, в которой он был не жертвой, а… чем-то большим. — Ты поэтому не хочешь, чтобы я мстил? — спросил он. «Я не хочу, чтобы ты тратил свою жизнь на месть, Гарольд. Месть — это холодный ужин, который едят одни. Я хочу, чтобы ты жил. По-настоящему. Не выживал — жил». Гарри кивнул. Он ничего не ответил. Но внутри, глубоко под рёбрами, тепло шевельнулось. И Гарри показалось, что оно стало чуть больше, чем вчера. --- Заточение закончилось на двадцать девятый день. Вернон открыл дверь чулана в семь утра, как обычно, с красным лицом и запахом виски изо рта. Но когда он увидел Гарри, его лицо стало не красным — багровым. — Что это? — прохрипел он, тыча пальцем в голову Гарри. — Мои волосы, дядя Вернон, — спокойно ответил Гарри. — Они отросли. — ОНИ НЕ ТАКИЕ БЫЛИ! — Теперь такие. Вернон схватил Гарри за плечо, вытащил из чулана и потащил на кухню. Петунья, которая мыла посуду, увидела кудри Гарри и выронила тарелку. Тарелка разбилась, но никто не обратил на это внимания. — Стриги! — рявкнул Вернон. — Немедленно! Я не желаю видеть эту… эту… это в своём доме! Петунья достала ножницы — те самые, кухонные, большие, которыми она резала курицу. Она схватила Гарри за волосы и полоснула. Ножницы заскрежетали. Гарри почувствовал, как лезвия сжались на пряди, но волосы не поддались. Они не резались. Они не рвались. Они стояли стеной, упругие и плотные, как стальная проволока. Петунья полоснула снова. Ножницы сломались. Лезвие отскочило и вонзилось в линолеум, дрожа, как кинжал. Петунья замерла, глядя на обломок в своей руке. Вернон побагровел ещё сильнее. — ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО?! — Я не знаю, дядя Вернон, — сказал Гарри. И он не врал. Он действительно не знал. Но внутри он чувствовал, как мать тихо смеётся где-то в тенях. Вернон попытался сам — взял садовые ножницы, которыми подстригал живую изгородь. Те тоже сломались. Тогда он попробовал ножовку. Ножовка затупилась. Гарри стоял посреди кухни с идеально невредимыми кудрями, которые спадали на плечи, и смотрел на Дурслей с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Это колдовство! — прошипела Петунья. — Я знаю! Это его проклятые штучки! — Я ничего не делал, тётя, — сказал Гарри. И это тоже была правда. Он просто был. Его волосы сами защищали себя. Вернон плюнул на пол. — Завяжи это, — сказал он Петунье. — Завяжи, чтобы я не видел. Петунья, дрожа от злости и страха, полезла в ящик. Она достала старую, толстую резинку для волос — чёрную, потёртую, которая явно была её много лет назад. Она протянула её Гарри, как будто отдавала часть себя. — На. И не показывайся мне на глаза. Гарри взял резинку. Она была тёплой от прикосновений Петуньи. Он собрал волосы в высокий пучок на затылке — гульку, как он видел у какой-то женщины в журнале. Кудри послушно уложились, только несколько непослушных прядей выбились и упали на лоб. Гарри посмотрел на себя в отражение чайника. Ему понравилось то, что он увидел. Он выглядел не как мальчик, которого бьют. Он выглядел как… как кто-то, у кого есть история. Как кто-то, чьи родители были не просто людьми. В душе Гарри расцвела гордость. Тёплая, колючая, новая. Он не знал, что это чувство называется «гордость за своё происхождение». Он просто знал, что больше не будет прятать волосы под капюшоном. — Убирайся в чулан! — рявкнул Вернон. — До обеда! Гарри кивнул и пошёл обратно. Но по пути он задержался на секунду у зеркала в прихожей и посмотрел на себя ещё раз. Кудри. Резинка. Глаза матери — Смерти. Улыбка отца — Бога Обмана. «Ты красив, Гарольд», — прошептала мать у него в голове. — Знаю, — ответил Гарри. И впервые это не было хвастовством. Это было принятием. --- Через неделю Гарри Поттеру должно было исполниться одиннадцать лет. Он не ждал подарков. Он не ждал торта. Дурсли никогда не праздновали его день рождения — в лучшем случае Петунья бросала на его тарелку кусок хлеба с маслом и говорила: «Не жди большего». Но в то утро, за два дня до его дня рождения, случилось нечто необычное. Гарри сидел на кухне и доедал свой жидкий суп, когда в окно что-то стукнулось. Вернон, который читал газету, подпрыгнул. — Что это? Стук повторился. Гарри посмотрел в окно и увидел сову. Большую, бурую, с жёлтыми глазами. В клюве у неё был конверт — толстый, пергаментный, с красной сургучной печатью. Вернон открыл окно, схватил письмо и разорвал его прежде, чем Гарри успел что-либо сказать. — Это ошибка! — заорал он, читая первые строки. — Нет никакой школы! Нет никакой магии! — Дядя Вернон, что там написано? — спросил Гарри, хотя уже догадывался. Мать говорила ему о школе. О Хогвартсе. О том месте, куда его хочет заманить Дамблдор. — Ничего! — Вернон сжёг письмо в пепельнице. — Это просто… розыгрыш! Но на следующий день пришло два письма. Вернон заколотил все щели в дверях и окнах. Петунья задёрнула шторы. Они сидели в гостиной, выключив свет, как будто это могло помочь. На третий день пришло шесть писем. Они просачивались под дверью. Они залетали в вентиляцию. Одно письмо даже пролезло в щель под раковиной. Вернон был в ярости. Он топал ногами, ругался, пинал мебель. Гарри смотрел на это представление из угла гостиной, где его посадили «чтобы не мешался». В голове у него звучал голос матери. «Это Дамблдор. Он хочет, чтобы ты пришёл в его школу. Он хочет, чтобы ты был под его контролем». — А что мне делать? — мысленно спросил Гарри. «Подыграй. Не показывай, что ты знаешь больше, чем должен. Пусть Дурсли бегают. Пусть Дамблдор думает, что ты обычный испуганный мальчик. А когда придёт время… ты покажешь, кто ты на самом деле». Гарри кивнул. Он посмотрел на Вернона, который метался по комнате, и вдруг почувствовал… жалость. Не к себе. К ним. К этим маленьким, никчёмным людям, которые думали, что могут спрятаться от магии. — Дядя Вернон, — сказал Гарри тихо. — А что, если мы просто уедем куда-нибудь? В гостиницу? Туда письма не придут. Вернон замер. — Это… это идея, — сказал он, глядя на Гарри с подозрением. — Но если ты что-то задумал… — Я ничего не задумал, дядя Вернон. Я просто хочу, чтобы вы были спокойны. Гарри опустил глаза, сделав вид, что боится. Но под ресницами его зелёные глаза — глаза Смерти — смотрели холодно и расчётливо. Он подыгрывал. И пока Вернон собирал чемоданы, проклиная «эту чёртову магию», Гарри улыбался в кулак. Игра началась. И Гарольд, сын Локи и Смерти, был готов в ней победить. --- Гарри оказался прав в одном: письма действительно перестали приходить, когда они уехали из дома на Тисовой улице. Он ошибся в другом: это не было победой. Они снимали комнату в дешёвой гостинице на окраине Лондона, потом другую, потом третью. Вернон метался по городу, как загнанный зверь, Петунья не смыкала глаз по ночам, а Дадли ныл, требуя нормальной еды и телевизора. Гарри сидел в углу каждой новой комнаты, молчал и слушал мать. «Он найдёт вас», — говорила Смерть спокойно. — «Дамблдор не из тех, кто сдаётся. У него длинные руки и длинные тени. Как у меня. Только мои тени — честные». — А его? — мысленно спрашивал Гарри. «Его тени лгут. Они называются любовью, а на деле — контролем. Они называются заботой, а на деле — клеткой. Ты увидишь, Гарольд. Скоро». Последним убежищем Дурслей стала хижина на скале. Гарри не знал, как они её нашли. Вернон говорил о каком-то старом знакомом, который сдавал жильё «для тех, кто хочет спрятаться». Хижина стояла на крошечном островке в нескольких милях от побережья, соединённом с большой землёй только узкой каменистой косой, которая во время прилива уходила под воду. Внутри было грязно, холодно и сыро. Стены покрывала плесень, пол скрипел под каждым шагом, а единственным источником тепла была ржавая печка-буржуйка, которую Вернон топил досками от ящиков. — Здесь нас никто не найдёт, — бормотал он, сидя у окна и вглядываясь в штормовое море. — Никакие письма не долетят. Петунья куталась в шерстяной плед и не говорила ни слова. Дадли рыдал в углу, требуя вернуться домой. Гарри сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в окно. Шторм разыгрался не на шутку — ветер выл, дождь хлестал по стёклам, волны разбивались о скалы внизу. Обычный человек испугался бы. Гарри не боялся. Он чувствовал, как мать рядом. В этом шторме было что-то знакомое — запах соли и фиалок, смешанный с чем-то древним. Смерть любила бурю. Она говорила ему, что буря — это единственное время, когда мир живых становится похожим на мир мёртвых. Шумным. Хаотичным. Непредсказуемым. — Мама, — прошептал он, когда Дурсли уснули, — что будет завтра? «Завтра за тобой придёт посланник. Не бойся его. Он груб, но добр. Он будет первым, кто назовёт тебя по имени — не как проклятие, а как надежду. Доверься ему. Но не всему, что он говорит. Даже добрые люди могут быть оружием в чужих руках». — Как его зовут? «Рубеус Хагрид. Хранитель ключей в Хогвартсе. Полувеликан. Человек с большим сердцем и маленьким умом. Он будет тебе верен, Гарольд. Но его верность легко направить». Гарри кивнул. Он лёг на холодный пол, свернулся калачиком и закрыл глаза. Волосы, собранные в гульку, распушились от влажности, но Гарри не стал их поправлять. Он просто слушал шторм. И ждал. --- Грохот, которым разнесло дверь хижины, заставил Дурслей подпрыгнуть на месте. Вернон вскочил с кровати, схватил ружьё (он прихватил его из дома, хотя Гарри сомневался, что дядя умеет стрелять). Петунья завизжала. Дадли спрятался под одеяло. А Гарри… Гарри просто открыл глаза и посмотрел на дверь. В проёме, щепки которого разлетелись по всей комнате, стоял человек. Нет, не человек — гора. Он был не меньше трёх метров ростом, с густой чёрной бородой, в которой запутались куски печенья, и в огромном, драном кожаном плаще. В одной руке он держал розовый зонтик (который, судя по всему, только что вышиб дверь), а в другой — потрёпанный свёрток. — Не извиняйте, что вломился, — прогудел незнакомец голосом, похожим на раскат грома. — Привет, Гарри. Наконец-то я тебя нашёл. Гарри медленно поднялся на ноги. Он знал, что должен был испугаться. Обычный ребёнок испугался бы. Но Гарри не был обычным ребёнком. Он был сыном Бога Обмана и самой Смерти. Он смотрел на этого великана и видел то, что мать называла «большим сердцем». Прямо под рёбрами, там, где у Гарри жило тепло, у Хагрида жила тоска. Тоска по кому-то, кого он потерял. — Вы Хагрид? — спросил Гарри ровным голосом. Великан опешил. — А ты… откуда знаешь? — Догадался, — соврал Гарри. — Вы выглядите как человек, который умеет ломать двери. Хагрид рассмеялся — громко, раскатисто, так что задрожали стёкла. — Нравишься ты мне, Гарри! Совсем не похож на того напуганного малыша, которого я представлял. Ну что, пойдём? Твоё место не здесь. Тебя ждёт Хогвартс. — Я никуда не пойду! — заорал Вернон, наставив ружьё на Хагрида. — Убирайтесь из моего дома! Хагрид посмотрел на ружьё так, будто это была муха. — Дом? — переспросил он, оглядывая грязную, сырую хижину. — Ты называешь это домом? Гарри живёт в чулане под лестницей, питается объедками, а ты называешь это домом? Вернон побледнел. — Откуда вы… — Я много чего знаю, Дурсль, — Хагрид шагнул вперёд, и пол под его ногами застонал. — Я знаю, что вы морили мальчика голодом. Я знаю, что вы били его. Я знаю, что вы врали ему о его родителях. А теперь убирайтесь с дороги, пока я не забыл, что обещал профессору Дамблдору не применять магию против маглов. — Маглов? — переспросил Вернон, не опуская ружья. — Обычных людей, — пояснил Хагрид. — Таких, как вы. Ничего личного, но вы — самое жалкое отродье, которое я встречал. А я встречал троллей, которые заботятся о своих детях лучше, чем вы. Он щёлкнул пальцами, и ружьё Вернона изогнулось в узел. Петунья закричала. Дадли заплакал. Гарри стоял и смотрел на всё это без единой эмоции на лице. Внутри, глубоко в груди, тепло шевельнулось — не от страха, а от странного, почти злого удовлетворения. Они заслужили это. Все они. — Я готов, — сказал Гарри, подходя к Хагриду. — Идёмте. Хагрид опустил свою огромную ладонь на плечо Гарри и улыбнулся — широко, по-детски, с выпавшим изо рта куском печенья. — Молодец. Держись за меня. Мы поплывём. — Поплывём? — Гарри поднял бровь. — В такую бурю? — А ты боишься? Гарри посмотрел на штормовое море, на волны, которые разбивались о скалы, и покачал головой. — Нет. Не боюсь. Он не врал. Рядом с ним была мать. А Смерть никогда не тонет. --- Косой переулок оказался совсем не таким, как представлял себе Гарри. Он думал, что магический мир будет похож на сказки — яркий, праздничный, полный чудес. И он был прав. Но в этих чудесах было что-то… тревожное. Слишком много глаз следило за ним из теней. Слишком много шёпота раздавалось, когда он проходил мимо. «Мальчик, который выжил». «Это он?» «Смотрите, шрам». Гарри ненавидел этот шрам. Он не был его выбором. Он был клеймом — меткой, которую поставил ему чужой человек, убивший его приёмную мать. Но здесь, в Косом переулке, этот шрам делал его знаменитым. «Они смотрят не на тебя», — прошептала мать. — «Они смотрят на свою надежду. Ты для них не человек, Гарольд. Ты символ. Помни это». — Помню, — мысленно ответил Гарри. Хагрид вёл его по мощёной улице, радостно указывая на вывески: «Сладкое Королевство», «Совиная Почта», «Гринготтс». Гарри смотрел по сторонам, запоминал каждую деталь — каждую дверь, каждый переулок, каждое лицо. Он не знал, пригодится ли это ему, но мать учила его: «Знание — это оружие, которое нельзя отнять». В Гринготтсе их встретили гоблины — низкорослые существа с острыми лицами и длинными пальцами. Гарри смотрел на них без страха. Он видел и более странных созданий в снах, которые мать показывала ему по ночам. — Ключ от сейфа 687, — сказал Хагрид, протягивая золотой ключ гоблину. — И ещё… передайте профессору Дамблдору, что я забрал… ну, вы знаете. Гоблин кивнул и повёл их в подземелье. Сейф Поттеров был полон золота. Гарри смотрел на горы галеонов, сиклей и кнатов и не верил своим глазам. Он, который никогда не имел ничего, кроме обносков и объедков, вдруг стал богат. Не просто богат — богат. — Это всё моё? — спросил он, взяв в руку одну золотую монету. — Всё твоё, Гарри, — улыбнулся Хагрид. — Твои родители оставили тебе. Ну, Джеймс и Лили. Они хорошо позаботились о тебе. Гарри опустил взгляд. Он знал, что Джеймс и Лили не были его настоящими родителями. Но он также знал, что они любили его. По-своему. Как умели. И это золото было не просто деньгами. Это была плата за их смерть. За их жертву. Он взял столько, сколько, по словам Хагрида, хватило бы на два года обучения, и сунул монеты в кожаный мешочек, который дал гоблин. — А теперь, — сказал Хагрид, выходя из банка, — тебе нужно обзавестись формой. Мадам Малкин — лучшая. Я оставлю тебя там ненадолго, мне нужно… кое-что купить. Встретимся через час, идёт? — Идёт, — кивнул Гарри. Он знал, что Хагрид пошёл за «тем самым», о котором говорил гоблину. Мать шепнула ему, что это связано с философским камнем — каким-то артефактом, который Дамблдор прячет от злых сил. Гарри не придал этому значения. Пока не его уровень. Он вошёл в лавку Мадам Малкин, позволил пожилой ведьме измерить его рост, длину рук и обхват талии, и уже через пятнадцать минут вышел на улицу с заказом на три комплекта школьной формы. А потом он услышал голос матери. «Гарольд. У меня есть для тебя подарок. В честь твоего дня рождения». — Подарок? — Гарри замер посреди улицы. — Какой? «Иди в лавку в конце переулка. Ту, что с синей вывеской. Не спрашивай продавца ни о чём. Просто возьми то, что лежит на прилавке». Гарри пошёл. Он миновал лавку с мётлами, магазин с котлами, витрину, полную кричащих мандрагор. В конце улицы, там, где Косой переулок сужался в маленький, почти незаметный проход, стояла лавка с синей вывеской. «Серебро и Золото. Ювелирная лавка. С 1683 года». Гарри толкнул дверь. Внутри было тихо, темно и пахло ладаном. Стеклянные витрины тянулись вдоль стен, и в каждой лежали украшения — браслеты из червлёного золота, колье с рубинами, кольца с такими крупными бриллиантами, что их хватило бы на целое состояние. Но Гарри смотрел не на них. Он смотрел на продавца. Старик за прилавком сидел неподвижно, с пустыми, остекленевшими глазами. Его руки лежали на столешнице, сложенные, как у спящего. Он не дышал. Вернее, дышал, но так медленно, что Гарри пришлось присмотреться, чтобы заметить движение грудной клетки. «Он в гипнозе», — объяснила мать. — «Я усыпила его на время. Не бойся. Он проснётся через несколько минут и ничего не вспомнит». На прилавке, прямо перед продавцом, лежала маленькая бархатная коробка. Чёрная. С серебряной застёжкой. Гарри взял её в руки. Коробка была тёплой — не от солнца, а от какой-то внутренней, живой теплоты. Он открыл застёжку, поднял крышку и замер. Внутри, на чёрном бархате, лежали две серьги. Первая была сделана из тусклого, почти чёрного серебра. Она изображала крошечный череп — не страшный, не гротескный, а почти элегантный. Череп висел на трёх тонких косточках, соединённых в вершине в маленькое кольцо для крепления. Косточки были такими изящными, что казались вручную вырезаными. Вторая серьга была совсем другой. Змея — тонкая, гибкая — обвивалась вокруг ветки дерева с несколькими листьями. Змея была серебряной, а ветка — золотой, с крошечными изумрудами вместо листьев. Глаза змеи были двумя чёрными точками — Гарри показалось, что это обсидиан. — Мама… — прошептал он. — Они прекрасны. «Череп — символ моей природы. Три косточки означают три дара, которые я даю своим детям: Плащ, Камень и Бузиновую палочку. Ты получишь их, когда будешь готов». — А змея? «Змея — это ты. И твой отец. И твоя судьба. Она обвивается вокруг древа жизни, потому что ты будешь тем, кто свяжет смерть и жизнь в один узел. Надень их». Гарри посмотрел на серьги. У него не было проколотых ушей. Он никогда не думал о таких вещах. Но сейчас, держа в руках этот подарок, он вдруг понял, что хочет носить их. Хочет, чтобы они стали частью его. — Как я их надену? «Просто пожелай. Как ты желал изменить свои пальцы в чулане. Твоё тело слушается тебя, Гарольд. Ты — метаморф. Ты можешь изменить в себе всё, что захочешь. Даже то, что другим кажется неизменным». Гарри закрыл глаза. Он представил, что его уши — не просто уши. Они — холст. И на этом холсте должно появиться два маленьких отверстия. Он пожелал этого — не как надежду, а как приказ. Кожа на мочках ушей потеплела. Гарри открыл глаза, поднёс руку к левому уху и провёл пальцем по мочке. Там было маленькое, идеально ровное отверстие. Кровь не шла. Боль прошла за долю секунды. Он вдел серьгу с черепом. Потом — правую мочку. Змея, обвивающая ветку. Серьги были лёгкими, почти невесомыми, но Гарри чувствовал их — как чувствовал руну на ладони. Они вибрировали на грани восприятия, тихо, едва слышно. «Череп защитит тебя от магии разума. Никто не сможет читать твои мысли или приказывать тебе, пока ты носишь его». — А змея? «Змея — связь со мной. Где бы ты ни был, я смогу говорить с тобой. Даже сквозь стены, даже сквозь миры. Ты никогда не будешь один, Гарольд». Гарри провёл пальцами по серьгам, и впервые за долгое время улыбнулся — не холодно, не расчётливо, а тепло. По-настоящему. — Спасибо, мама. «С днём рождения, сын». Продавец за прилавком вздрогнул, моргнул и посмотрел на Гарри с недоумением. — Молодой человек… вы… вы что-то хотели? — Нет, — сказал Гарри, пряча коробку в карман. — Я уже получил, что хотел. Он вышел из лавки, и серёжки тихо звякнули на ветру. Хагрид ждал его у входа в «Сладкое Королевство», сжимая в руках мороженое, которое таяло быстрее, чем он его ел. — Где ты был? — спросил великан, вытирая подбородок. — Я тебя обыскался. — Заходил в одну лавку, — ответил Гарри. — Покупал подарок себе на день рождения. Хагрид посмотрел на серьги в ушах Гарри и улыбнулся. — Красивые. Тебе идёт. Твоя мать… ну, Лили… она тоже любила украшения. Носила странную тиару на свадьбе. Все говорили, что это безвкусица, но она была счастлива. Гарри ничего не ответил. Он знал, что Лили не была его матерью. Но в этот момент он понял, что это не важно. Лили любила его. Джеймс умер за него. Они заслужили, чтобы их помнили. — Хагрид, — сказал Гарри, глядя на толпу магов, снующих по Косому переулку. — А что такое Хогвартс? Вы расскажете мне по дороге? Хагрид расплылся в улыбке. — Ещё как расскажу! Садись, Гарри, у нас есть ещё полдня. Я покажу тебе лучшую школу магии в мире! Гарри сел на скамейку рядом с великаном и приготовился слушать. Но краем глаза он смотрел на своё отражение в витрине — мальчика с чёрными кудрями, собранными в гульку, с тонкими серьгами в ушах, с зелёными глазами, в которых горел холодный, древний огонь.