I Guess Time Just Makes Fools of Us All

Most of us old men die at the firing line

Just waiting for our number to be called

I guess time just makes fools of us all

— Добрый день! — поздоровалась администратор — уставшая женщина с бесцветным лицом, дежурной улыбкой и пустым взглядом. Сан перехватил объёмную спортивную сумку другой рукой, размял затёкшие от хвата пальцы и в ответ лишь кивнул. Едва ли этот день можно было назвать добрым, впрочем, как и любой другой день после его возвращения. — Напомните Ваши фамилию и имя, — администратор если и обиделась на грубоватое приветствие, то виду не подала: продолжила улыбаться улыбкой, выверенной как по линейке — не натянутой, но и не слишком яркой. Всё же характер заведения не располагал к чрезмерной экспрессии. — Чхве Сан, — собственное имя звучало до ужаса непривычно, но теперь с ним нужно будет свыкаться по-новой. Администратор защёлкала клавиатурой и мышью. Сан воспользовался этой заминкой, чтобы изучить интерьер. Лобби медицинского центра «Amor Fati» было похоже на лобби любого другого медицинского центра, но всё же что-то разительно отличало его от остальных. Не внешне, осязаемо, а невидимо, подсознательно. Это чувствовалось в воздухе, разряженном не столько из-за высоты или влажности, сколько из-за неясного предвкушения — убойного коктейля из отчаяния и надежды. Сан внимательно осмотрел серую стойку ресепшена, белые стены, длинные лампы на потолке и бетонного цвета ковролин в поисках ответа на вопрос, что же именно послужило причиной одолевшего его настроения, но мелочи никак не хотели складываться в единое целое. Он был в тупике. Он был на грани. — Вот и Вы, — заметила администратор, но Сан не спешил оборачиваться на неё. Он всё пытался разглядеть за стеклянными дверьми, уходящими в боковые крылья здания, хоть какое-то движение, но так никого и не смог приметить. В этом, пожалуй, и было разительное отличие: если в обычных центрах повсюду — у здания, в лобби, в коридорах — кипела жизнь, то «Amor Fati» словно бы вымер. — Одну секундочку, сейчас распечатаю всю необходимую информацию. — А где все… — поинтересовался Сан, и затем зачем-то добавил: — люди? Он и сам не понял, к чему было это уточнение и почему именно оно. Не «пациенты», не «больные», а именно «люди», словно здесь могло обитать нечто нечеловеческое. Это казалось глупостью: Сан был прагматиком и не привык слепо вверяться интуиции. Однако помимо прочего он был вояжёром и не понаслышке знал, насколько сильно люди всё ещё подвластны животным инстинктам. Особенно страху. — Ах, люди, — администратор неосознанно подхватила это обращение. — Наши постояльцы — мы здесь называем их постояльцами — сейчас на обеде. Там же и большая часть обслуживающего персонала. Для обеспечения максимального… комфорта. Она немного запнулась в конце, и Сан без труда догадался, что именно имелось в виду. Как бы верха ни пытались подавать пребывание в «Amor Fati» под соусом «ретрита» для отставных вояжёров, всё это было не более чем элитной психушкой. И Сан был в ней вовсе не постояльцем, а очередным слетевшим с катушек пациентом. Шум активировавшегося принтера прервал повисшую между ними неловкую паузу. — Вот, — администратор собрала пахнущие чернилами листы в стопку, чиркнула ручкой в паре мест и передала их Сану вместе с ручкой. — Распишитесь в отмеченных окошках пожалуйста. Сан, не выпуская сумки из рук, взял ручку и не глядя оставил подпись. Не было смысла вчитываться в условия контракта или что там ему подсунула администратор. Глава отдела чётко дал понять: лечение в «Amor Fati» было добровольно-принудительной процедурой. — Отлично, — администратор забрала бумаги, сложила их в отдельную папку и, поставив печать, убрала в массивный несгораемый шкаф. — Добро пожаловать в «Amor Fati», Сан-щи. Сан хмыкнул: было странно слышать это обращение вместо привычного «агент 107» или насмешливого «лаборантик». Но всё лучше, чем Дэвид — имя из другой жизни, о которой так хотелось поскорее забыть. — Теперь я позову ассистента, — администратор нажала на какую-то кнопку, которая коротко пикнула, — и он отведёт Вас в номер, а также подробнее расскажет о работе центра. Уверена, Вы быстро у нас освоитесь и уже через пару месяцев пойдёте на поправку. Она снова улыбнулась чётко выверенной улыбкой, не касавшейся глаз, и погрузилась в заполнение форм на компьютере так, словно Сана для неё больше не существовало.

***

The simulation cartridge for City Life '09

Is pretty tricky to come by

Village coffee mornings with not long since retired spies

Now, that's my idea of a good time

Раньше путешествия во времени казались несбыточной мечтой, такой же, как и освоение космоса, однако прогресс шёл семимильными шагами, и обе мечты стали явью. Только если астронавты были национальными героями и часто находились в поле зрения журналистов, то вояжёры считались козлами отпущения и не афишировали свою деятельность. Впрочем, может, оно и к лучшему. Чем меньше людей знало о возможности межвременного перемещения, тем меньше была вероятность возникновения новых социально-политических столкновений, предотвращать которые и являлось целью вояжёров. Центральное Аналитическое Бюро Предупреждения Катастроф (или, как прозвали его сами агенты, Великий Калькулятор) занималось ровно тем, что и следовало из названия — анализировало и предотвращало наступление войн, революций, катаклизмов, но не грядущих, а уже случившихся. Мировые войны, кровавые свержения политических режимов, стихийные бедствия былых лет — все они подвергались тщательному разбору и поиску вероятных, более благоприятных исходов развития событий. Каждый ход просчитывался до малейшей детали, от опущенного ни к месту слова до неподобающего жеста, и на основе исходных и гипотетических данных выводился идеальный путь предотвращения катастрофы. Это было кропотливой, тягомотной работой, которая могла занять годы, а то и десятилетия. Не меньше времени отнимала подготовка и внедрение вояжёров. Агенты высшего ранга, они приступали к тренировкам с раннего возраста и «затачивались» специально под операцию: учили не только язык и культурные особенности, но подгоняли себя под реалии эпохи. На время операции они становились другими людьми, интегрировались в общество прошлого и разыгрывали роли ещё более филигранно, чем самые искусные актёры. Иногда операция длилась меньше дня, иногда могла затянуться на пару лет, но она всегда стоила свеч, ведь на кону стояли миллионы человеческих жизней и светлое будущее. Правда, возвращаясь в будущее, многие вояжёры сталкивались с очевидными проблемами. Они, бóльшую часть жизни прожившие в чужом амплуа, побывавшие в другом времени, подверженные бешеному эмоциональному давлению, просто не могли найти себе места в своём мире. Как следствие — дереализация, расстройство личности, депрессия, суицид. Великий Калькулятор, однако, и это просчитал наперёд, так что Агентство заблаговременно отстроило специальный комплекс по адаптации вояжёров с нарочито пафосным названием «Amor Fati». «Полюби свою судьбу». Пока ассистент — долговязый, лохматый парнишка чуть помладше Сана — с упоением рассказывал о многозначности философской концепции, имя которой носил центр, тот лениво просматривал таблицу с распорядком дня, расписанным буквально по минутам. Подъём, утренние процедуры, завтрак, коллективная прогулка, встреча с психологом, обед… всё это больше напоминало расписание заключённого, нежели свободного человека. Хотя, если подумать, чем, если не тюрьмой, была «Amor Fati» для совершившего фатальную ошибку Сана? Благоустроенной, по-своему уютной, но всё же тюрьмой. — Может, у Вас есть какие-то вопросы, Сан-щи? — ассистент, приметив, что постоялец не был заинтересован рассказом, решил сменить тему. — Да, — Сан отложил расписание на журнальный столик своей палаты — или, как здесь принято было говорить, — номера, достал из внутреннего кармана джинсовки помятую этикетку сигарет и, завернув в купюру, протянул её ассистенту. — Сможешь добыть мне блок? Именно таких, а не этих гадких нынешних пыхалок. Ассистент на мгновение растерялся, осмотрелся по сторонам (Сан сделал себе пометку проверить номер на наличие камер и жучков), но всё же принял взятку и спрятал под халат. — Мы в нашем центре не поощряем курение. — Конечно, — Сан мазнул взглядом по бейджику на груди ассистента, — Ларри. Я понимаю. Он улыбнулся, кажется, впервые за последние пару дней, и от этого с непривычки свело уголки губ. Ларри кивнул и неуверенно улыбнулся в ответ, затем встрепенулся и вручил Сану папку, которую всё это время прижимал к животу. — Сегодня у Вас свободное расписание, а с завтрашнего дня в послеобеденное время начинается терапия. Ваш специалист — доктор Маргарет Джейн Джонс. Она имеет большой опыт в работе… — Спасибо, Ларри. Сан отложил папку на стол к остальным бумагам, изучение которых решил оставить на потом, и указал на дверь. Ларри, пусть и не смог скрыть смущения, замолк, поправил воротник халата и двинулся к выходу. — Наберите 06, если Вам понадобится моя помощь, — добавил он, прикрывая за собой дверь. Утвердительного кивка Сана он уже не увидел. Сан протяжно выдохнул и принялся растирать покрасневшие глаза. Только оставшись один на один с собой, он понял, насколько сильно на самом деле устал. С момента возвращения и до настоящего дня он усиленно делал вид, что держится, что сложившаяся ситуация не сломала его, но сейчас, когда не перед кем было притворяться, груз вины упал на его плечи разом, похоронив под многотонным весом. Сколько бы его ни убеждали, что даже Великий Калькулятор был не идеален и очень редко, но всё же допускал просчёты, сколько бы коллеги ни твердили, что у них было ничтожно мало времени на подготовку такой сложной операции, он понимал — проблема была ни в расчётах и не в ресурсах. Проблема была в человеческой природе. Он запретил себе думать об этом, но вновь и вновь возвращался к тем же мучительным мыслям. О том, что струсил. О том, что не смог вовремя оказаться рядом. О том, что поддался чувствам, когда нужно было проявить хладнокровие. — Прекрати, — Сан тряхнул головой и ударил себя по щеке раз, затем второй, третий, до красноты и зуда, — прекрати, прекрати. Это была проблема Дэвида — не его проблема. Пора было раз и навсегда покончить с прошлой личностью, чтобы начать жизнь заново, иначе он так и останется заложником неудачника-«лаборантика», пустившего под откос судьбу всего человечества. Чтобы немного отстраниться, Сан нашёл в боковом кармане сумки помятую пачку Kool. Это было маленьким сентиментальным сувениром, который он позволил себе взять в память о профессоре Роберте. Теперь каждая сигарета горчила на языке не только табаком, но привкусом мечтательных разговоров и разбившихся вдребезги надежд. Сан отдёрнул тяжёлые синтетические шторы, открыв проход на балкон, и негромко хмыкнул, когда заметил, что тот был огорожен сеткой, с виду похожей на москитную. Только присмотревшись повнимательней и проверив её на прочность, Сан понял, что защищала она вовсе не от насекомых, а от необдуманных порывов. Видно, прецеденты здесь были. Он, впрочем, сводить счёты с жизнью пока не планировал, так что принял такие меры предосторожности как данность и прикурил сигарету. Когда вкус табака и ментола, смешавшись во рту, проник и осел в лёгких, он вздохнул с некоторой долей облегчения. Вокруг стояла привычная загородная тишина. Ветер шуршал листьями по плацу под окнами, где-то вдалеке журчал фонтан или ключ, а из леса доносились редкие перекрикивания птиц. Сан прикрыл глаза и попытался хоть на пару минут, что тлела сигарета, отключиться от внешнего и внутреннего мира, как слева вдруг послышался щелчок зажигалки. Он тут же открыл глаза и подошёл к краю ограждению, чтобы заглянуть за перегородку, отделявшую его от соседнего балкона. Развалившись в плетёном кресле, закинув длинные ноги на ограждение и прокручивая на пальце массивный перстень, сидел молодой мужчина. Одетый не по осенней погоде — в пыльно-серые льняные поло и бермуды — в авиаторах и с толстой сигарой в руке, он, казалось, не вписывался ни в это место, ни в это время. Куда больше ему бы подошли жаркая Мексика или страстная Куба. Да, подумал Сан, именно там этот незнакомец, с его выжженными солнцем тёмно-русыми волосами и блуждающей по лицу кошачьей улыбкой, и принадлежал. Сложно было сказать, в какой именно момент Сан подпал под его пленительные чары: когда он начал водить сигарой как дирижёр палочкой, когда тонкий дымок стал танцевать дикой змеёй или когда молчание разрезал звонкий голос. «Yo soy un hombre sincero de donde crece la palma, y antes de morirme quiero echar mis versos del alma.…» Незнакомец откинул голову на высокую спинку кресла, отчего авиаторы спали на лоб. Сан замер. Пристальный взгляд глаз, обрамлённых тёмными мешками, был направлен прямо на него. «Guantanamera Guajira guantanamera Guantanamera Guajira guantanamera…» Песня прервалась: незнакомец медленно затянулся и, немного задержав во рту, наслаждаясь вкусом табака, выпустил облако густого белого дыма. — No se puede fumar aquí. — A? Незнакомец сделал ещё затяжку и указал сигарой себе за спину. Там, на стене возле балконной двери, висела табличка с перечёркнутой сигаретой. — Но ты сам куришь! — возмутился Сан, но незнакомец лишь покачал головой и стряхнул пепел в импровизированную пепельницу, сделанную из банки кофе. — Es un buen puro cubano, pequeñito. Стоило ожидать, что в международном медицинском центре можно было в любой момент напороться на иностранца. И пусть Сан не блистал обширными познаниями в области языков, без труда распознал испанский и даже попытался связать на нём пару слов: — No hablo español, amigo… ферштейн? Так что давай, mudarse отсюда… Незнакомец, видно, нашёл этот ответ уморительным, и выдавил из себя пару утробных смешков. — Новенький, да? — спросил он с лёгким испанским акцентом. — Так ты всё-таки говоришь по-английски, — Сан хмыкнул и хотел было затянуться, но сигарета успела догореть до фильтра. Он втёр её в каменное ограждение и, не зная, чем занять руки, сложил их на груди. — Ну допустим новенький. Сан не хотел звучать грубо, но важно было сразу дать понять, что такого рода языковые шутки он над собой не терпел. — Не волнуйся, тебе здесь понравится, — незнакомец раскинулся на кресле с таким видом, будто отдыхал на фешенебельном курорте, а в психушке где-то у чёрта на рогах. — Свежий воздух, физическая активность, шведский стол, настолки по вечерам. Одно плохо: отбой по расписанию. — Прям каникулы строгого режима, — съязвил Сан, закатив глаза. Незнакомец на это улыбнулся и, сунув сигару в рот, протянул освободившуюся руку для пожатия. — Юнхо. — Чхве Сан, — и вновь в имени чувствовалось слишком много инородности. Чтобы хоть как-то сгладить её, Сан поспешно пожал руку и исправился: — Просто Сан. Уголок губ Юнхо дёрнулся, взгляд стал пристальнее. — Недавно с миссии? — поинтересовался тот, не ослабляя хвата. Сан насторожился и попытался вырвать вспотевшую ладонь, но Юнхо держал крепко, сжимал почти до боли. — С чего ты взял? — Имя. Ты к нему ещё не привык. Резонность этого довода было просто нечем крыть, Сан это понимал, но всё равно как-то стыдливо опустил глаза на их сцепленные руки. — Кого из психологов тебе назначили? Юнхо наконец разорвал пожатие и перехватил сигару. На одном из пальцев сверкнул перстень — золотой или позолоченный, с крупным красным гранатом. — Доктора Джонс, — не было смысла скрывать эту информацию: постояльцы «Amor Fati» наверняка знали всё об анамнезе, диагнозах и траектории лечения друг друга. — Мэгги? — переспросил Юнхо и тут же кивнул самому себе. — Не повезло. — Почему? С ней что-то не так? С лица Юнхо не сходила улыбка, которую Сан никак не мог распознать. Нельзя было сказать, что она была надменная, менторская. Юнхо пусть и выглядел старше и явно давненько обосновался в «Amor Fati», не спешил устанавливать привычную в их кругах дедовщину. Однако и назвать эту улыбку искренней и приязненной Сан не взялся. Было в ней что-то загадочное, но не непостижимое, а скорее тщательно сокрытое. Была в ней тайна, которую хотелось разгадать, даже если себе на беду. — С ней-то всё в порядке, а вот с тобой, судя по всему, нет, — улыбка исчезла, когда Юнхо в очередной раз затянулся. — Мэгги работает с самыми отбитыми психами. Как Саид, например. — Что случилось с Саидом? Не то чтобы Сану было дело до Саида или кого-либо ещё из постояльцев, но он всё же решил уточнить. Пора привыкать к тому, что скоро разговоры станут единственным досугом, который он сможет себе позволить, и лучше было сразу понять, с кем стоило заводить знакомство, а кого следовало избегать. — Его до сих пор преследуют кошмары из той жизни. Персия, чёрное золото, «Буря в пустыне», сам понимаешь. Сан понимал. Конец двадцатого века ознаменовался множеством локальных военных конфликтов на Востоке. Кровожадные и кровопролитные, они унесли множество жизней и разрушили множество судеб. Великий Калькулятор предпринял несколько операций по изменению хода боевых действий и мирному разрешению конфликтов, но цена у них была крайне высока. Кто-то счёл бы это было кощунством, но Сан считал, что лучшая награда для вояжёров из тех мест — вовсе не жизнь в «Amor Fati», а быстрая и безболезненная смерть. И, видимо, считал не зря. — Итак, с чего бы они отправили тебя к Мэгги? — Юнхо отложил сигару на край пепельницы и закинул руки за голову. — Припадки? Шиза? Суицидальные мыслишки? Сан какое-то время молчал, пережёвывая поставленный ему диагноз как липнущую к нёбу жвачку. — ПТСР. — Всего-то? — Юнхо повёл бровью и слегка подался вперёд, будто хотел лучше расслышать. — Откуда ты, pequeñito? И вновь Сан не сразу смог выдать ответ, на этот раз потому, что горло сковал болезненный спазм. Любое напоминание о том, что произошло, вызывало в нём прилив отчаяния и жалости к самому себе. Жалость эта была, однако, совсем не заслуженной. Жалеть впору было вовсе не себя, а человечество, которое он не смог уберечь по собственной глупости. — «Оппи». Юнхо понимающе кивнул. В воздухе на пару минут повисло молчание. — Знаешь, — вдруг начал он, — некоторые события даже Великий Калькулятор не в силах просчитать. Это было одним из них. Взяв почти потухшую сигару, Юнхо раскурил её и, прикрыв глаза, стал время от времени затягиваться. Сан не знал, как реагировать на эти слова. Они должны были послужить утешением, но почему-то вызывали неловкость. Юнхо пытался его оправдать так, будто провал операции был чем-то вроде проигранного матча или заваленного экзамена. И, что хуже всего, этим оправданием Юнхо попал точно в цель. Сан ведь и сам малодушно пытался убедить себя, что если он совершил ошибку, то такова была судьба, правда, верил в свои же доводы с трудом. Рука потянулась к карману, где лежали сигареты, но Сан одёрнул себя и, чтобы отвлечься от желания поддаться вредной привычке, переключил внимание на Юнхо. — Почему же ты здесь? — Юнхо приоткрыл один глаз и промычал, требуя пояснить, но Сан знал, что тот и без этого всё понял. Юнхо вызывал если не интерес, то любопытство. Он казался слишком нормальным для такого места, как «Amor Fati»: не запинался при разговоре, контролировал движения и экспрессию, имел ясный взгляд. Совсем не таким рисовался портрет среднестатистического отставного вояжёра, и Сан хотел выяснить, что именно стояло за этим фасадом подчёркнутой лености — глубокая травма или тонкий расчёт. — Разве это не клиника для психов вроде Саида и лузеров вроде меня? — он вперился в Юнхо глазами, приготовившись считать малейшее изменение в позе и выражении лица. — Так кто ты? — Знаешь, как говорил команданте? «Si estás cansado, descansa». Вот я и отдыхаю… — Юнхо закрыл глаз и коротко усмехнулся. — Для кого-то «Amor Fati» — путь к избавлению, для кого-то — паноптикум, для меня же — просто роскошный отель. Это многое ставило на свои места. Многое, но далеко не всё. Летний наряд, испанский акцент, пристрастие к сигарам, а не сигаретам, цитата Че Гевары отсылали к одной из самых успешных операций последних лет, в результате которого была предотвращена ядерная война между Штатами и Союзом. Вояжёры, участвовавшие в этой миссии, были награждены особыми знаками отличия и получили пожизненный пансион от мирового правительства. Если Юнхо и правда был частью проекта «Cuba Libre», то почему оказался здесь, среди душевнобольных ветеранов, а не на Майорке или Бали, где, Сан знал, у Великого Калькулятора были специально оборудованные курорты? — Они делают вид, что дают нам выбор, — Юнхо успел предупредить вопрос Сана, — но выбора нет, Сан-и. Так что просто расслабься и и воспринимай это место как своеобразный санаторий. Он затушил сигару, отставил пепельницу под кресло, поднялся, потянулся до смачного хруста костей и проследовал к балконной двери. Правда, перед самым уходом добавил: — Бросал бы ты курить эту гадость. Приходи вечерком — угощу тебя отменной кубинской витолой.

***

Tell me where you're feeling lonely

You're not on your own

When you wanna fall in on me

Just let go, the stress goes

И Сан пришёл. Тем же вечером. На следующий день. Через неделю. Сначала он приходил из скуки. Коротать время в компании Юнхо было куда интереснее, чем торчать с придурковатыми ветеранами в общем холле, смотреть мыльные оперы по кабельному или играть в тягомотные настолки. Затем из любопытства. У Юнхо имелось, кажется, нескончаемое количество историй о Кубе шестидесятых годов. Затем из нужды. Нужды видеть и слышать, быть рядом и просто дышать одним воздухом. Сан до последнего не хотел признаваться себе в этом, но, кажется, он влюбился в Юнхо. В мечтательную улыбку, в ясный взгляд карих глаз, в заразительный смех, во впитавшийся в кожу и одежду запах кубинского табака. Но ещё Сан влюбился в ту реальность. В прошлое, которое подходило Юнхо куда больше, чем настоящее и которое он никак не хотел отпускать. Доктор Джонс — Мэгги — на одном из сеансов как-то между делом заметила, что сложнее всего излечить тех вояжёров, кто отчаянно держатся за другую жизнь, и пусть имён не упомянула, имела в виду явно Юнхо. Сан, впрочем, не видел в этом ничего дурного. Он и сам проникся нежными чувствами к эпохе, которую с упоением и ностальгией описывал Юнхо. Он впитывал истории как губка, представлял места, события, людей так живо, будто видел их вживую. Он хотел видеть их вживую. Он хотел быть не случайным прохожим, но активным участником, хотел разделить каждое мгновение этого яркого карнавала с Юнхо. И однажды, пьяный от рома, который Ларри пронёс в центр за большую взятку, и близости, поддался порыву и рассказал об всём Юнхо. Сан тогда и подумать не мог, что в Юнхо окажется столько затаённой страсти. Он старался скрывать её, старался быть нежным, но она рвалась наружу, как дикий зверь рвался из клетки. Сан не боялся. Он жаждал её. Жаждал укротить и приручить. Только вот что-то сдерживало Юнхо, что-то укрытое глубоко в душе, погребённое в самом тёмном углу сознания. Сан всё пытался понять, что именно, и, на удивление, ответ нашёлся скорее, чем он думал. Юнхо в тот день был тише обычного. Замкнутее. Ушёл из комнаты Сана, которую они теперь делили на двоих, раньше времени. Нехотя здоровался с персоналом и постояльцами в столовой. Не отпускал шуток в сторону Мартина — шизофреника с параноидальным расстройством — на групповой терапии. Не просил переключить на спортивный канал, когда они собрались в кинозале. Но, что страннее всего, делал вид, что Сан для него никто. Это заметила и Мэгги. Она если не знала, то догадывалась о том, что между ними было, и на сеансе не преминула спросить, всё ли в порядке. Сан не знал, что отвечать; он был обеспокоен, и чтобы скрыть это, тут же перевёл тему. Он не мог дождаться отбоя, когда можно было пробраться в комнату Юнхо и поговорить начистоту, но предчувствовал, что этот разговор станет точкой невозврата. Чутьё не подвело Сана. Стоило только оказаться на балконе, Юнхо схватил его за руку, втащил в комнату, закрыл дверь и плотно задёрнул шторы. Сан хотел было поинтересоваться, что являлось причиной сегодняшних странностей, но Юнхо накрыл его рот ладонью и вытащил из кармана небольшой продолговатый предмет. Удивленный возглас застрял у Сана в горле, когда он наконец смог разглядеть в темноте, что именно Юнхо держал в руках. Хроникёр. То самое устройство, которое помогало вояжёрам перемещаться во времени. — Откуда это..? — спросил Сан, убрав ладонь от лица, но Юнхо притянул к себе и заставил замолчать короткими поцелуями. — Ты же сам сказал… — шептал он, отрываясь от губ и тут же припадая к ним своими. — Что хотел отправиться туда… Со мной… Что-то внутри забило тревогу, но, опоённый ласками Юнхо, его поцелуями и прикосновениями, Сан не мог мыслить здраво и лишь закивал в ответ. — Тебе понравится там… — Юнхо, не разрывая объятий, принялся набирать на хроникёре дату и координаты. — Ты всё увидишь своими глазами… Ты поймёшь… Что только там мы будем счастливы… Тихо щёлкнула и зажужжала спиралька внутри хроникёра. Сан зажмурился и вжался в грудь Юнхо. Временной скачок — не самая приятная процедура, сравнимая с поездкой на чёртовой карусели с ускорителями — но Сан готов был вынести его ещё раз, если это значило наконец осуществить мечту. Их общую мечту.

***

But I'm seeing the truth

Like I've never seen it before

I'm the shadow of a woman

That you can't ignore

Гавана, 1967 год Сан был… нет, вовсе не разочарован. Скорее просто расстроен. Гавана оказалась не такой, какой он её себе представлял. Не такой, какой рисовал её Юнхо. Раньше её называли Карибским Парижем за изящную архитектуру, бурную светскую жизнь и лёгкие нравы. Раньше. Теперь же, после пожара она была обычным провинциальным городком. Душным. Влажным. Отсталым. Разлагающимся. Роскошь колониальных усадеб меркла за развешанными тут и там милитаристскими плакатами, стиляги, одетые по последней моде, шли бок о бок с закутанными в тряпьё голодранцами, томные кубинские баллады мешались с безудержными «чёрными» песнями. Сан видел в этой эклектичном миксе определённый шарм, но не чувствовал себя в своей тарелке, не принадлежал ему так, как принадлежал Юнхо. Им повезло. Даже после смены режима Юнхо смог сохранить связи и продолжил вести образ жизни кубинского буржуа, к которому приобщил и Сана. Поначалу это было увлекательно. Вечеринки у бассейна их элитного жилого комплекса, закрытые показы знакомых режиссёров-декадентов, ночные прогулке на катерах под ритмы румбы. Однако всякий раз выходя на улицы после попоек и гулянок и видя там грязь и бедность, Сан ловил себя на том, что пирует во время чумы. И пусть Юнхо убеждал его, что это в порядке вещей, что эти люди сами обрекли себя на такое существование, у него сжималось сердце, а в голову закрадывалась мысль, что лучше бы они остались в «Amor Fati», в этом убогом месте, где у них не было ничего, кроме смутной надежды и друг друга. Но Юнхо был по-настоящему счастлив — и это было единственным, что держало Сана здесь. Он, оказавшись на Кубе, воспрял духом как изгнанник, вернувшийся на родину после долгих лет скитаний. Гавана была его всем, он был всем Гаваны. Румяный от солнца, блестящий от пота, пахнущий сигарами и морской солью, насквозь пропитавшийся духом эпохи, Юнхо стал ещё прекраснее, чем был когда-либо. За это городу можно было простить и его пошлую аляпистость, и присущий новому режиму брутализм, и хитрую расчётливость народа. Когда на Сана нападали лирические настроения, Юнхо повадился вывозить его на пустынный пляж, который стал для них островком безвременья и покоя. Сан любил эти поездки. Они были чем-то сродни побегу от их нереальной реальности, и чем дальше они уезжали, тем большего эффекта отчуждения удавалось достичь. В этот раз, правда, не в духе оказался вовсе не Сан, а Юнхо. Они крепко повздорили накануне поездки, и Сан думал было, что их маленькое приключение придётся отложить до лучших времён, но, встав пораньше, Юнхо принялся привычно начищать бока и без того сверкающего на солнце кабриолета, и Сан, приняв это как сигнал к действию, собрал всё необходимое к купанию и пикнику. По дороге они не разговаривали. Юнхо выкрутил колёсико громкости на максимум, чтобы радио перебивало шум ветра, и время от времени подпевал песням, а Сан молча наблюдал за этим, не зная, как лучше начать разговор. Он не до конца понимал, что вчера нашло на них обоих. Возможно, дело было в нестерпимой жаре, возможно, в ударившем в голове вине, возможно, в одолевшей его тоске, но он тогда жёстко осадил Юнхо. Сану было больно в этом сознаваться, но ласки Юнхо, игривые комплименты и жгучие поцелуи, начали казаться чрезмерными, нездоровыми. Та страсть, которую он так жаждал увидеть когда-то, вырвавшись на волю, вовсе не поддавалась дрессировке. Она норовила уничтожить, растерзать в клочья. Сан храбрился как мог, но вчера испытывал перед ней животный страх. Испытал страх перед человеком, которого любил. Он хотел бы верить, что всё это было лишь минутным помутнением, но что-то во взгляде Юнхо поменялось — и поменялось радикально. Правда, что именно, Сан пока так и не мог понять. Кабриолет начал снижать скорость и, мягко вписавшись в поворот, остановился у топливной колонки. Юнхо заглушил мотор, но радио выключать не стал. Видимо, понимал, что иначе Сан начнёт расспрос. — Подожди здесь, pequeñito, — прокричал Юнхо, хоть его слова едва удалось разобрать за взрывом духовых, и потянулся к Сану. Тот отпрянул, но Юнхо, кажется, лишь раззадорился: перехватил за подбородок, повернул к себе и, припав к щеке манерным поцелуем, прошептал одними губами: — ¿Sabes que te quiero? Юнхо не стал дожидаться ответа — выскочил из кабриолета, вставил топливный пистолет в бак и двинулся навстречу парню-заправщику. Сан следил за ним в зеркало заднего вида, пытаясь угадать в походке и жестах признаки нервного расстройства, но Юнхо выглядел как обычно. Даже слишком обычно. Сан вспомнил, как в первую встречу подумал о том же, о чрезмерной обычности, о том, что ничто в Юнхо не выдавало болезни или хотя бы отклонения. Он казался самым нормальным из пациентов «Amor Fati», только вот большинство постояльцев почему-то обходили его стороной и за глаза называли не иначе как «шизик», а персонал косо смотрел вслед и всегда держал одну руку в кармане, где, Сан знал, у них была наготове тревожная кнопка. Так что же? Что же на самом деле крылось за маской Юнхо? Юнхо поравнялся с заправщиком, кивнул в сторону кабриолета и показал один из излюбленных трюков: сжав ладонь в кулак, дунул в неё, и на раскрытой ладони появилась смятая купюра. Заправщик оказался поражён, правда, вовсе не трюком, а самим Юнхо. Он отступил назад, выпучил глаза, зашевелил губами и судорожно закачал головой, будто увидел призрака из прошлого. Сан убавил громкость и напряг слух, чтобы разобрать, что тот говорил. — Virgen María… Jeño. Юнхо хмыкнул и запустил руки в карманы льняных брюк, только вот сквозь тонкую ткань Сан разглядел судорожные движения пальцев, будто Юнхо хотел найти что-то, но никак не мог. — Te has equivocado, amigo, — заметил тот подчёркнуто расслабленно и, наконец нащупав что-то в кармане, крепко сжал в кулаке. Заправщик этого жеста не заметил. С ним того гляди готов был случиться припадок. Сан повидал достаточно контуженных в «Amor Fati», чтобы заблаговременно распознать первые признаки: тело вытянулось, застыло в неестественной позе, пальцы сгибались и разгибалась, словно он пытался поймать что-то мимолётное, губы задёргались как у ребёнка, что вот-вот разрыдается. — Eres tú, — он наконец выдавил из себя. — Еres esa chingada que arruinó la vida de mi hermana. Юнхо не успел отвернуться, замер на полпути — то ли от страшных слов, сорвавшихся с губ заправщика, то ли от того, что в этот самый момент встретился взглядом с растерянным Саном. А может, от всего сразу. — Elisa. ¿La recuerdas? Hijo de puta, ¿la recuerdas? Юнхо поспешно отвёл глаза, но Сан успел увидеть это: узнавание, страх и что-то ещё. Тёмное, зловещее, необличимое в слова. Больное. — Ella te quería, confiaba en ti. ¿Y tú? La deshonraste, la avergonzaste delante de toda la comunidad. La abandonaste. Юнхо опустил голову и начал медленно, шаг за шагом, будто по тонкому льду, двигаться к кабриолету. Сан метался взглядом между ним и заправщиком. Он не знал, что делать, но хуже того, он не знал, чего ожидать. Ему хотелось верить, что вся эта ситуация была всего лишь плохой шуткой судьбы, что им просто не посчастливилось наткнуться на полоумного парня, что тот по ошибке принял Юнхо за кого-то другого. Только вот чем пристальней Сан наблюдал за Юнхо, тем яснее видел. Он бежал вовсе не от гнева. Он бежал от правды. — ¡Estaba esperando un hijo! — всё не унимался заправщик, которого теперь начало потряхивать от истерики. — Un hijo tuyo. Y tú la mataste. A los dos. Юнхо застыл на месте на короткую секунду, развернулся и, выхватив из кармана небольшой нож, бросился на заправщика. — Нет! — крик вырвался из груди Сана, но Юнхо, кажется, не слышал. Он схватил растерявшегося заправщика за ворот рубашки и прижал нож к горлу. Заправщик издал отчаянный вопль, но когда в кожу впилось лезвие, выпустив наружу пару капелек крови, тут же замолк и застыл от страха. — ¡No sabes nada! — Остановись! Сан не выдержал: распахнул дверь и хотел уже было броситься разнимать их, но Юнхо приковал его к месту пронзительным взглядом и резким «Сидеть!». Затем, разорвав зрительный контакт, толкнул ослабшего заправщика на асфальт и вальяжно проследовал к кабриолету. Сан не спускал с Юнхо глаз, когда тот вынул топливный пистолет из бака, когда сел за руль, когда завёл кабриолет и выехал с заправки. Юнхо же смотрел куда угодно, только не на Сана. Его непосредственность была до того наигранной, что буквально трещала по швам, но он продолжал делать вид, что произошедшее было в порядке вещей. — Куда мы едем? — вопрос был излишним — Сан знал маршрут наизусть — но задал его просто для того, чтобы нарушить повисшее молчание. — На пляж. — На пляж? — Ты сам хотел, разве нет? — как бы Сан ни напрягал слух, он не мог распознать в голосе Юнхо ни намёка на злость или сожаление. Тон был ровным как расстилающееся перед ними плато. Только вот ирония была в том, что за ним прятались крутые скалы, охранявшие дикие пляжи. Сан боялся подумать, что же крылось за подчёркнутым спокойствием Юнхо. — После того, что случилось — мы и правда поедем туда? — он всё же сделал это — пошёл на провокацию, чтобы вывести на откровение, но Юнхо оставался непоколебим. — А что случилось? — Сам разве не понимаешь? Сан хотел бы, чтобы Юнхо оторвал взгляд от дороги, чтобы дал заглянуть в глаза и прочитать в них истину, однако в ответ получил лишь сухое «Нет». — Это правда? То, что он сказал? Юнхо промолчал, но Сан видел, как тот плотно сжал губы, будто пытался сдержать что-то в себе. Что-то, что никто из них не желал сейчас слышать. — Ты же знаешь, что это запрещено, — не унимался Сан. Он должен был узнать правду, даже если она будет чудовищно болезненной. — Запрещено вступать в отношения с людьми из прошлого. Запрещено заводить с ними детей. Запрещено калечить их, чёрт возьми! Кабриолет тряхнуло: Юнхо что есть силы вжал педаль тормоза в пол. — То, что между мной и тобой, тоже запрещено, — он продолжал смотреть прямо перед собой, игнорируя сигналы проезжавших мимо машин и пристальный взгляд Сана. — Скажешь, это не одно и то же? Сан прикрыл глаза и попытался вздохнуть, но грудь спёрло болезненным спазмом. Юнхо был отличным стрелком и точно знал, куда бить: одного прицельного аргумента хватило, чтобы сразить наповал. — Отвези меня, — Сан не смог сказал «домой», — назад. Юнхо ничего больше не сказал, лишь, вновь набрав скорость, сделал крутой вираж, перестроился на встречку и как ни в чём не бывало погнал кабриолет в город. Сан всё никак не мог восстановить дыхание. Много. Это было слишком много. И их настроения в последнее время, и судьбоносная встреча с заправщиком, и действия Юнхо, и его слова. Всё это было настолько на него не похоже, настолько чуждо — подумал было Сан, но одёрнул себя. А так ли много он на самом деле знал о Юнхо? Сан всё же нашёл в себе силы открыть глаза и посмотреть на Юнхо. Он видел этот словно бы выточенный из камня профиль сотни раз, но никогда не видел, что крылось за ним, что на самом деле было под маской encanto. Юнхо был не так-то прост. Он был первоклассным вояжёром, который предотвратил чёртову мировую войну. Сложно было представить, через какие испытания ему пришлось пройти прежде чем он оказался на миссии, и ещё сложнее — с каким эмоциональным грузом он с неё вернулся. Кто, как не Сан, знал, каково это — когда от тебя зависит судьба не просто народа или страны, а всего человечества. Кто, как не Сан, знал, каково это — быть среди людей, живущих без оглядки, и понимать, что твоя ошибка будет стоить жизни не только им, но и их потомкам. Кто, как не Сан, знал: худшее, что может сделать вояжёр, — это привязаться к человеку из прошлого. Их работа, как и работа любого другого спецагента, не терпела чувств, потому чаще всего они отыгрывали одиночек и тёмных лошадок. Такая роль выпала и Сану. Он был нелюдимым лаборантиком на побегушках у именитых учёных, одним из десятка жителей Лос-Аламоса, человеком себе на уме. Ему дорогого стоило поддерживать легенду о нелюдимости в этом сплочённом сообществе, где людей объединяло куда больше, чем общая идея. Жизнь в городке напоминала хождение по лезвию ножа: одно неверное слово, один неловкий жест мог повлиять на ход событий. Сану приходилось считаться с историей всякий раз, выходя на улицу, пересекаясь в общей столовой с коллегами и их семьями, но, хуже того, находясь в обществе профессора Роберта. Иногда он думал, что было бы проще, не знай он, что стало с гениальным Оппи после осознания разрушительной силы изобретения. Но он знал, и смешанное с жалостью сожаление не давало ему покоя. Это смешанное с жалостью сожаление его и погубило. Сан горько усмехнулся. А ведь он вновь наступил на те же грабли: опять привязался, но не к человеку из прошлого, а к такому же, как он, одиночке, застрявшему где-то между эпохами, и оказался настолько ослеплён своей влюблённостью, что не заметил бревна в глазу. Судьба Юнхо была преломлённым в кривом зеркале отражением его судьбы. Юнхо ведь совершил ту же ошибку. Он дал чувствам взять над собой верх, когда должен был оставаться хладнокровным, и обрёк на страдания не миллионы людей, но троих — возлюбленную, ребёнка и себя. И вот, пробежав по этому порочному кругу, они вернулись к исходной точке — к тому, от чего бежали. От самих себя. Мэгги была права: всё это время они держались за прошлое так отчаянно, потому что оно было для них всем. Оно было для них домом. Только вот теперь Сан понял, что оно было домом только для Юнхо, который заставил поверить в это его самого. Он писал Юнхо яркими красками, как и Гавану, но она была не более чем пёстрой декорацией, которая скрывала горькую истину. Юнхо был болен. Болен как прогоревший артист, лишившийся крова и живший лишь своим никому не нужным искусством. Сан стал для него музой, единственным зрителем и критиком, ради кого он затеял грандиозное представление, однако в финальном акте откуда не возьмись появился «бог из машины» и пустил всё под откос. Спектакль был на грани провала, но именно это помогло Сану прозреть: если он хотел спасти Юнхо, ему нужно было стать главным героем и взять всё в свои руки.

***

Si yo me voy y tu te quedas

Me voy llorando

Quiero que te recuerdes

Siempre en la vida, querida

Стоило кабриолету остановиться у входа в жилой комплекс, Сан выскочил наружу и чуть ли не бегом добрался до лифта. Юнхо, наоборот, не торопился. Перед тем, как двери лифта закрылись, Сан увидел, как тот, прокручивая сигару между пальцев, вальяжно шёл следом. Такая неспешность была на руку: времени, что Юнхо потратит на подъём по лестнице, хватит ровно на то, чтобы найти, что нужно. Оказавшись в квартире, Сан перво-наперво рванул в спальню, где в прикроватной тумбочке на крайний случай лежал АПС. Правда, под крайним случаем они имели в виду вторжение других вояжёров, но никак не противостояние друг другу. Взяв пистолет в руки, Сан с неудовольствием отметил, каким непривычным был хват на рукоятке, но всё же крепко сжал её и, спрятав руку за спиной, прошёл в прихожую. Юнхо показался на пороге парой минут позже и, похоже, не заподозрил неладного ровно до того момента, как Сан навёл на него дуло. — Где хроникёр? Юнхо хмыкнул, кинул ключи от кабриолета на полку у входа и проследовал навстречу Сану. Пришлось отступить в гостиную, держа его на мушке на безопасном расстоянии. — Зачем он тебе? — буднично поинтересовался Юнхо, кажется, совсем не беспокоясь о том, что был под прицелом, и принялся совершать извечный ритуал: взял сигарету, отрезал шапочку гильотиной, достал трофейную зажигалку в форме носорога, приготовил пепельницу и принялся раскуривать. Тогда, чтобы показать серьёзность своих намерений, Сан взвёл курок. — Вернуть нас домой. Он следил за передвижением Юнхо по гостиной так пристально, что от напряжения заболели глаза. — Это наш дом. Юнхо говорил так спокойно, так бесцветно, что Сан начинал терять терпение. В этом, вероятно, и заключалась особая тактика: вывести из себя, чтобы обезоружить и обезвредить. Сан запретил себе поддаваться. Он крепче сжал рукоятку и предпринял попытку вразумить: — Это не наш дом. И даже не твой. Это дом Хэньо. Замерев посреди гостиной, Юнхо медленно обернулся и наконец заглянул Сану в глаза. Сан не на шутку напрягся, усмотрев в его взгляде ту же непостижимую болезненность, что видел тогда на заправке. — Но я и есть он, — в голосе Юнхо промелькнуло сомнение. Он словно бы пытался убедить в этом не столько Сана, сколько себя. — Нет, Юнхо, — отрезал Сан, не давая ему уверовать в свою же ложь. — Нет. Сомнение как рукой сняло. Юнхо понял, что его подвели к грани, за которой лежала пропасть, и попытался выстроить оборону, чтобы не дать сбросить себя вниз. — Глупенький pequeñito, — он глубоко затянулся, выпустил душистый дым и, отвернувшись к стойке, налил себе немного рома. — Это ведь в него ты влюбился. С ним был всё это время. А что ты знаешь обо мне? Сан понимал: в этих словах было слишком много правды. До этого Юнхо и Хэньо были для него одним человеком, но сейчас, присмотревшись внимательно, он осознал, что они скорее были сиамскими близнецами, вынужденными делить тело на двоих. Разделение будет для них болезненным, но необходимым шагом, и операцию проводить придётся не иначе как Сану. — Так дай мне узнать тебя. Начать стоило с анестезии — неприятной процедуры, которая, тем не менее, должна была облегчить боль. — Чего ради? — Юнхо, ожидаемо, стал сопротивляться. Он выпил ром в пару глотков и закурил его сигарой. — Разве мы не счастливы здесь? — Ты счастлив здесь, а я счастлив рядом с тобой. Эти слова были уколом, с которым в кровь Юнхо начал примешиваться анестетический раствор, но он изо всех сил противлялся его действию и упрямо гнул свою линию: — И что предлагаешь? Вернуться в дурку, глотать таблетки и смотреть мелодрамы по телеку вместе с шизиками? Юнхо не рассчитал силы и, ударив бокалом по подносу, разбил его. В ладони остался кусок острого стекла, который он сжимал до того сильно, что из порезов, оставшихся от впившиеся в кожу осколков, стала стекать кровь. Боль нисколько не отрезвила Юнхо. Он с трудом сдерживал злость: его грудь ходила ходуном, а один кулак был сжат до побелевших костяшек, так что сигара сломалась на две части и упала, раскрошив на пол табак. Он сделал шаг навстречу Сану, ещё один, и ещё, готовясь напасть. Сан понял: было самое время доставать скальпель и начинать операцию. Он приставил пистолет к своему виску. Юнхо вздрогнул как восставший от кошмарного сна, и в его глазах отразилось болезненное осознание. Сану и самому было больно и страшно, даже сильнее, чем во время миссии, ведь на кону стояла не судьба миллионов неизвестных людей, а одного конкретного человека, которого он любил. — Я знаю, ты боишься потерять, — он постарался придать голосу уверенности и спокойствия, чтобы наверняка достучаться до Юнхо. — Но оставить не значит потерять. Не значит забыть. Позволь этой жизни быть воспоминанием, частью тебя, но всем тобой. Кажется, это сработало. По крайней мере, во взгляде Юнхо промелькнула яркая искорка, такая, какой Сан не видел раньше, его собственная, ничья иная. Сан приготовился нанести финальный порез — и он либо знаменует полное освобождение, либо станет фатальным. — Давай начнём всё с чистого листа. Там, где мы оба будем счастливы. Юнхо выпустил стакан из рук. Окровавленные осколки разлетелись по полу во все стороны так же, как и маска, за которой он прятался. В нём, однако, теплилось некоторое сомнение, и Сан прекрасно это понимал. — Даже если мы вернёмся, они не оставят это просто так. Мы преступники, Сан-и, и выбора у нас нет. — «Некоторые события даже Великий Калькулятор не в силах просчитать», — он приберёг эту фразу, как лечебный пластырь для раны. Поначалу кожа под ним будет жечься и покалывать, но потом боль медленно, но верно сойдёт на нет. — Что, если мы одно из них? Юнхо зажмурился и чуть закинул голову назад, но пару слезинок всё же вырвались из-под его век. Сан выдохнул с облегчением и опустил пистолет: операция прошла успешно. Теперь оставалось только дождаться, когда рана затянется, и Юнхо сможет адаптироваться к жизни без своего злосчастного сиамского близнеца. — Пора возвращаться домой, Юнхо. Сказав это, Сан почувствовал лёгкое покалывание в груди. Впервые слово «дом» обрело смысл, но не как физический объект или точка на карте, а как один-единственный человек, с котором хотелось провести остаток жизни вместе. Похоже, к такому же осознанию пришёл и Юнхо, только что-то всё ещё сдерживало его. Он вытер слёзы костяшками, но лишь сильнее размазал их по лицу вместе с кровью, и, тяжело вздохнув, направился к стойке с музыкальным проигрывателем. Сан напрягся и вернул палец на курок. Нельзя было исключать, что после такой сложной операции мог начаться рецидив. Юнхо, однако, не предпринимал никаких странных действий, просто достал из папки виниловых пластинок одну, в самой простой обложке, поместил диск в проигрыватель и запустил его. Гостиная взорвалась духовыми, за которыми вступил томный голос Арсенио Родригеса. «Si yo me voy y tu te quedas Me voy penando Si yo me voy y tu te quedas Me voy pensando» Юнхо махнул рукой как дирижёр, пританцовывая прошёл к серванту, заставленному фотографиями, статуэтками и посудой, открыл стеклянную дверцу и, открутив основание одного из подсвечников, достал хроникёр. Сан и подумать не мог, что всё это время устройство по сути было у него на виду. «Si te volveré a ver Si volveré otra vez» Юнхо прокрутил хроникёр в руке, огладил продолговатый корпус пальцем, подбросил в воздух. Сану совсем не понравилась эта небрежность в отношении с устройством, и он хотел было оговорить Юнхо, но тот заговорил первым: — Знаешь, я ведь любил Элизу, — Сан не сразу понял, о ком шла речь, но когда вспомнил всплывшее в разговоре с заправщиком имя, обратился в слух. В глазах Юнхо читалась необходимость высказаться, и кем был Сан, чтобы отказать ему. — Правда любил, и хотел быть с ней, но они запретили, отправили меня обратно, и я её потерял. А она подумала, Jesús, она подумала, что… — Юнхо осёкся и прокашлялся, будто фраза застряла у него в горле рыбной костью, но всё же смог продолжить: — Тебя я не хочу терять. Поэтому, — он опустил взгляд на хроникёр и испытывающе посмотрел на него в поисках ответа на очень важный из вопросов, — найди его — меня — и не дай совершить ошибку. — Но… — возразил Сан, осознав, к чему клонит Юнхо, но тот сократил расстояние между ними в пару широких шагов и приложил палец к губам. «Que no te he separado del corazón Y que aunque pase mucho, pero mucho tiempo De mi alma no se quita tu tierno amor Pobre corazón, pobre corazón» — Ты заслуживаешь лучшей версии меня, — Юнхо принялся задавать координаты в хроникёр, нежно поглаживая щёку Сана. — Той, что не знает того, что знаю я. Закончив с настройками, он, однако, не спешил отдавать устройство: отложил его в задний карман брюк, медленно, но уверенно забрал пистолет, который отбросил на ковер, и, сняв гранатовый перстень, надел на указательный палец Сана. — Te amo, Sannie, — Юнхо прижал сцепленные ладони к лицу, оставил поцелуй сначала на камне, потом на костяшках, и потянулся вперёд, чтобы прижаться губами к губам. — Я тебя люблю. И прежде чем Сан успел понять, что это было прощанием, Юнхо достал хроникёр, нажал на кнопку пуска, вложил в руки Сана и толкнул во временную яму.

***

Call me selfish but I'm doing what's right for my lovе

Call me greedy but I'm insecure of what could comе

Feed my paranoia cause you're stuck in my head

Сквозь закрытые веки ударил яркий естественный свет, лишь усилив головокружение после прыжка. Сан выставил руки в поисках опоры и шикнул от боли, когда кожу оцарапали шероховатости стены. Он дал головокружению уняться и открыл глаза, но тут же снова почувствовал тряску, только уже не из-за самого прыжка, а от осознания. Он вернулся. Вернулся в «Amor Fati». Вернулся к Юнхо. Но в «когда»? Чтобы это выяснить, Сан решил осмотреть номер. В глаза тут же бросились лежавшие на журнальном столике документы и предписания. Ровно на том месте, где он оставил их в день заселения. Буквально за пару минут до того, как он впервые встретил Юнхо. Сан верил и не верил, потому что есть мочи побежал на балкон и заглянул за перегородку, чтобы увидеть там его. Развалившись в плетёном кресле, закинув длинные ноги на ограждение и прокручивая на пальце массивный перстень, сидел Юнхо. Одетый не по осенней погоде — в пыльно-серые льняные поло и бермуды — в авиаторах и с толстой сигарой в руке, он, казалось, не вписывался ни в это место, ни в это время. Сан понимал, что уже тогда подпал под его пленительные чары: когда он начал водить сигарой как дирижёр палочкой, когда тонкий дымок стал танцевать дикой змеёй, когда тишину разрезал звонкий голос. — «Yo soy un hombre sincero de donde crece la palma…». — «…y antes de morirme quiero echar mis versos del alma…». Юнхо откинул голову на высокую спинку кресла, отчего авиаторы спали на лоб. Сан улыбнулся, нисколько не смутившись под пристальным взглядом глаз, обрамлённых тёмными мешками. — Может, угостишь сигарой…? — он так и не смог разделить страсть к сигарам, предпочитая им обычные сигареты, но в этот раз решил сейчас попросить закурить казалось самым лёгким способом завязать разговор. Его всё ещё потрясывало от осознания: перед ним был Юнхо, его и не его одновременно. Юнхо, которого Сан ещё мог спасти. Юнхо хмыкнул и потянулся к карману шорт, откуда достал портсигар — медный, с потёртостями, сколами и неаккуратной гравировкой инициалов JJ. Сан узнал его: несмотря на невзрачный вид, это был один из любимых портсигаров Юнхо, который он получил лично от Команданте. — ¡Aqui tiene! — он щёлкнул крышкой и протянул раскрытый портсигар. Сан взял сигару, достал из внутреннего кармашка портсигара гильотину, отрезал шапочку, пошарив по карманам лёгких брюк, нашёл зажигалку и прикурил сигару. Юнхо одобрительно кивнул на этот маленький ритуал и решил представиться: — Юнхо. Сунув сигару в рот, он протянул руку для пожатия, и Сан поспешно пожал её. — Сан. — ¡Encantado! — Юнхо перехватил сигару свободной рукой и выпустил дым. — Новенький? — Можно и так сказать, — Сан затянулся и, заметив, что Юнхо смотрел на перстень на пальце — точно такой же, как у него — спрятал руку в кармане брюк. Когда их взгляды встретились, стало ясно: Юнхо что-то понял. Понял, но ничего не сказал. Они расцепили пожатие и какое-то время молча курили: Юнхо — медленно, смакуя табак, Сан — немного нервно, торопливо, прокручивая в кармане хроникёр. Первым прервать тишину осмелился Юнхо: — Кого из– Он так и не успел закончить вопроса. Его вдруг передёрнуло так сильно, что сигара выпала из рук, а авиаторы сползли на нос. Сан сразу же напрягся и хотел было перепрыгнуть через перегородку и прийти на помощь, но Юнхо лишь усмехнулся, снял авиаторы и зацепил дужкой за ворот футболки, оставив висеть на шее. — Представляешь, потерял мысль, — признался он легкосердечно, как стоило признаваться давнему другу, а совсем не первому встречному. — Будто по мозгам что-то дало — и всё, забыл, что хотел сказать. Теперь передёрнуло уже Сана, не столько от боли, сколько от осознания. Он зажмурился и закинул голову назад, как-то сделал тот Юнхо, но также не смог удержать скупой слезы. — Эй, что с тобой, Сан-и? — поинтересовался этот Юнхо, и пришлось нагло соврать, потому что сказать правду Сан пока не был готов. — Крепкий табак. Юнхо поверил или сделал вид, что поверил: беззлобно хмыкнул, встал с кресла и, поравнявшись с перегородкой, подбадривающе похлопал Сана по плечу. — Ничего, — заверил он, говоря, кажется, совсем не про табак. — Ты привыкнешь. Сан прикусил губу, чтобы сдержать отчаянный крик, но всё же кивнул и пообещал себе и Юнхо, пусть даже тот не слышал: «Привыкну. Обязательно привыкну».