Тюльпаны для врага

Рассвет над перевалом не наступил — он прорезал небо, холодный и безжалостно ясный. Тучи разошлись, словно разорванный шёлк, и первые лучи, бледные, как лезвие куная, окрасили снежные гребни в розовое золото. Лагерь просыпался неохотно: шуршание сворачиваемой ткани, глухие удары кольев о мёрзлую землю, тихие голоса, ещё не успевшие согреться. Воздух звенел от мороза, пах дымом и хрустальной свежестью, что бывает только высоко в горах, где дыхание превращается в пар, а мысли — в лёд. Микото вышла из палатки, кутаясь в тяжёлый плащ Мадары. Ночь не принесла тепла: её собственный спальник давно промёрз, а тот, что принадлежал Тобираме, остался нетронутым, словно немой укор. Волосы, схваченные алой кандзаси, выбились из узла, щёки горели от ветра, а красные ногти мелькали, когда она поправляла высокий ворот. Герб Сенджу на спине был припорошен инеем — словно сама зима пыталась скрыть чужой знак. Она замерла у палатки, потягиваясь, разминая затёкшие плечи, и краем глаза заметила, как трое шиноби АНБУ, сворачивавшие лагерь, синхронно отвели взгляды. Не из страха. Из молчаливого признания, что рождается после боя, когда женщина стоит среди мужчин не как тень, а как клинок. Уголок её губ дрогнул. Она шагнула к костру. Тобирама уже стоял там. Карта в руках, лицо — маска из льда и расчёта. Но когда она появилась, его взгляд скользнул по ней: по чужому плащу, по растрёпанным прядям, по линии бёдер, обтянутых Учиховской тканью. Скулы едва заметно напряглись. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И в глубине его красных глаз, обычно холодных, как горный ручей, вспыхнуло что-то голодное, знакомое Микото до дрожи. Мадара подошёл с другой стороны, застёгивая хаори на ходу. Его плащ — тот, что сейчас грел Микото, — отсутствовал, но холод, казалось, не смел касаться его кожи. — Нужно двигаться на север, — произнёс он без предисловий. Голос низкий, уверенный, как удар меча о камень. — Кагуя отступили, но это передышка, не поражение. Они зализывают раны. Если дадим им время, вернутся с новой силой. Сейчас — наш момент. Закрепимся на верхнем перевале, пока они сломлены. — Нет, — ответил Тобирама, не отрывая глаз от карты. Голос ровный, без эмоций, но в нём звенела сталь. — Мы возвращаемся в Коноху. Отряд истощён. Раненым нужна помощь. Дальнейшее преследование — неоправданный риск. — Риск? — Мадара сощурился. — Ты предлагаешь подарить им инициативу? Дать выбрать время и место? Это не стратегия, Сенджу. Это страх. Или ты забыл, как выигрываются войны? Врага добивают, пока он бежит. — Это не война кланов, — Тобирама наконец поднял взгляд. — У нас приказ: разведка и возврат. Мы не знаем, что ждёт за перевалом. Не знаем численности, не знаем рельефа. Идти вслепую — самоубийство. — Самоубийство? — Мадара скрестил руки. — Я сходился с тобой в бою не раз. И ты никогда не называл самоубийством то, что могло принести победу. Что изменилось? Тактика? Или… — он кивнул в сторону Микото, — ты боишься за неё? Тобирама не повернул головы. Но пальцы сжали карту чуть сильнее. — Я оцениваю риски. Они слишком высоки. — Риски всегда высоки. На то мы и шиноби. — Мадара шагнул ближе. — Восточный склон. Обойдём основной проход, ударим с фланга. Если засада — уйдём. Если нет — закрепимся. Это разумно. Это по-нашему. — По-твоему, — поправил Тобирама. — Ты всегда предпочитал клин щиту. Но здесь не поле. Здесь узкая горловина, скалы, снег, в котором можно спрятать армию. Кагуя не отступили. Они заманивают. Я чувствую это. Ты поведёшь своих в западню? — Я хочу закончить начатое. — Я хочу вернуться с данными и ударить наверняка. Без спешки. Без лишних гробов. Микото слушала молча. Она знала этот спор — старый, как сам мир. Огонь и лёд. Импульс и расчёт. Оба правы. Оба слепы в своём упрямстве. Она шагнула вперёд. Плащ качнулся на плечах. Тобирама наконец посмотрел на неё — прямо, не отводя глаз. — Мадара прав, — сказала она. Голос спокойный, но в нём слышалась уверенность, что рождается в горниле боя. — Ты сам учил: нельзя давать врагу передышку. Уйдём сейчас — они вернутся через месяц. И всё повторится. Засада. Кровь. Потери. Только меня рядом не будет, чтобы вытащить тебя из-под вражеского оружия. А ты, как мы выяснили, имеешь дурную привычку подставляться, когда думаешь не о бое. — Я просчитался, — ровно ответил он. — Этого не повторится. — Конечно, не повторится. — Она усмехнулась, поправляя край плаща, и заметила, как его взгляд зацепился за движение. — Потому что теперь я здесь. И я не позволю тебе умереть. У меня на тебя планы, Сенджу. Забыл? — Помню. Но это не отменяет факта: идти на север сейчас — ошибка. Там ловушка. Я знаю. Я чувствую. — Он постучал пальцем по карте. — Узкий проход. Удар сверху — и нас перемелют. Снег, камни, кость. Как крыс в канаве. — Значит, обойдём. Как предложил Мадара. В чём проблема? — В том, что восточный склон — отвесная стена. Ты предлагаешь лезть по льду голыми руками? — Я предлагаю не стоять здесь до ночи. — Она скрестила руки. — Возвращайся с ранеными. Мы справимся сами. Учиха не отступают, когда враг бежит. Мы догоняем. — Вы справитесь сами? — Он прищурился. — Отряд Учиха. Без поддержки. Против Кагуя, которые только и ждут, чтобы вы сунулись в горловину? — Абсолютно. — Она встретила его взгляд. — Сомневаешься в нас? Мы выходили против вас на войне. Справимся и с ними. — На войне вас было больше. — А теперь у них есть я. — Она улыбнулась — хищно, легко. — И я, кажется, доказала вчера, что стою целого отряда. Или ты забыл? С удовольствием напомню. Он молчал. В его глазах боролись раздражение и уважение. Он медленно выдохнул. — Не забыл. Но это другое. — Конечно, другое. — Она шагнула ближе. Голос стал ниже, интимнее. — Всё, что касается меня, — другое. Ты сам говорил. Но знаешь, Сенджу? Нельзя вечно прятаться за картами и расчётами. Иногда нужно просто довериться. Мне. Мадаре. Себе. Или ты разучился? Он не ответил. В красных глазах мелькнула тень уязвимости, страх потери, — и тут же исчезло под ледяной маской. — Я доверяю фактам, — сказал он. — Факты говорят: идти сейчас — смерть. — А мои инстинкты говорят: сидеть здесь — ещё хуже. — Она пожала плечами. — Так что мы идём. С тобой или без. — Ты — моя жена, — его голос опустился, стал жёстче. — Твоё место — рядом. Я не отпущу тебя в горы с отрядом мужчин, которые смотрят на тебя так, будто ты — последний огонь в зиму. Она рассмеялась — коротко, резко. В смехе было больше яда, чем в клинке. — Во-первых, я жена по договору. Не разыгрывай оскорблённого супруга. Ты сам подписал эту бумагу ради клана. А во-вторых… — она шагнула ещё ближе, — если уж говорить о взглядах… меня могут хотеть все, на кого я посмотрю. Это не новость. Я Учиха. Я красива. Опасна. И знаю себе цену. Ты сам это говорил. — Говорил, — сжал он челюсти. — Я знаю, как они смотрят. Вчера. У костра. Когда Мадара накинул на тебя плащ, не спросив. Когда Иномаки травил свои шуточки. Они хотят тебя. И ты это знаешь. — Знаю. — Она улыбнулась — медленно, как кошка на солнце. — И что? Я не бегу к ним в спальники. В отличие от некоторых… — пауза, голос слаще мёда, — я не снимаю напряжение с первой встречной юбкой. Может, это ты торопишься в Коноху, Сенджу? Юки, наверное, ждёт. Постель остыла. Чай заварен. Сидит в лиловом кимоно и гадает: «Где мой господин? Неужели эта ужасная жена снова его задержала?» Тобирама замер. Красные глаза полыхнули. Челюсть сжалась. Иномаки поперхнулся, попивая воду из фляги. Хикару и Нагато переглянулись. Мадара хмыкнул. — Госпожа, — тихо произнёс Иномаки, вытирая рот, — вы сегодня в ударе. Прямое попадание. Нокаут. — Заткнись, Яманака. — Молчу. Но плащ Мадары вам к лицу. Почти так же, как плащ Сенджу. Хотя… плащ Сенджу сидит внушительнее. Как будто вы всегда его носили. — Иномаки! — вырвалось одновременно с уст супругов Сенджу. — Всё. Нем как рыба. Микото всё это время не отрывала взгляд от Тобирамы, смотря ему прямо в глаза. Он стоял, натянутый, как тетива. От него шёл жар — не от костра, от него самого. Ярость. Ревность. И под ними — голод, направленный только на неё. Мурашки пробежали по спине, несмотря на тяжёлый плащ. — Так что, муж? — голос стал мягче, почти ласковым, с язвительными нотками, — Идёшь с нами? Или бежишь к Юки? Выбор за тобой. Но если уйдёшь — проиграешь. Себе. Он смотрел, пытаясь что-то прочитать в её самодовольных глазах. — Я иду, — сказал он наконец. — Не потому, что ты заставила. А потому, что не отпущу тебя одну. — Конечно, не отпустишь. — Она улыбнулась, развернулась… и остановилась. — Кстати, Сенджу. Раз уж ты так уверен в засаде… давай заключим пари. Он насторожился. — Какое? — Если Учиха справятся без твоего отряда — ты мне должен желание. Любое. — Она выделила слово, особенной интонацией. В её взгляде плясали искры. — Если ты прав, и мы не справимся без тебя — я должна тебе. Тоже любое. Без ограничений. Без правил. Без твоих «это другое». Одно желание. Ты и я. Тишина стала звенящей. Мадара перевёл взгляд с неё на Тобираму, усмехнувшись. Тобирама смотрел, не мог не смотреть. В красных зрачках разгорался огонь — не гнев. Азарт. Предвкушение. Взгляд скользнул по лицу, задержался на губах, опустился к ключицам, вернулся к глазам. — Абсолютно любое, — повторил он. Голос стал ниже, хрипотцой, что она слышала только в священную ночь. — Ты понимаешь, о чём говоришь? Я могу пожелать что угодно. Без отказов. — Понимаю. — Она не отвела взгляд, хотя внутри всё сжалось. — Любое. Без правил. — Уверена? — Он шагнул ближе. Жар его тела пробивался сквозь ткань. Голос — шёпот, только для неё. — Я не попрошу чай или вышивку. Мои желания, Микото… — пауза, глаза вспыхнули, — могут быть очень специфичными. Готова? Она открыла рот — колко, быстро, — но слова застряли. Его взгляд изменился. Не просто голодный. Знающий. Он видел всё: страх, желание. И тайну. Сердце пропустило удар. Румянец предательски залил щёки и опустился к груди. Дыхание сбилось. Пальцы дрогнули на краю плаща. Он увидел. Уголок его губ дрогнул. Он наклонился. Дыхание коснулось уха. — Ты хочешь проиграть, я вижу. Хочешь, чтобы я наконец сделал то, чего ты боишься и ждёшь. Твоя дерзость, легенды о мужчинах, о спальне Мадары… — голос стал ниже, обжигающим, — а на самом деле ты прячешь то, чего никто не касался. То, что должно было быть моим с первой ночи. То, что ты прячешь за этим цирком. Она замерла. Сердце в горле. Он знал. Знал с самого начала. И ждал. Подбородок вздёрнулся. Шаринган вспыхнул — алый, особенно опасный для Сенджу. — Ты слишком самоуверен. Может, я просто не хочу тебя? Может, всё, что я говорила — правда? — Может, — согласился он. Без насмешки. — Но когда я выиграю — а я выиграю, — я узнаю точно. И тебе некуда будет бежать. Ни к Мадаре. Ни к легендам. Только ко мне. В мою постель. И ты сама этого хочешь. Она смотрела. Молчание было громче слов. Она заставила себя улыбнуться. — Размечтался, Сенджу. Сначала выиграй. Он открыл рот — она не дала. Шагнула ближе. Сантиметры. — И знаешь? Если бы я хотела быть под тобой — я бы уже была. Я Учиха. Мы берём то, что хотим. Если не взяла — значит, не нужен. — глаза блеснули. Он замер. На секунду в глазах мелькнула растерянность. Сомнение. Исчезло. — Посмотрим, — хрипло. — Когда я выиграю, ты сама придёшь. И ответишь по-другому. — Никогда. — Улыбка. — Но попробуй. Она развернулась к Мадаре, понизив голос, но так, чтобы Тобирама слышал: — Видишь? Он уже не думает отступать. Приручить Сенджу проще, чем кажется. Помахать желанием — и он бежит в западню. Как пёс за костью. Мадара хмыкнул. — Ты жестока, Льдинка. Но с ним особенно безжалостна. У него уши покраснели. — Я практична. — Она поправила плащ. — Идём. Враг ждёт. А у Сенджу — желание. Кстати, советую придумать, что пожелаешь. Моё тебе не понравится. — Моё тоже, — ответил он. Обещание в голосе. — Но ты выполнишь. До конца. Без возражений. Ты будешь моей. Той, кем должна была стать с первой ночи. Она не обернулась. Бросила через плечо: — Размечтался. Посмотрим, кто чьим будет. И пошла к палатке. Тобирама смотрел ей вслед. Иномаки присвистнул. — Горячо, друг мой. Даже мне жарко. Ты ей слово, а она ударила в ответ. Талант. — Я сказал правду. Она ответила. — И что ответила? — Что если бы хотела — уже взяла бы. А раз не взяла — не нужен. Иномаки помолчал. Кивнул. — Сильный ход. Но если бы не нужен — не спасала бы жизнь. Не носила герб. Не спорила до хрипоты. Ушла бы. А она здесь. — Знаю. — Тобирама свернул карту. — Она тоже знает. Поэтому боится. — А ты? — Не боюсь. Жду. — Чего? — Момента, когда страх уйдёт. И тогда никакие легенды её не спасут. Иномаки хлопнул его по плечу. — Настрой верный. Идём. Засада, пари, желание… и жена в чужом плаще, которую ты всё равно переоденешь. Тобирама промолчал. Через полчаса отряд двинулся на север. Ветер на тропе резал, как лезвие. Микото поёжилась, вжимаясь в плащ. Тобирама, шедший позади, заметил. Заметил, как её пальцы вцепились в чужую ткань. Он поравнялся с ней. Без слов. Без взгляда. Одним движением сдёрнул плащ с её плеч — резко, почти грубо — и накинул свой. Тяжёлый. Тёплый. Пахнущий грозой, чернилами, им. Ткань легла на плечи, окутала, и в этом жесте было столько тихой силы, что Мадара обернулся. Посмотрел на свой плащ в снегу. На Микото в чужом. На Тобираму. Усмехнулся. — Серьёзно, Сенджу? Прямо в снег? — Подберёшь. — Не вопрос. — Мадара поднял, отряхнул, накинул. — Но в следующий раз просто попроси. Взял бы сам. Микото, молчавшая до сих пор, наконец подала голос. Ниже обычного. Не оборачиваясь. — Мог попросить. — Не прошу. Беру. Ты сказала: если бы хотела быть моей — была бы. Так вот: если я хочу, чтобы ты носила мой плащ — будешь. Без возражений. Она повернулась. В чёрных глазах — искры. — А если сниму? — Сними. Надену снова. И так, пока не поймёшь. Она смотрела на него долго, разглядывая лицо, будто пыталась запомнить. Потом отвернулась. Поправила плащ — его плащ — на плечах. И пошла дальше. Он не услышал ни благодарности, ни протеста. Только лёгкую, едва заметную улыбку, тронувшую уголки её губ. --- Рассвет сменился полднем, но тепло так и не пришло. Солнце висело высоко, слепящее и бессильное, его лучи ломались о ледяной наст, рассыпаясь тысячами холодных осколков. Скалы нависали над тропой, молчаливые и равнодушные. Ветер выл в расщелинах, швыряя в лица колючую крупу. Под ногами предательски хрустел тонкий лёд, скрывая рыхлую, глубокую снежную подушку. Мадара поднял руку. Отряд замер. — Дальше — горловина. Если Кагуя и ждут, то там. Другого пути нет. — Я предупреждал, — отозвался Тобирама. Голос звенел как натянутая струна. — Предупреждал, — согласился Мадара. — Поэтому мы не пойдём в лоб. Учиха — по восточному склону. АНБУ и Сенджу — в тылу. Прикрываете. — А если засада на склоне? Ты ведёшь людей по открытому месту. — Поэтому мы не будем идти. Мы будем лететь. — Мадара усмехнулся. — Или ты забыл, с кем имеешь дело? — Самоуверенность убивает быстрее клинка. — Как и паралич от осторожности. — Мадара скрестил руки. — Решай, Сенджу. Либо мы рискуем сейчас, либо хороним своих потом. Тобирама молчал секунду. Взгляд скользнул по склону, по снегу, по фигуре Микото впереди. Плащ, который он накинул на неё утром, теперь казался частью её силуэта. — Идём по склону, — сказал он наконец. — Но если ситуация выйдет из-под контроля — вы отступаете по моему сигналу. Без споров. — Договорились. Учиха двинулись. Микото шла второй, за Мадарой. Ветер трепал распущенные пряди, алая заколка горела на фоне серого камня. Она чувствовала взгляд Тобирамы — тяжёлый, неотступный, жгущий спину сквозь ткань и мороз. Тело откликалось предательски: пульс учащался, дыхание сбивалось, внизу живота разливалось тягучее, стыдное тепло. Она списывала это на адреналин. На предвкушение боя. Но ложь себе давалась всё труднее. Дело было не в войне. Дело было в нём. В его словах у костра. В его руках, взгляде, шепоте. В обещании, которое висело в воздухе, как натянутый лук. Тобирама, оставшийся в тылу, чувствовал её иначе. Не взглядом. Чакрой. Запахом. Он пробивался сквозь мороз, сквозь дым и хвою — тёплый, пряный, женский. Он узнал бы его в темноте, в бреду, на краю смерти. Сейчас он был громче, гуще. Смешанный с адреналином боя, он ударял в виски, затуманивая расчёт. Тобирама сжал челюсти, пытаясь отфильтровать шум, сосредоточиться на рельефе, на возможных точках удара. Но её чакра пульсировала в такт его собственному сердцу, сбивая ритм. — Ты напряжён, — заметил Иномаки, не отрывая глаз от горизонта. — Опять чутьё? — Слишком тихо, — процедил Тобирама. — Кагуя не отступают. Они ждут. Первая волна ударила именно там, где он ждал. Снег взорвался. Костяные шипы взметнулись, рассекая воздух. Учиха встретили их мгновенно — Мадара в центре, Микото на фланге. Катана мелькала, шаринган горел, красные ногти вспыхивали в сером мареве. Тобирама наблюдал. Слишком чисто. Слишком быстро. И он знал: так не бывает. Вторая волна пришла оттуда, где снег казался нетронутым. Из расщелин, из-под нависших карнизов. Они окружили отряд Учиха, отрезая путь к скалам. Один из Кагуя — огромный, с костяным копьём вместо руки — возник за спиной Микото. Она не видела. Копьё уже летело, рассекая воздух с мерзким свистом. Тобирама не думал. Он исчез. Печать на её запястье вспыхнула алым ожогом. Пространство схлопнулось. Он возник перед ней, встречая копьё клинком. Кость раскололась с сухим треском, осколки впились в снег. — Сенджу! Я сама… — Могла, — перебил он. Голос хриплый, сдавленный. Он не смотрел на неё. Он сканировал периметр, но в голове билась одна мысль, тяжёлая, как свинец: Я опоздал бы на долю секунды. Из-за неё. Из-за того, что не мог дышать ровно. Он стиснул зубы, подал сигнал Мадаре. Тот кивнул, мгновенно считав команду. — Рассредоточиться! За скалы! Ждём! Отряд рассыпался. Тобирама схватил Микото за запястье — за то самое, где ещё горела печать, обжигая татуировку Изуны, — и рванул в узкую расщелину между камнями. Властно. Без слов. Они вжались в холодный гранит. Снег здесь был нетронутым, стены смыкались высоко над головой, отсекая ветер. В внезапной тишине их дыхание звучало оглушительно. Он прижал её спиной к камню и замер. Шаги Кагуя гулко отдавались в камне. Гортанные голоса перекликались, искали, проходили мимо. Он выждал, пока звук стихнет, и только тогда повернул голову. Она стояла, прижатая к скале, и дышала тяжело, неровно. Шаринган всё ещё горел, заливая её лицо алым отсветом. Длинные ногти впивались в рукоять катаны. А её чакра… она заполняла всё пространство. Густая, горячая, смешанная с потом, страхом и тягучим желанием, которое она так отчаянно пыталась скрыть. Он чувствовал каждую волну. Каждая била по нервам, размывая границы между командиром и мужчиной. — Ты понимаешь, что произошло? — спросил он. Голос низкий, натянутый, как струна перед разрывом. — Ты спас мне жизнь. Я начинаю привыкать. — Нет. — Он шагнул ближе. Жар его тела пробивался сквозь слои ткани, обжигая даже в мороз. — Я чуть не опоздал. Я не увидел их. Потому что не мог думать. Твоя чакра… она везде. Я чувствую её пульс, и тактика рассыпается. Она звучит так громко, что заглушает всё остальное. Я перестаю быть стратегом. Я становлюсь мужчиной, который хочет свою жену. И это убьёт нас всех. Она сглотнула. Слова обжигали, но в них не было лжи. Она чувствовала то же самое. Предательскую влагу между ног. Дрожь в бёдрах. Тяжесть внизу живота, которая не уходила, а только нарастала от его близости. — И что ты предлагаешь? — Её голос прозвучал тихо, без страха. Он помолчал. Его пальцы сжались на камне рядом с её головой. — Сними напряжение, — произнёс он, без права на отказ. — Прямо сейчас. Здесь. Сама. Она замерла. Кровь ударила в щёки. — Что?! — Ты слышала. — Его красные глаза смотрели прямо в её чёрные. В них не было шутки. Только расчёт, голод и отчаянная необходимость. — Твоё тело на грани. Ещё немного — и ты сорвёшься в бою. Я сорвусь. И мы умрём. Это не игра, Микото. Это выживание. Сделай это. Это моё желание. Она стояла, прижатая к холодному камню, а внутри бушевал пожар. Он был прав. И она ненавидела его за эту правду. Её тело горело сильнее с того момента, как он возник перед копьём. С того момента, как его пальцы сомкнулись на её запястье. Она хотела его каждой клеткой. И он знал. — У тебя минута, — прошептал он. — Кагуя пройдут. Мы должны быть готовы. Давай. Я хочу видеть. Хочу чувствовать, как меняется твоя чакра. Хочу, чтобы ты кончила, глядя мне в глаза. Она закрыла глаза на мгновение. Когда открыла — в них горел огонь, который он так любил и которого так боялся. — Хорошо, Сенджу. Хочешь смотреть? Смотри. Пряжка пояса щёлкнула. Ткань соскользнула с бёдер ровно настолько, чтобы открыть доступ. Её пальцы — с алыми ногтями, которые он столько раз представлял на своей коже — скользнули вниз. Она не отвела взгляд. Не закрыла глаза. Не спряталась. Она смотрела прямо на него, когда коснулась влажных складок. Смотрела, когда раздвинула их — медленно, почти вызывающе. Смотрела, когда начала двигаться, задавая ритм, который знала до мельчайших деталей. Первый круг по клитору — лёгкий, дразнящий. Дрожь пробежала по телу. Губы приоткрылись. Дыхание стало чаще. Он не отрывал глаз. Красные зрачки следили за каждым движением пальцев, за тем, как напрягаются мышцы живота, как бёдра начинают двигаться навстречу руке. Он видел, как нарастает напряжение, как она закусывает губу, как вздрагивает от каждого касания. — Ты знаешь своё тело, — прошептал он. Голос хриплый, тёмный. — Ты делала это раньше. Думая обо мне. В моём доме. В моей постели. — Да, — выдохнула она, не останавливаясь. Щёки горели, но взгляд не дрогнул. — Думала о тебе. Представляла твои пальцы. Твой взгляд. Твой голос. Он шагнул ближе. Дыхание сбилось. В глазах полыхнул голод, от которого у неё перехватило дыхание. — Быстрее. — Не приказ, мольба, скрытая за сталью. — Я хочу видеть, как ты ломаешься. Хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда это случится. Пальцы ускорились. Точка приближалась. Тело натянулось, как струна. Она смотрела ему в глаза — прямо, не мигая. В эти секунды не было войны. Не было врагов. Не было прошлого. Только он и она. Только жар, пульс, дыхание. — Я хочу… — голос сорвался. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. На этом снегу. Сейчас. Я устала ждать. Он замер. Зрачки расширились. Она видела, как сильно он хочет. Видела, как побелели пальцы на камне. — Нет, — сказал он. И в этом слове было больше силы, чем в крике. — Не здесь. Не так. Когда я возьму тебя — а я возьму, — это будет не в снегу и не в засаде. Это будет в нашей постели. В Конохе. И у нас будет вся ночь. А пока… кончи для меня. Сейчас. И она кончила. С его именем на губах. Глядя прямо в глаза. Тело выгнулось, прижимаясь к скале, волна накрыла с головой — острая, горячая, всепоглощающая. Мышцы сжались, дрожь прокатилась по позвоночнику, тихий, сдавленный стон сорвался с губ. Она отдала это ему. И он видел каждую секунду. Когда всё стихло, она обмякла, тяжело дыша. Он не отвёл глаз. Вдыхал изменившийся воздух — теперь в нём были новые ноты. Удовлетворение. Разрядка. Тёплая, пряная волна, окутавшая их обоих. — Теперь я могу думать, — прошептал он, убирая прядь с её влажного лба. В голосе — собственническая нежность, от которой у неё защипало в глазах. Он выглянул из-за скалы. Разум был чист. Туман рассеялся. Спина врага открыта. — Сигнал. Сейчас. Он помог ей привести одежду в порядок — быстро, без лишних слов. Она всё ещё дрожала, но это была другая дрожь. Очищенная. Сосредоточенная. — Готова? — спросил он. — Всегда, Сенджу. Он усмехнулся — коротко, одними губами. — Знаю. Поэтому ты здесь. Сигнал прозвучал. Отряд ударил со спины — слаженно, мощно, смертоносно. Тобирама двигался с ледяной точностью, каждый удар выверен. Микото билась рядом, и её катана рассекала воздух с новой, пугающей ясностью. Она больше не думала о нём. Она была в бою. Полностью. Но где-то глубоко, под рёбрами, уже тлело ожидание. Коноха. Ночь. Он. Когда последний Кагуя упал на окровавленный снег, тишина вернулась — тяжёлая, звенящая. Мадара подошёл первым. Меч дымился на морозе. Он вытер лезвие о плащ и посмотрел на Микото с хищной усмешкой, что появлялась после хорошей драки. — Ну что, Льдинка? Без Сенджу мы бы не вытянули. Ты проиграла. Тобирама стоял поодаль, отдавая приказы, но каждое слово долетало до него чётко. Он повернулся. Воздух наэлектризовался. Лицо — маска. Но взгляд… тяжёлый, горячий, касающийся её шеи, плеч, бёдер, которые всё ещё помнили его пальцы. Она поправила заколку и ответила с нарочитой лёгкостью: — Я проиграла пари. Но желание уже выполнила. Так что я ничего не должна. Тобирама шагнул ближе. Медленно. Плавно. Остановился в шаге. Достаточно близко, чтобы она снова почувствовала его жар. Недостаточно, чтобы нарушить границу. — Ты выполнила аванс, — сказал он. Голос ровный, с лёгкой хрипотцой. — Не путай с основным долгом. — А разве было больше одного? — Она приподняла бровь. Сердце предательски ускорило ритм. — Ты сказал: «Моё желание». В единственном числе. Я выполнила. Мы квиты. — Мы оба знаем, что это была предоплата. — Он чуть наклонил голову. В красных глазах мелькнуло опасное, тёплое пламя. — Я никогда не соглашаюсь на частичную выплату. Только полную. С процентами. — Это ты так считаешь. — Она скрестила руки, пытаясь выстроить стену. — А я считаю инцидент закрытым. — Инцидент? — Уголок его губ дрогнул. — Ты называешь то, что было за скалой, инцидентом? Интересная формулировка. Она промолчала. Румянец снова предательски подступил к щекам. Он не сказал ничего лишнего. Не унизил. Но каждое слово было пропитано знанием. Знанием того, как она двигалась. Как смотрела. Как звала его. И от этого хотелось одновременно ударить его и прижаться ближе. Мадара, стоявший рядом, молчал. Но он чувствовал. Ноздри едва заметно дрогнули — он улавливал её смущение, густое, тёплое, смешанное с остатками жара. Он перевёл взгляд на Тобираму. В тёмных глазах — не осуждение, скорее предупреждение: «Не дави. Она Учиха. Мы не прощаем, когда нас ломают.» Иномаки, навострив уши, подошёл ближе. — Погодите. Я пропустил целую главу. Что за желание? Что за скала? — Он скрестил руки, ухмыляясь. — Сенджу, хоть ты скажи. Стратегическое? Или… — он смешливо заиграл бровями — …личное? Тобирама посмотрел на него. Взгляд тяжёлый, спокойный. — Не твоё дело. — Военная тайна. Понял. — Иномаки поднял руки, но ухмылка не исчезла. — Но я узнаю. Вы двое не умеете хранить секреты. Особенно ты, Сенджу. У тебя на скулах всё написано. Сжаты, как у волка перед охотой. — Яманака. — Молчу. — Он повернулся к Микото. — Госпожа, он вас не обидел? Желание в рамках приличий? Если нет — я готов выступить защитником. Шансов мало, но попытка не пытка. Микото невольно улыбнулась. — Всё в порядке, Яманака. Он меня не обидел. Наоборот. — Она бросила быстрый взгляд на Тобираму. — Я его обидела. — Вы? Его? — Иномаки перевёл взгляд. — Сенджу, это правда? — Она всегда меня обижает, — чуть пожал плечами Тобирама. — Это её способ флирта. — Я не флиртую! — Конечно, нет. Ты просто выполняешь желания. Она открыла рот, но слова застряли. В его взгляде было всё: голод, удовлетворение, обещание. Он не давил. Не требовал. Просто смотрел. И она чувствовала себя так, словно скала всё ещё прижимает её к камню. Мадара кашлянул. — Если переговоры окончены, у нас раненые. И дорога в Коноху. — Я готова. — Микото развернулась, но голос Тобирамы остановил её. Не рукой. Словом. — Микото. Она замерла. Не обернулась. — Ты проиграла пари, — сказал он тихо. Только для неё. — И ты знаешь, что я не забуду. То, что было за скалой, — только начало. Основной долг ты отдашь мне в Конохе. В нашей спальне. И это не обсуждается. Она повернулась. Взгляды встретились. Напряжение сгустилось, осязаемое, как воздух перед грозой. — Посмотрим, Сенджу, — сказала она. Голос не дрогнул. — Посмотрим. Она пошла к отряду. Спина прямая. Подбородок вздёрнут. Но внутри всё ещё горело. Она чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый. Неотступный. И знала: разговор не окончен. Долг ещё впереди. Мадара, проходя мимо Тобирамы, замедлился. — Что бы там ни было, — сказал он тихо, — ей стыдно. Я чувствую. Не дави. Она доверилась тебе. Это дорого стоит. — Это не было унижением, — так же тихо ответил Тобирама. — Это был её выбор. И мой. Я не сделаю ей больно. Не так, как ты думаешь. Мадара посмотрел на него. Кивнул. Коротко. По-мужски. — Тогда береги её. Он ушёл. Иномаки пихнул Тобираму локтем. — Ты смотришь на неё, как на последний рис в лютую зиму. Иди уже. Догоняй. Она твоя жена. И, кажется, только что подтвердила, что долг ещё не выплачен. Интригует. — Ты пробовал хоть иногда молчать? — Как скажешь. Но в Конохе ты мне расскажешь. В общих чертах. Ну, может, пару деталей… Тобирама не ответил. Он уже шёл к отряду. Догонять её. Всегда на шаг позади. Но скоро — очень скоро — он будет рядом. Ворота Конохи встретили их густым, медовым светом заката. Черепица крыш горела розовым золотом, воздух, ещё недавно режущий лёгкие горным льдом, здесь смягчился: пахло дымком из печей, тёплым рисом, сушёной рыбой и обычный жизнью. После перевала это казалось сном. У ворот стоял Хаширама. Руки скрещены, плечи напряжены, но при виде отряда лицо разомкнулось, и улыбка — широкая, искренняя — стёрла усталость. — Живы! — Он шагнул вперёд, хлопнул Тобираму по плечу так, что тот едва заметно поморщился. — Я знал. Но всё равно не спал. Раненые? — В госпиталь. Отчёт к рассвету. — Отчёт подождёт. — Хаширама перевёл взгляд на Микото. Улыбка стала тише, теплее. — Ты прикрыла ему спину. Спасибо. Микото поправила край плаща. Ткань всё ещё хранила его запах. Она пожала плечами. — Кто-то должен. Сам он о себе не помнит. — Это правда. — Хаширама улыбнулся. — Вернёшься в резиденцию? — Сначала в квартал. Нужно сдать свитки Мадаре-доно. Проверить своих. А потом… — Она сделала паузу, взгляд скользнул по Тобираме, но в голосе не было ни вызова, ни уступки. — Потом вернусь. — Хорошо. Завтра жду обоих. Разберём итоги. Тобирама промолчал. Он смотрел на неё, и в красных глазах лежало что-то, что Хаширама не взялся бы читать. Прощание? Обещание? Она встретила взгляд, уголок губ дрогнул. — Не скучай, Сенджу. — Постараюсь. Она развернулась и пошла за Мадарой, чья тень уже растворялась в переулке. Тобирама смотрел, пока её фигура не скрылась за поворотом. Затем, не сказав больше ни слова, направился к дому. --- Резиденция Сенджу встретила его тишиной и теплом хибати. Он переступил порог энгавы, сбросил дорожный хаори, и в тот же миг из полумрака коридора выскользнула Юки. Она была безупречна. Волосы распущены, красиво лежали за спиной, кожа сияла от масел с лёгкой нотой жасмина, кимоно бледно-сиреневого шёлка струилось по фигуре, подчёркивая линию плеч и ключиц. Когда она опустилась в глубокий поклон, ткань скользнула, открывая край груди. — Добро пожаловать домой, Тобирама-сама, — голос мягкий, отточенный, как лезвие, спрятанное в ножнах. — Ожидала вашего возвращения. Он кивнул. Усталость навалилась на плечи тяжёлым плащом. Юки уже всё приготовила: фуро растоплено, чистое домашнее кимоно разложено на татами, низкий столик накрыт. Мисо с водорослями, рис с кунжутом, запечённая рыба, цукэмоно. Всё горячее. Всё точное. Она знала его вкусы до мелочей, выучила за годы служения. Он сел. Она опустилась рядом, подливая чай, поправляя палочки, касаясь его руки лишь тогда, когда этикет позволял. Её пальцы были тёплыми, мягкими, пахли маслами и терпеливой преданностью. Каждое движение говорило: «я здесь. я ваша. я не потребую ничего, кроме позволения служить». Напряжение в плечах начало отступать. Еда согревала. Простота. Порядок. То, чего не хватало в горах. Именно тогда она заговорила. — Тобирама-сама, — голос тише, почти робкий, — позвольте сказать слово. О госпоже Микото. Он отложил палочки. Повернулся. Лицо бесстрастно, но она знала: он слушает. — Не хочу казаться дерзкой, — она опустила ресницы, — но сердце болит за дом. За порядок в клане. — Что именно тревожит? Она колебалась, подбирая слова, как ступает по тонкому льду. — Госпожа Микото-сама… не изволила возвращаться в оку уже несколько недель. Ушла в квартал Учиха. И не шлёт вестей. Я не знаю, чем она там занята. Может быть… — запнулась, прикусила губу, — может быть, нашла иную компанию. Говорят, у Учиха нравы вольные. А Мадара-доно… — Она замолчала, словно само имя обжигало язык. Тобирама смотрел на неё. В красных глазах не было ни гнева, ни удивления. Только усталость и холодная ясность. — Продолжай. — Я лишь беспокоюсь, Тобирама-сама. Госпожа — ваша законная супруга. Её место здесь, у вашего очага. А она живёт под крышей Мадары-доно, и никто не ведает, что там происходит. Может, её там… — голос сорвался на шёпот, — …делят, как чашу на пиру. Я слышала рассказы. Они не чтут брачных уз. Тишина сгустилась. Только угли в хибати потрескивали, да за сёдзи шуршал вечерний ветер. Юки ждала. Она была уверена в своей правоте. Она ждала. Готовила. Хранила очаг. Та, другая, даже не соизволила вернуться после похода. Ушла к своим. Ей было всё равно. Тобирама заговорил. Голос ровный, от которого подчинённые опускали глаза. — Ты закончила? — Да, Тобирама-сама. — Она склонила голову. — Тогда слушай. Госпожа Микото не живёт у Мадары-доно в поисках развлечений. Она была на задании. Со мной. В горах. Она прикрыла мою спину. Если бы не она, я бы не сидел сейчас за этим столом. Что касается слухов об Учиха — им не место в этом доме. Ясно? Юки побледнела. Пальцы на ручке чайника дрогнули. — Да, Тобирама-сама. Я не знала. Я думала… — Ты думала неверно. — Он поднялся. Разговор окончен. — Ужин хорош. Я ценю твою заботу. Но о моей жене ты будешь говорить с почтением. Или не будешь говорить вовсе. — Да, Тобирама-сама. Простите. Я не должна была… Она не закончила. Потому что в проёме сёдзи возникла Микото. Она стояла, лениво прислонившись плечом к косяку, и в этой позе было столько спокойной, тяжёлой власти, что у Юки перехватило дыхание. На ней всё ещё была дорожная одежда Учиха, но главное было на спине: там, где раньше алел веер клана, теперь белел герб Сенджу. Вышитый. Чёткий. Неоспоримый. Тобирама повернулся. И Юки увидела то, от чего внутри всё оборвалось: его красные глаза, до этого холодные и усталые, вдруг изменились. В них появился свет. Живой. Тёплый. Голодный. Тот, которого она никогда не видела, когда он смотрел на неё. — Сенджу, — протянула Микото, даже не взглянув на Юки. — Уже поел? А мне не оставил. Я, между прочим, тоже голодна. И грязна после гор. Наконец она перевела взгляд на Юки. Спокойный. Оценивающий. Как смотрят на вещь, стоящую не на своём месте. — А, и наша Юки, разумеется, здесь. Юки, ступай на кухню. Вели подать ужин. И растопить фуро. Я хочу отмокнуть перед сном. Моё домашнее кимоно перестирано, надеюсь? Юки замерла. Каждое слово било как пощёчина. В своём полупрозрачном наряде, с маслами и идеальной укладкой, она вдруг почувствовала себя не хозяйкой очага, а прислугой. Хуже — женщиной из юкаку, пытавшейся соблазнить чужого господина, пока законная супруга была на войне. Она подняла глаза — и встретилась с ледяным, безжалостным взглядом Микото. В чёрных зрачках не было ни злости, ни ревности. Только холодное превосходство. Скука. Как будто Юки была назойливой мухой, от которой лень отмахиваться. — Кстати, Юки, — добавила Микото тем же ленивым тоном, — хватит разгуливать по дому в полупрозрачном наряде. Ты выглядишь как служанка из квартала удовольствий. Это резиденция главы клана, не забывай. Прислуга должна знать приличия. Юки побледнела. Губы дрогнули. Пальцы, сжались. «Прислуга. Квартал удовольствий». Слова били точно в цель. И в этот момент Тобирама заговорил. — Микото. Довольно. Спокойно, ровно, но со сталью, которую он приберегал для поля боя. Не крик. Не угроза. Просто черта. Микото повернулась к нему. Бровь приподнялась. — Что «довольно», Сенджу? Я лишь указываю прислуге на её место. Или ты считаешь, что ходить по дому в прозрачном косодэ — прилично для резиденции главы? — Юки — не прислуга. — Он смотрел ей прямо в глаза. Голос не дрогнул. — Она моя наложница. Она хранила дом, пока тебя не было. И не заслужила такого обращения. Юки замерла. Он вступился. Защитил. Перед ней. Перед этой Микото. В груди вспыхнула робкая, отчаянная надежда. Микото выдержала его взгляд. А потом рассмеялась легко, искренне. Словно он рассказал забавную историю у костра. — О, Сенджу, — сказала она, и в голосе зазвенела насмешка. — Ты очарователен, когда пытаешься быть самураем. Но давай проясним. — Она шагнула ближе. Голос стал ниже, но сталь в нём не исчезла. — Помни, с кем говоришь. Я не обычная женщина, муж мой. Я — окугата этого дома. Твоя жена. Твоя пара по договору и по крови. И если твоя наложница позволяет себе судачить о госпоже за её спиной, она получит то, что заслужила. Ясно? Они смотрели друг на друга молча. Воздух между ними наэлектризовался. Юки, стоявшая в стороне, чувствовала себя лишней. Прозрачной. Как её шёлк. — Ясно, — сказал он наконец. — Вот и славно. — Она снова повернулась к Юки. Улыбнулась. — Юки, ты всё ещё здесь? Я, кажется, просила ужин и фуро. И моё кимоно. Перестиранное. Юки перевела взгляд на Тобираму. Тот молчал. Он смотрел на Микото, и в его глазах было что-то, чего Юки не могла прочитать. Не гнев. Не раздражение. Скорее… уважение. И странный, тёплый, голодный свет. — Да, госпожа, — прошептала она, опуская голову. — Сейчас всё будет готово. — И ещё, Юки, — добавила Микото, когда наложница уже коснулась ручки сёдзи. — Подготовь спальню господина. Сегодня я ночую у мужа. Юки замерла на пороге. Спина напряглась. Она медленно повернулась, и в её глазах стояло столько боли, что любая другая женщина, возможно, почувствовала бы жалость. Но Микото не была «любой другой». Она была госпожой Сенджу. — Да, госпожа, — прошептала Юки и вышла. Сёдзи закрылись с тихим щелчком. В комнате повисла тишина. Микото потянулась, разминая плечи, и сбросила плащ. Он упал на татами. — Ты вступился за неё, — сказала она, не глядя на него. — Почти по-человечески. — Она не заслужила унижения. — Она судачила о мне за моей спиной. Пыталась очернить в твоих глазах. — Микото повернулась. — Это, по-твоему, заслуживает мягкости? — Нет. Но «служанка из квартала удовольствий» — слишком. Она чуть склонила голову, изучая его. Затем шагнула ближе. Голос стал ниже, но насмешка не исчезла. — Знаешь, Сенджу, я, кажется, понимаю, почему ты держишь её рядом. Она удобная. Послушная. Не перечит. Готовит твои любимые блюда и ждёт в полупрозрачном наряде, умащённая маслами. Идеальная женщина для мужчины, который боится настоящего огня. — Я не боюсь. — Боишься. — Она улыбнулась. — Но ничего, я тебя вылечу. Постепенно. — Она шагнула к нему — вплотную, так что ткань её одежды коснулась его хаори. Её голова чуть склонилась набок, обнажая изящную линию шеи, подбородок вздёрнулся, пухлые губы изогнулись в полуухмылке. — И знаешь, что ещё? Пока в этом доме есть наложница, ты ко мне не прикоснёшься. Никаких желаний. Никаких «основных долгов». Никаких пальцев, губ и прочего. Ничего из того, что ты мог бы получить, если бы в твоей постели не побывала другая. Ты меня понял? Он смотрел на неё. В его красных глазах полыхнул огонь — не гнев, а что-то иное, тёмное, голодное. — Ты ставишь мне условия. Ты, которая сегодня днём, за скалой, просила меня взять тебя. Прямо там. На снегу. Без всяких условий. — Это было до того, как я узнала, что ты защищаешь её. — Она не дрогнула. — И до того, как я решила, что этот дом — мой. А в моём доме, Сенджу, либо порядок, либо ничего. Выбирай. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Она не отводила взгляд. — Ты можешь держать её сколько угодно. Можешь трахать её по ночам, гладить по головке и защищать от моих нападок. Но тогда ты никогда не получишь того, что хочешь. Того, что я могла бы тебе дать. Выбор за тобой. Он медленно, очень медленно наклонился. Его лицо оказалось так близко, что их губы почти соприкоснулись. Но он не коснулся её. — Ты ставишь мне ультиматум в моём же доме. — Это наш дом. — Она чуть приподняла подбородок. — И я — твоя жена. Имею право. Он долго смотрел на неё. Потом выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не раздражение, а холодный, расчётливый азарт. Она уже повернулась к двери, но он остановил её. Не рукой. Словом. — Знаешь, что забавно? Она обернулась через плечо. — Что именно, Сенджу? — Перед моим уходом ты стояла в этой же комнате и ясно дала понять Юки, что не претендуешь на меня. Что я — её господин. Что у тебя иная компания. Иномаки. Помнишь? — Помню. — Ты сказала: «Тобирама Сенджу — твой мужчина. Я не собираюсь за него бороться». А теперь ты требуешь спальню. Ставишь условия. Гонишь Юки. — Он шагнул к ней. — Это, по-твоему, не борьба? Она развернулась полностью. Медленно. Как хищница, которую загнали в угол, но которая знает: клыки у неё острее. Подошла вплотную. — Во-первых, я не просилась в твою постель. Я поставила Юки перед фактом. А во-вторых, я действительно сказала, что не претендую на тебя. Но с тех пор многое изменилось. Например, я поняла, что это не ты мне нужен. Мне нужен этот дом. Это место. Эта спальня. Я не живу в твоём доме, Тобирама. Я живу в своём. И сплю я не в твоей постели. Я сплю в своей. Которая, по досадному совпадению, находится в твоей спальне. — Значит, это твоя постель? — Моя. — И это твой дом? — Мой. И фамилия Сенджу — моя. Так что не позорь её, пожалуйста. Ты теперь носишь не только своё имя, но и моё. А я не люблю, когда моё имя треплют грязные языки. Особенно если этот язык — твоя любимая наложница, которая судачит о госпоже за её спиной. Он замер. Она только что присвоила себе не только дом, не только ложе, но и имя. Его имя. И он не мог спорить. Потому что она действительно носила его герб. И — боги — это было горячо. Гораздо горячее, чем любая покорность. Гораздо опаснее, чем вежливая жена, опускающая глаза. Она брала его — всего, со всеми потрохами — и называла своим. И от этого у него перехватывало дыхание. — Ты ужасна, — сказал он, и голос был ниже, чем ему хотелось бы. — Знаю. Он шагнул ближе. Без угрозы. Но с чем-то иным. Голос стал интимнее, с той хрипотцой, от которой у неё всегда слабел пульс. — Скажи мне, госпожа Сенджу, — произнёс он, и красные глаза впились в её чёрные, — когда я выполню твоё условие — а я выполню, — когда Юки не станет, когда ты будешь лежать подо мной на нашем футоне, а после — вынашивать моих детей… Ты сможешь говорить со мной так же дерзко? С таким же вызовом? Сможешь задирать подбородок и ставить условия, когда я уже оставлю в тебе семя? Тишина сгустилась. Слова упали между ними, как раскалённые угли. Он говорил спокойно, почти лениво, но в каждом звуке была власть. Не угроза. Обещание. Она не дрогнула. Только зрачки расширились — предательски, на долю секунды. Губы изогнулись в лёгкой, тёмной усмешке, а в глазах заплясали те самые искры, которые он так любил и которых так боялся. — О, Сенджу, — протянула она, и голос был слаще мёда и острее катаны. — Ты забываешь одну деталь. Ты не первый мужчина, что оставлял во мне семя. И, скорее всего, не последний. Так что дети — не тот повод, что заставит меня замолчать. Ты хочешь поставить меня на колени фактом отцовства? Размечтался. Пауза. Она наслаждалась его реакцией: сжатыми челюстями, желваками, ходящими на скулах, дыханием, ставшим глубже. — И кстати, — добавила она тем же тоном, — я не Учиха. Я Сенджу. А мы, Сенджу, всегда самоуверенны. Особенно когда знаем, что противник слабее. Он замер. Дыхание сбилось. Она только что взяла его имя и использовала против него же. Назвала себя Сенджу — не по свитку, не по гербу, а по сути. И это завело его сильнее, чем он готов был признать. Она присвоила его. Его имя. Его дом. Его ложе. И это было не покорностью. Это был захват. Полный. Безоговорочный. — Жёны главы клана так себя не ведут, — сказал он, и голос сорвался на хрип. — Знаю. Поэтому ты меня и хочешь. Она уже хотела уйти, но что изменилось в воздухе. Она почувствовала это раньше, чем осознала: тот самый запах. Сандал. Холод. И ещё кое-что. Густое. Тёмное. Мускусное. Жар плоти. Взгляд медленно скользнул по его лицу, по напряжённым плечам, и опустился ниже. Задержался там, где ткань хаори натянулась сильнее, чем позволял приличный крой. Она увидела. Поняла. И губы изогнулись в медленной, опасной улыбке. — Сенджу. Ты отозвался. Я чувствую твой запах. И вижу… всё. Он не двинулся. Лицо каменное, но дыхание стало глубже. Пальцы сжали край заори. — Естественная реакция, — сказал он ровно, но голос дрогнул на грани слышимости. — Ты стоишь вплотную. Говоришь дерзости. Называешь себя моим именем. Чего ты ждала? — Ничего. — Она шагнула к нему, ещё ближе. Медленно. Как кошка, знающая, что добыча не убежит. — Просто интересно. Она подошла вплотную. Подняла руку — медленно, позволяя ему видеть каждый красный ноготь, блеснувший в свете андона, — и положила ладонь ему на живот. Он напрягся. Не отстранился. Она чувствовала, как под тканью перекатываются мышцы, как он сдерживает дыхание. — Ты такой натянутый, — прошептала она. — Столько контроля. Столько выдержки. И при этом… — пальцы скользнули ниже, к краю оби, — …такой голодный. Он перехватил её запястье. Быстро. Сильно. Но она не отдёрнулась. — Ты играешь с огнём. — Я рождённая Учиха. Огонь — моя стихия. — Она не отвела взгляд. — Ты хочешь меня. Я вижу. Я чувствую. Ты стоишь в своём доме, перед своей женой, и едва держишь узду. Но вместо того чтобы взять своё, ты торгуешься за наложницу. Это забавно. И немного грустно. Он смотрел на неё. В красных глазах бушевал пожар. Пальцы на её запястье дрожали от напряжения. — Ты ставишь условия. Ты гонишь наложницу. Ты называешь мой дом своим. Ты носишь моё имя. И при этом говоришь, что я не первый, кто сеял в тебя. Что мне делать с этим, Микото? — Страдать. — Она улыбнулась. — И выполнять условия. Она выдернула руку — легко, без усилий — и снова положила ладонь ему на живот. Затем пальцы скользнули ниже, к самому краю пояса, и она накрыла ладонью то, что напряглось под тканью. Сквозь слои шёлка и хлопка она почувствовала жар. Твёрдость. Готовность. Он не дёрнулся. Только дыхание стало тяжелее, а в глазах что-то вспыхнуло и погасло. — Ты отозвался сильнее, чем я думала, — сказала она тихо. Почти невинно. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Знаю. — Она чуть сжала ладонь, и он зашипел сквозь зубы. — Я чувствую. И знаешь, что самое забавное? Ты мог бы взять меня прямо сейчас. Ты сильнее. Ты быстрее. Ты — муж. Имеешь право. Но ты не сделаешь этого. Потому что я не позволю. И это бесит тебя ещё больше. Он поймал её запястье снова, ухватывая и второе. Теперь держал обе руки. Лицо так близко, что его дыхание обжигало её губы. — Ты права, — сказал он тихо, без злости, констатируя, — Ты меня бесишь. И зажигаешь кровь. Одновременно. И ты это знаешь. И ты этим пользуешься. — Пользуюсь. — Она улыбнулась. — Это мой дом. Моя спальня. Моё имя. И мой муж. Которого я пока не готова делить ни с кем. Так что решай, Сенджу. Либо я. Либо она. А пока… Она высвободилась и отступила к сёдзи. — Продолжай страдать. Мне это нравится. Сёдзи за Микото закрылись, но её присутствие не ушло. Оно осталось в воздухе — в горьковатом шлейфе полыни и кострового дыма, в словах, что всё ещё звенели под сводами, как отпущенная тетива. Тобирама стоял у окна, глядя в ночную тьму. Тело горело. Там, где её ладонь скользнула по животу, где пальцы с алыми ногтями коснулись края оби, кожа помнила. Память плоти была точнее памяти разума. Он сжал кулаки. Дыхание сбивалось. Контроль — тот, что годами ковался в боях и политических интригах — давал трещины. Дело было не в похоти. Похоть он знал. Женщин в его жизни было достаточно: покорные мэкакэ, готовые на всё ради взгляда господина; опытные женщины из юкаку, знавшие искусство удовольствия как ремесло; даже те ночи в походных лагерях, когда саки и кровь стирали границы приличий, не оставляли в нём и тени того, что жгло сейчас. Микото не была ни одной из них. Она была врагом. Учиха, стоявшая по ту сторону реки Накано. Женщина, проклинавшая его за кровь Изуны. Та, что лгала, провоцировала, ставила условия. Та, что только что присвоила его имя — не в поклоне, а в вызове. Память выхватила тот день. Река, вздувшаяся от весенних паводков. На противоположном берегу — строй Учиха. Мадара — скала в доспехах. Изуна — тень с клинком. И между ними — она. Хрупкая, угловатая, в чужой, великоватой броне. Шаринган едва горел, но взгляд… взгляд был взрослым. Воинским. Его люди тогда пересмеивались у костра: «Сенджу-доно, глядите. Учиха детей на поле вывели. Видать, резервы истощились». «Зачем она им? Неужто братьев по ночам греет?» «В плен возьмём — проверим. Говорят, кровь Учиха горяча. Особенно в юных». Тобирама не ответил. Он смотрел через мутную воду и отмечал не возраст, а стойку. Вес на носках. Готовность к рывку. Не дитя. Клинок в ножнах. Он запомнил это и отложил. Война не терпела праздных мыслей о вражеских отпрысках. Скажи ему тогда кто-нибудь, что эта девчонка однажды наденет его герб, присвоит его имя и будет диктовать условия в его собственной резиденции — он бы рассмеялся громко, искренне, до колик. Это казалось невозможным. Теперь это было явью. И эта явь жгла сильнее любого вина, сильнее любых покорных тел, сильнее всего, что он знал. Юки вошла бесшумно. Всё то же бледно-сиреневое косодэ, шёлк струится по бёдрам, кожа умащена жасминовым маслом. Аромат сладкий, густой, удушающий в своей правильности. Никакой полыни. Никакого дыма. Только предсказуемость. Только покорность. — Тобирама-сама, — голос тихий, отточенный. — Я принесла свежий чай. Госпожа Микото изволила уйти в фуро. Если позволите… я останусь. Поднос встал на низкий столик. Её пальцы коснулись его рукава. Робко. Вопросительно. — Вы напряжены, — прошептала она. — Позвольте снять усталость. Как прежде. Он повернулся. В красных глазах — не тепло. Голод. Тёмный, тяжёлый, почти пугающий. — Тобирама-сама… Она не закончила. Его ладонь обхватила талию, рванула, впечатала спиной в стену. Поднос звякнул, чашка сорвалась, расплескав чай по татами. Он прижался всем весом — твёрдый, горячий, неумолимый. Юки ахнула, руки взметнулись к его плечам. — Тобирама-сама… — выдохнула она, но его пальцы уже сминали шёлк, задирая подол, сжимая бёдра до будущих синяков. Она выгнулась навстречу, покорная, готовая. Он закрыл глаза. И увидел не её. Сначала — берег Накано. Девчонка в чужих доспехах, смотрящая сквозь прицел ненависти. «В плен возьмём — проверим». А он думал: «Она будет опасна. Всегда.» Потом — гостиная. Взрослая. Смертоносная. «Я Сенджу». Голос, обжигающий кожу. «А мы, Сенджу, самоуверенны». Он вошёл в Юки резко, глубоко, но каждый толчок откликался в памяти иным телом. Иным голосом. «Пока в доме Юки, ты не прикоснёшься ко мне». Её пальцы на его поясе. «Ты отозвался. Я вижу». Юки стонала, ногти впивались в его плечи, но он не слышал. Её голос тонул в фантоме иного шёпота. Жар скручивался узлом, тугим, болезненным. Он двигался жёстче, быстрее, но перед закрытыми веками была жена. Та, кого когда-то хотели взять как трофей, а теперь сама взяла его в плен. Без клинка. Без техник. Одной дерзостью. Разрядка пришла резко, с глухим, сдавленным звуком, уткнувшись в изгиб её шеи. Тело содрогнулось. На миг — пустота. А потом — вспышка. Перевал. Скала. Снег, режущий щёки. Её лицо — не дерзкое, а открытое. Уязвимое. Голос, срывающийся на шёпот: «Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо здесь. На этом снегу. Я устала ждать». Он услышал это так ясно, словно она дышала рядом. Увидел расширенные зрачки. Почувствовал дрожь её бёдер. И жар накатила вновь. Острый. Неутолённый. Он только что взял наложницу — и уже снова горел. Горел не покорным телом. Горел женой. Той, что просила его там, у скалы, а теперь ставила условия. Той, что была врагом, а стала одержимостью. Юки обмякла, тяжело дыша. Пыталась поймать его взгляд, но он смотрел сквозь неё. — Тобирама-сама… вам было хорошо? Он опустил глаза. В красных зрачках — ни нежности, ни удовлетворения. Только тяжёлая усталость и холодная ясность. — Ступай в свои покои. Она замерла. — Но, Тобирама-сама… Я думала… — Ступай. Она отстранилась. Пальцы дрожали, поправляя сбитый шёлк. Она не чувствовала себя использованной. Она чувствовала себя невидимой. Местом, которое заполнили, думая о другой. — Слушаюсь, Тобирама-сама, — прошептала она и исчезла за сёдзи. Тобирама остался один, прислонившись к стене. Жар не ушёл. Он пульсировал внизу живота, тяжёлый, требовательный. Он закрыл глаза — и снова увидел её. Не госпожу Сенджу, диктующую условия. Ту, у скалы. Умоляющую. «Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо сейчас». Он сжал кулаки до хруста. Этот образ не отпустит. Он знал: не будет покоя, пока не услышит эти слова наяву. Пока она не снимет барьеры. Пока не позволит ему то, о чём просила сама. Он провёл ладонью по лицу и тихо, почти беззвучно рассмеялся в полумрак. Скажи ему кто-нибудь тогда, у Накано, что та угловатая Учиха станет его женой и будет жечь кровь сильнее всех женщин, что он знал, — он бы счёл это бредом. А теперь он стоял в своей резиденции и смеялся над собой. Над тем, как легко она сломала его выдержку. Над тем, как отчаянно он этого хотел. — Госпожа Сенджу, — прошептал он. — Ты сама не ведаешь, что творишь. Но он знал: она ведает. Именно поэтому она это делала. Именно поэтому он не мог отступить. Именно поэтому он выполнит её условие. Уберёт Юки. Очистит дом. И когда она перестанет прятаться за условиями, он напомнит ей о каждом слове, сказанном у скалы. О каждой секунде. И она уже не откажется.