Львёнок

             Джейме всегда знал — их семья проклята.       Не из-за отца, нет — лорд Тайвин безупречен, выверен до последней тонкой черты своего породистого лица, опасный и холодный, как обнажённый меч, сомнений и изъянов в котором нет и быть не может, — Джейме упрямо держится за это, как за то единственное, в чём ещё можно не сомневаться, потому что если даже их отец на самом деле окажется ошибкой, им всем подобной — тогда на страницах истории вместо имени Ланнистеров останется уродливый прочерк, так что нет, Джейме отвергает предложенную мысль, отторгает, словно болезнь.       Значит, всё дело в матери.       В её чреве, тёмном и тёплом, где сначала вызрели двое, переплетённые слишком тесно, слишком неправильно-крепко для того, чтобы расстаться когда-нибудь после этого, существовать раздельно без последствий, — а затем уродился третий, исковерканный, как насмешка, как доказательство того, что всё изначально было не так, что род их нездоров, — и Джейме легче думать именно об этом, легче верить, что яд в них появился ещё задолго до первого вдоха — тогда всё было предрешено заранее.       Значит — Мирцелла тоже обречена.       Он старается не смотреть на неё слишком долго, не разглядывать неизменно повернутого к нему лица, потому что может увидеть в нём отражение — своё, или, что ещё хуже — Серсеи: тот же изгиб решительных губ, ту же уверенность в своей правоте, ту же извращённую, страшную готовность любить — не выказывая сомнений и страхов перед тем, чем всё может закончиться, потому что это, — всё это, — закончиться для них никак не может.       Но Мирцелла светлая, словно сотканная из золота, не девочка — солнечный львёнок, и сначала Джейме кажется, что уж с ней-то всё будет хорошо, она не Джоффри, который всё детство душил кошек и пинал собак, она добра даже к Тириону, — и Джейме верит, о боги, как же он верит, что сейчас, когда раскроется вся правда, когда он признается ей в ошибках её семьи — она отшатнется от него, взглянет страшно, как на незнакомца, каких бы красивых слов он не подбирал, объясниться пытаясь.       И это будет больно, да, но правильно, — это реакция, которая последует у всякого, кто не отравлен, здоров и чист перед собой и богами.       Но дело в то, что если их кровь — яд, то он разрушает всё, к чему они прикасаются; поздно или, — что чаще всего, — рано.       И обманчивая светлоликость Мирцеллы темнеет, мутнеет, словно её укрывает вуаль, будто свечу наконец-то отводят от её лица, — и она делает шаг вперёд и берёт его за руку, — ту, которая ещё осталась, — и говорит, что знает, всё уже очень давно знает, она видела и чувствовала, она догадалась сама и всё поняла, — и пальцы у Мирцеллы тогда тёплые, лёгкие, они обрамляют его ладонь, подносят к губам, и она говорит снова, что сама любит его как дядю, как отца, и, — она вдруг опускает глаза, вспыхивает маково, но не отступает, продолжая, крепче сжимая его руку, — и ещё чуть иначе, но это ничего, это не плохо и не страшно, так и должно быть, ведь вся любовь в этом мире — правильна.       А Джейме с горечью думает, — да, вот что погубило их всех, всю его семью: любовь, которая не умеет останавливаться и смотреть на себя со стороны, которая раз за разом заставляет их выбирать друг друга, — его самого к Серсее тянет с болезненной зависимостью из года в год и невозможно противиться этому зову, даже когда он пытается, даже когда очень хочется, — но племянница-дочь-Мирцелла смотрит на него так спокойно, будто не видит ни проклятия, ни греха, будто не больна и не сломана она вовсе, — и вместо того, чтобы оттолкнуть её, сделать хоть что-то правильно, хотя бы один чёртов раз в своей никчёмной жизни — он сжимает её пальцы в ответ.       Покорно.       И если при рождении Таргариена боги ещё подбрасывали монетку — то с Ланнистерами всё было предрешено сразу.