Пташка

             Он пугал её.       С самого первого дня, когда за спиной принца, — тогда ещё прекрасного мальчика из сказки, с волосами, золотом усыпанными, — возвышался противоположно-безобразной тенью — огромной, тяжёлой, непомерно высокой, жёстко скалящейся, с сипло-грохочущим скрежетом вместо человеческой речи; и в тот миг Сансе казалось, что страх и боль — это единственное, что он умеет давать людям.       В её глазах, пугливых и жалостливых, он никогда не казался рыцарем, — пусть и на плечах его размашистым росчерком белел плащ, а сам он носил свой ужасающий меч, пусть Санса и звала его так, ведь она воспитанная, правильно наученная девочка, ведь доспехи леди в её манерах, — но он никогда не был им, потому что рыцари в песнях добры и верны, они нежно берут за руку, обещают безопасность и клянутся, что всё будет хорошо.       Пёс ни в чём никогда не клялся — даже своему королю.       И в покои к юным гостьям-узницам рыцари не приходят раненым зверем, которому больше нигде места нет — он приносит запах вина, пепла и крови, — её особенно много, — и закрывает собой весь свет, и лицо его перекошено, привычно разделено надвое: одна половина человеческая, другая же — обугленная маска, но сегодня обе части его кажутся страшнее — их искажает страх; смешно ли? он весь состоит из шрамов, из сломанных костей и злости, из кулаков, которые били, и зубов, которые кусали, — но сейчас он стоит пьяный, разбитый, наконец-то решивший всё окончательно — для города этого, который костром стал, для себя и для неё самой.       Сандор вошёл из огня в огонь — вот, что он сделал.       И заставил её петь.       Сансе должно быть страшно: он ведь пугал её — хватал за подбородок, за руки, за плечи, говорил жестокие слова, смеялся над её вежливостью, называл глупой пичужкой, — всегда, всегда! — и каждый раз она думала, что вот сейчас он не выдержит, сорвётся, он сломает ей шею, лишь сжав чуть крепче, и всё наконец-то закончится.       Но он только шёл против прямых приказов и прятал её под своим плащом от лишних глаз, готовил к худшему так часто, что она научилась читать намёки его между слов, слышать голос в своей голове и следовать за ним, быть милой птичкой в цветастом оперении, обещать королю стать верной ему женой, отрезая навечно дорогу к дому, и лица не отворачивать от острых кольев под небом, с которых на неё молчаливо и страшно глядели родные, — губа её тогда саднила болью от удара за дерзкие слова, а Пёс пальцами неожиданно ласковыми утирал кровь с уголка её рта и смотрел с предупреждением, выискивая в глазах её тот ужас, который всегда был ему спутником.       И не находил.       Всё дело в том, что единственный, кто выглядел в этом месте чудовищем — не был им; и рычал он потому что не умел притворяться; и злился он большей частью на самого себя.       Санса поёт ему тихо и тянется пальцами к его щеке медленно, будто приручает дикого зверя, — но вся бедовая правда в том, что он уже приручен, — и Сандор поворачивается к ней изувеченной половиной, словно в последний миг оттолкнуть от себя пытаясь их негласным правилом: она боится его, к подобному уродству не привыкнув, а он использует это снова и снова, — но сегодня Санса ладони не отстраняет, касаясь обожжённой кожи жестом невесомым не от брезгливости, а из жалости.       Сандор рвёт с плеч свой плащ и отдает ей — единственное, что в нём было рыцарского: я бы защитил тебя, птичка.       И уходит.       А Санса укутывается в перепачканную кровью и сажей ткань, прислушивается к отзвуку затухающих шагов Пса       и идёт вслед за ним.