Жилы

— Ты мне как младший брат, — Гарри треплет за плечо. — Завались, — Жан моргает и жмурится. — Как младший брат, у которого переходный возраст. — Это у кого еще переходный возраст? Не я на себя напяливаю цветастые тряпки. Жан хочет сказать еще что-нибудь, но слова слипаются, и вычленить их из головы не выходит. Ему мокро и холодно: дождь кончился совсем недавно, как только они забежали в помещение. Балкон под ботинками стонет на ветру. Жан боится высоты и вниз не смотрит. Пальцами хочет промять металл перилл. Но он не уходит: кусает щеки и надеется, что прогрызет дыру, в которую уползёт червивый щекочущий страх. Ночное небо с пятнистой луной того стоит. Гарри, замерший с рукой на его плече, того стоит. Белый диск гипнотизирует. Смотреть туда приятнее, чем представлять, точно ли он убьется, рухнув с такой высоты. — Я хотя бы не… — Гарри любит ужасно шутить и помнит, что у глупого маленького Жана не было мозгов и самоуважения. Он видел бело-розовые росчерки на плече и водил по ним пальцами, когда напарник лежал в больнице с пулевым без сознания, урывками вылавливая окружающий мир. Сателлит-офицер заранее знает, что его лейтенанту нравится ковырять раны: свои и чужие. И что сейчас будет уродская насмешка. Сразу после братаний. Гарри кажется, будто эти линии кожаной карты, натянутой на Жана: баловство и давняя истеричная прихоть. Он не понимает, и ему весело, и зелёные глаза блестят. Или нет. Гарри всегда делает вид, что ему смешно и легко, когда страшно. — …хотя бы не налетаю на ножи. У Гарри мокрый лоб и волосы налипли спиралями. Жан выворачивается из-под теплой руки с усилием воли. Какого хрена ему нужно усилие, чтобы отстоять своё достоинство? Насколько было бы легче сделаться черным ночным воздухом и промолчать. Пальцы царапают влажные ладони в поисках этого эфемерного достоинства. И самоуважения. — Я хотя бы не нажираюсь в слюни от потери первой любви. Волосы у Гарри бы зашевелились, как змеи, если бы не дождь. Он мерзенько улыбается. — У меня она хотя бы была. У Жана тоже была. С большими карими глазами и тонкими губами. Жан для нее пугался своего отражения и просил у девчонок пудру, замазывая рытвины на лице. Сочинял ей плохие стихи и никогда не показывал. Таскался хвостиком и делал вид, что не обижается, перекатывая во рту колкую язвительность. Да, он очень грустный, это весело. Забавно, что у него потёртые старые штаны. –Нечего ответить? Ей тоже было нечего ответить на признание. — Пошёл нахер. — Это моя квартира. Я уже прибыл на точку. У Жана руки дрожат от злости и бессилия. Он уходит с балкона и в отместку бьет об пол кружку. Чтобы нанести громиле в тесном пространстве хоть какой-то урон. От звона через уши заливается слепая уверенность. Мышцы у плеч и груди горят. Кожу у головы жжёт. Отрастил волосню — сам виноват, что за нее можно хватать. Жан выворачивается и бьёт куда-то в лицо, стараясь не по зубам и не в висок. Думает, что надо постричься, когда его толкают в стену и опять дергают за волосы. И что надо Гарри нахер выцарапать его язык. Колено приходится в мягкое пузо, Гарри отшатывается назад и пыхтит. Жан его пытается толкнуть ещё, но веса не хватает, и вместо этого Дюбуа просто стоит, ухмыляясь. Отличная идея — драться с громадиной, которая посвятила спорту всю жизнь. Хук скользит по воздуху вместо скулы, и от боли в спине Жан взвывает. По инерции от силищи удара его проносит вперед. Он запинается о какое-то дерьмо на полу. Тормозит ладонью, глухо стукнувшись ей о шкаф. У соседей Гарри будет очень хорошая ночь. И милицию вызывать не надо — сотрудники на месте. — Хватит. Люди спят, — Жан хватает ртом воздух, пахнущий потом и злостью. Руки у него заломаны. Преступник, обвиняемый по статье «Вы заебали Гарри», пойман. — Какой заботливый. Гарри капает ему кровью из носа за шиворот. — Отпусти меня. — Чтобы ты истерил и бил мне посуду? — Я тебе еще рожу разобью этой посудой. Краше выглядеть станешь. –Не делай вид, что злишься, — Гарри резко успокаивается и опять начинает думать. Надо было целиться в висок. Может, вырубился бы. –Я еще и делаю вид?! –Это другая злость. –Тебе расписать классификацию моих эмоций и выдавать табличку под случай? Тогда ты хуевый детектив, Гарри. — Я не могу понять, что с тобой. — Потому что у тебя мозги набекрень. — А у тебя — нет? Ответа не требуется. Жан возится с зависимым мужиком на десять лет старше него. И работает с ним в РГМ. У них всех мозги набекрень. — Вот именно. — Закончил с допросом? Можно мне на мои нары, лейтенант-ефрейтор? Твой диван даже чистый сегодня. Гарри молчит секунду, две. Потом ослабляет хватку на руках. — Почему ты со мной ещё работаешь? — снова наклоняется и капает кровью на шею. По голосу не поймешь настроение. Что-то между меланхолией, напряжённым интересом и издевкой. Точно начал думать. Допрос только начинается. — Мне разрыдаться и сказать, что ты самый охуенный? Ты обеспечил мне сидение враскорячку на ближайшие несколько дней. Спасибо. — Нет. — Тогда отвали от меня со своими вскрытиями головы. Я тебе не собираюсь изливать душу. С меня хватит. –Тебе больше некому. Это почти физически больно. Или Гарри ему где-то заехал в грудь, а Жан на адреналине не заметил. Гарри со своей больной головой опять заигрывается в открывашку. Привычное дело. Даже нахер слать в третий раз не хочется. Жан просто молчит. Когда ему отпускают руки, он не смотрит на Гарри. Как назло, время слишком позднее, чтобы ехать домой. И голова от удара кружится. — Жан… Дюбуа опять хочется издеваться и вытягивать из него жилы. И Жан каждый день, все несколько лет сознательно позволяет наматывать их на кулак, пока парочка не оборвется. Чтобы подраться или напиться. А потом разрешить дергать жизненно важное еще раз. Он весь с вытянутыми и разорванными жилами, это уже не лечится. И только Гарри нравится копаться в сломанном мусоре. — Жан, я херню сказал. — Спокойной ночи. — Хочешь, поспи на кровати? Я уступлю. — Если ты нормально поспишь, и с утра ради исключения будешь работать, а не ныть, я буду счастлив. Вали на кровать и не трогай меня. — Ну и пошёл ты. Жан пошёл. Лежать с открытыми глазами на диване и пытаться не давить на ушибы. Гарри его тормошит с утра. Пахнет почему-то кофе. За окном гудят и разбегаются в стороны мотокареты, кто-то уже срется под окнами. —Вставай. –Рано на смену. Уйди, — протест выражается в крепко сжатых веках и повороте на левый бок. — Не рано, если хочешь есть. — Я сблюю тебе в тарелку. — Завтрак я уже сделал. И даже покруче блевотины. Жан обреченно стонет и трогает затылок. Пытается выгнуть спину. Больно. — Надо закинуть в тебя белок. Ты опять так в обмороки сваливаться будешь, дама в беде. Жан зло разлепляет глаза и любуется синяком под скулой напарника. Он сам не лучше. Гарри убеждается, что офицер сел и не смотрит больше, словно хочет удушить. Опять исчезает в кухне. Жан прячется в ванной, гремя полками. —Ты чё там? Какой же у Гарри громогласный бас. Голова болит ещё сильнее. Жан долго в детстве смотрел на икону, где Долорес Деи в окружении людей совсем не похожа была на светоча. Мягкий золотистый цвет стен и народ в простой одежде. На ее коленях сидел белокурый ребенок, рядом мужчины и женщины о чем-то расспрашивали советницу. Поодаль были отставленные в сторону шахматы, и тонкая рука Долорес зависла над королевой. Символ управления государством и внимания матери гуманизма к людям. Лицо нежного персикового цвета выражало потустороннюю ласку. И ещё что-то. Жан выкопал в аптечке мазь и молча обменял её на яичницу. — Откуда… — Я тебе купил, засранец. Ты никогда не думал, что если бухать, то это увеличивает вероятность падения? Гарри пялится и что-то там себе размышляет. — Сейчас намажь, чтобы потом в участке не вонять, — Жан бурчит себе под нос и тормошит вилкой яичницу. — Сними майку. — Чё? Ковыряние жёлтеньких птичьих детей в амниотическом пузыре прерывается. — Ты не дотянешься до того места на спине, где болит. Жан запихивает в себя ещё яичницу, сколько может, пока кухня не начала гадко пахнуть. Он уже не спрашивает, какого хуя Гарри помнит, куда конкретно бил сильнее. И не ищет в ладонях собственное достоинство, как ночью. Когда Гарри мажет ему синяки воняющей и щиплющей нос мазью, Жан думает, что у сострадающей Долорес Деи на лице было прощение.