Послание сыну

Драгону уже исполнилось семь. В том возрасте ему всё ещё казалось, что мир вокруг устроен просто и правильно: море привычно шумело за холмами, ветер приносил запах соли, мама была рядом почти всегда, а отец, хоть и редко, но всё же неизменно возвращался домой, словно большая, шумная, упрямая часть самой жизни. И в этот приезд дом так же стал теснее от одного только присутствия Гарпа. Его смех заполнял стены, шаги гремели по деревянному полу. Он входил в комнату словно в битву, не оставляя даже самому воздуху времени привыкнуть. С дороги он был особенно громким, живым и маленький Драгон, как всегда, не отходил от него ни на шаг. Смотрел снизу вверх, ловил каждое его слово, каждый жест, каждую усмешку, будто надеялся успеть запомнить всё до того, как отец снова уйдёт в море. Тем вечером они сидели за столом втроём. За окном медленно густели сумерки. Ветер шевелил занавеску у открытого окна, а на кухне пахло тушёной рыбой, травами и свежеиспечённым хлебом. Гарп ел быстро, с аппетитом человека, не привыкшего терять время на передышки. Драгон тоже старался не отставать, хоть и отвлекался то на отца, то на маму. Риза сидела спокойно, как всегда. В её движениях не было ни суеты, ни лишнего шума; даже наливая чай, она словно сохраняла вокруг себя особую тишину, не подвластную ни ветру, ни голосу Гарпа. - Гарп, Драгону пора начинать учиться, - сказала она вдруг. Гарп не сразу отреагировал на её слова, подняв глаза от тарелки. - Чему? - Читать, писать. Счёту, истории хотя бы в общих чертах. Он хмыкнул и снова взялся за еду. - Успеет ещё. - Уже пора, - мягко повторила она. Драгон замер, переводя взгляд с матери на отца. В голосе мамы не было нажима, но он слишком хорошо её знал, чтобы не почувствовать - это не было случайной мыслью. Она уже всё решила. Гарп усмехнулся, вытирая рот тыльной стороной ладони: - Да чему там учиться? Вырастет - всему научится! Сначала кулаки, потом дисциплина, а остальное само приложится! - Не всё. - Всё, что нужно мужчине. Она чуть склонила голову, разглядывая Гарпа так внимательно, что он нахмурился ещё до того, как она успела ответить. - Ты правда считаешь, что ему достаточно будет одной только силы? - Силы, здравого смысла и хорошей службы! - отрезал Гарп. - Когда пойдёт в Дозор, там из него сделают человека! Драгон невольно выпрямился. Слова о Дозоре звучали для него почти торжественно. В его детских мыслях это было чем-то большим, чем просто служба - это значило стать похожим на отца: быть сильным, нужным, способным выйти в море и победить всё, что встретится на пути. Но Риза смотрела на Гарпа без улыбки. - Человек становится собой не там, - сказала она. - И не тогда. Гарп откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. - И что ты предлагаешь? Возить его в столицу? Сажать за парты вместе с сыновьями торговцев и чиновников? - Я предлагаю дать ему возможность знать больше, чем лишь то, как сжимать кулаки. - Он и так не глупый. - Я знаю. - Тогда в чём проблема? Риза на мгновение перевела взгляд на Драгона; тот тут же опустил глаза в тарелку, делая вид, будто полностью занят ужином, хотя его сердце уже забилось быстрее. Он чувствовал, что разговор идёт о нём, но не только... Между теми словами было что-то взрослое, пока ещё недоступное. - В том, - тихо сказала она, - что мир больше, чем тебе хочется думать. Гарп фыркнул. - Вот уж мне не рассказывай про мир! - Я напоминаю, Гарп. Он тяжело посмотрел на неё, с тем выражением, которое у него появлялось всякий раз, когда чувствовал, что спор начинает ускользать из его рук. - Нет, - сказал он наконец. - В столицу ты не пойдешь. Драгон поднял голову. Риза не изменилась в лице. - Почему нет? - Потому что это - столица Гоа! Потому что там слишком много глаз и туда слишком часто приезжают те, кого лучше вообще близко не подпускать! В комнате стало тише; Драгон смотрел на отца во все глаза. Тот говорил резко и раздражённо, но не так, как обычно. В его голосе вдруг проступило что-то другое - не злость, а плохо спрятанная тревога и потому ещё более заметная. Риза медленно поставила чашку на стол. - Меня не ищут, - сказала она. Гарп коротко усмехнулся, но без веселья: - А я не собираюсь проверять, так ли это! Она помолчала, затем добавила: - Прошло много лет. - Для таких людей это ничего не значит. - Он должен учиться, - повторила Риза, и теперь в её голосе прозвучала та твёрдость, которую Гарп не любил больше всего. Не потому, что она была громкой, напротив, потому что с ней невозможно было спорить обычным способом. Он стиснул зубы. - И будет - здесь. Она чуть приподняла брови. - Здесь нет школы. - Значит, и без неё проживёт! - Нет, - спокойно сказала она. - Не проживёт так, как должен. Гарп резко выдохнул и поднялся из-за стола. Подошёл к окну, остановился, глядя в темноту за ним. - Я не поведу тебя туда, - сказал он уже тише. - Ни тебя, ни его. Не для того я увёз вас так далеко! Риза смотрела ему в спину. - А для чего же? Он не ответил сразу, только провёл ладонью по лицу, как делал в редкие минуты усталости, когда забывал, что за ним кто-то может наблюдать. - Чтобы вы жили спокойно, - произнёс он наконец. - Хотя бы здесь! Слова повисли в воздухе. Драгон не до конца понял их смысл, но почувствовал, как что-то внутри него сжалось и тут же отпустило. Отец по-прежнему стоял к ним спиной - огромный, прямой, почти заслоняющий собой окно. И вдруг мальчику стало ясно - отец не запрещает просто так. Он боится, но не за себя. За них. Риза поднялась из-за стола и подошла к нему. Оставив между ними расстояние, чтобы он услышал её без ощущения, будто его загоняют в угол. - В деревне нет школы, - сказала она. - И вряд ли когда-либо будет. Драгон не доберётся до города один. Я сама буду отводить его. Гарп резко обернулся к ней. - Нет! - Да. - Риза… - Ты сам знаешь, что это единственный выход. Он смотрел на неё тяжело, упрямо, почти сердито. Но за его упрямством чувствовалось нечто другое - понимание, что она права и раздражение оттого, что эта правота снова не на его стороне. Драгон сидел неподвижно, совершенно забыв про еду. Сердце у него колотилось так сильно, словно речь шла не о школе, а о каком-то дальнем походе. - Чёрт бы побрал… - буркнул Гарп наконец, отворачиваясь. - Ладно! Драгон моргнул. - Но слушай меня внимательно, - резко бросил он, глядя уже только на Ризу. - В нижних кварталах, у школы, на рынке - где угодно… но держись подальше от верхних уровней города! Риза молчала. - Не приближайся к той части, где живёт знать, - продолжил он жёстче. - Вообще, ни при каких обстоятельствах! Там слишком много людей, которые смотрят не туда, куда надо. И слишком много тех, кто привык задавать лишние вопросы. Она выдержала его взгляд спокойно. - Хорошо. - Я серьёзно! - Я знаю. Гарп ещё несколько секунд смотрел на неё так, будто хотел что-то добавить, но не нашёл слов, которые прозвучали бы не слишком грубо. Потом шумно выдохнул и вернулся к столу. - Значит, будет учиться, - буркнул он. - Только без глупостей. Риза едва заметно улыбнулась: - Без глупостей не обещаю. Гарп фыркнул. - Это я уже понял! Напряжение в комнате наконец ослабло, словно его унесло в ночь тем же ветром, что шевелил занавески у окна. Драгон смотрел на родителей, не совсем понимая, что сейчас произошло, но чувствуя всем своим маленьким сердцем - завтрашний день будет другим. Он отправится в столицу и мама будет рядом. А отец, уезжая обратно в море, оставит им не только деньги на дорогу и тетради, но и своё тревожное, неловкое разрешение. Тогда это показалось Драгону почти чудом. Он ещё не до конца понимал, что иногда любовь в их доме могла звучать именно так - резко, строго, почти сердито. Но от этого она не становилась меньше.

***

“...Луффи, школа, в которую я собирался ходить, была не местом для таких, как мы. Туда ходили дети торговцев, чиновников, владельцев мастерских - все те, чьи семьи имели в королевстве хотя бы какое-то имя, положение или достаток. Даже среди среднего сословия это считалось удачей. О детях из обычных деревень там, разумеется, никто не думал. Тем более о сыне дозорного низкого звания, который почти не бывал дома. И всё же отец добился для меня места. Я не знаю всех подробностей. Он никогда не любил рассказывать, кого именно пришлось уговаривать, на кого давить, кому напоминать об услугах и обязательствах. Но я достаточно хорошо знал его, чтобы понимать - просто так двери в подобных местах не открываются. Особенно для тех, кого там совсем не ждали. Меня приняли неохотно - это ощущалось сразу. В словах директора, во взгляде преподавателя, которому поручили первое собеседование. В долгой паузе, последовавшей за моим именем. Они согласились, но с условием. Даже с несколькими. Мне назначили строгий испытательный срок. На протяжении этого времени я должен был вести себя безукоризненно, не вступать в конфликты, не давать повода для жалоб и учиться так прилежно, чтобы у школы не осталось ни единого предлога отказаться от меня. Не сказали прямо, что ждут ошибки, но именно этого они и ждали. Всего одной и достаточной. Отец тогда только усмехнулся, словно всё это казалось ему не испытанием, а чем-то вроде очередной полосы препятствий, которую можно взять силой, упрямством или громким голосом. Но мама поняла сразу. Она ничего не сказала при них, ни в здании школы. Только когда мы уже вышли на улицу и тяжёлые стены остались за спиной, она опустила ладонь мне на плечо и тихо произнесла: - Теперь тебе придётся быть сильным… но иначе. Я не сразу понял, что она имеет в виду. Мне было семь лет, в этом возрасте сила кажется чем-то простым. Ударить в ответ, не заплакать, выстоять. Мама тогда говорила о другом - о терпении, молчании, внимательности. О способности видеть унижение и не позволять ему определять тебя. Я учился прилежно, даже слишком. Сидел прямо, отвечал только тогда, когда спрашивали. Не спорил, не отвлекался. Я делал всё, чтобы не дать им причины, ни одной. И всё же этого было мало, потому что дело было не только в поведении или успехах. Некоторым людям мало того, что ты стараешься. Им нужно, чтобы ты знал своё место и оставался в нём. Я понял это гораздо раньше, чем следовало ребёнку. Каждое утро мама отводила меня в столицу. Мы выходили рано, когда деревня ещё только просыпалась, а воздух был прохладным и чистым. Дорога занимала время и я быстро научился различать, в какой именно момент тишина деревни остаётся позади, а впереди начинает подниматься другое пространство - более тесное, более жёсткое, пахнущее пылью, тканью, лошадьми и чужим превосходством. Она всегда спокойно шла рядом, никогда не торопилась. Не показывала, что что-то в этом городе тревожит её сильнее, чем следовало бы. Но я замечал, что на некоторых улицах её взгляд становился внимательнее, а шаг - тише. Тогда я ещё не знал всего, но уже чувствовал - есть места, на которые она не хочет смотреть слишком долго. И есть места, где слишком долго смотрят на неё. Отец велел ей держаться подальше от верхних уровней города. Там, где жила знать. Я помню, как резко он тогда это сказал. Настолько, что даже мне, ребёнку, стало ясно - за его раздражением стоит не гнев, а страх. Он пытался скрыть его привычным тоном, приказом, грубостью, но мама сразу услышала правду. Как и всегда. И всё же она каждый день провожала меня до школы и затем возвращалась за мной. Спокойно и точно, будто сам путь был ещё одной работой, которую она взяла на себя и от которой не собиралась отступать. Я не подводил её. По крайней мере, я очень старался. Потому что рано понял одну вещь - моё место в той школе держалось не только на связях отца. Оно держалось на её решимости. И я не имел права её обесценить. Отец ругался так, словно ему приходилось покупать не школьную форму для собственного сына, а снаряжение для целого корабля. Он ворчал, сердился, поминал жадных торговцев, бессовестные цены и всё устройство мира сразу, но всё же нашёл деньги и на форму, и на хорошие кожаные ботинки, без которых меня бы просто не восприняли всерьёз. Я помню, как он держал эти ботинки в руках с таким видом, будто они оскорбили его одним фактом своего существования, а потом всё равно поставил их передо мной и велел носить аккуратно. И я носил. С такой осторожностью, будто от их чистоты зависело нечто гораздо большее, чем просто мой внешний вид. По дороге в школу я обходил каждую лужу, каждый мокрый камень, каждый участок грязи едва ли не за метр, лишь бы не запачкать ни ботинки, ни форму. Потому что очень быстро понял - стоит дать повод и на тебя посмотрят дольше, чем следует; стоит допустить малейшую небрежность - её запомнят. Поэтому я старался выглядеть безупречно. Мне казалось, что если уж я не могу быть для них своим, то хотя бы не позволю назвать меня неопрятным, ленивым или недостойным того места, которое я получил с таким трудом. Учёба постепенно перестала быть для меня только испытанием. Среди предметов больше всего мне нравилась история и, возможно, уже тогда это было предсказуемо. Мне было легче дышать среди того, что уже когда-то произошло, чем среди того, что происходило рядом. В рассказах о прошлых войнах, старых королевствах, переменах власти и чужих судьбах для меня было странное утешение. Прошлое не торопило, оно просто лежало передо мной, позволяя рассмотреть себя внимательно, искать причины, замечать связи и понимать, что ни одно событие не рождается из пустоты. Мне нравилось думать о том, что у всего есть начало, даже если о нём давно забыли. Возможно, именно поэтому я слушал уроки истории с тем вниманием, которого не вызывал у меня более ни один другой предмет. Но даже не история делала для меня школьную неделю по-настоящему желанной. Больше всего я любил пятницы. В них было что-то особенное ещё с самого утра; воздух в такие дни казался легче, уроки - короче, а шаги по дороге домой - быстрее. После школы мама встречала меня, как и всегда. На той границе улиц, дальше которой не заходила и мы вместе шли обратно - сперва через шум столицы, потом по дороге, где становилось всё больше ветра, простора и неба. Иногда она ничего не спрашивала сразу, и это было мне особенно дорого. Я сам начинал рассказывать ей о прошедшем дне - о заданиях, о людях, о том, что удалось запомнить лучше всего. Мама слушала так, как умела только она - спокойно и внимательно, словно всё, что я говорил, действительно имело значение. А потом она сворачивала туда, куда я сам каждый раз надеялся свернуть, даже если заранее делал вид, будто не думаю об этом. В кондитерскую. Она покупала сладости, не слишком много и, наверно, именно поэтому я помню их так ясно. Запах тёплого теста, сахарную пудру на деревянной витрине, липкую глазурь, блеск сиропа на свету и её пальцы, осторожно заворачивающие покупку так, будто это была маленькая драгоценность. Потом мы выходили обратно на улицу и мир сразу становился добрее. Я шёл рядом с ней, сжимая в руках свёрток со сладким и в такие мгновения мне казалось, что жизнь устроена правильно, что в ней есть порядок, который никто не сможет нарушить. Что пока рядом со мной её шаги, её голос и её тёплый взгляд, ничего плохого просто не может произойти. Сейчас я понимаю, что именно из таких дней и складывается детство. Не из великих событий или громких слов, а из маленьких, почти незаметных вещей, которые в тот момент кажутся естественными, но потом остаются в памяти ярче всего. Новые ботинки, которые боишься запачкать. История, которая вдруг начинает значить больше, чем просто урок. Пятницы. Дорога домой. И мама, которая с тобой…”

***

В тот вечер Драгон вернулся домой тише обычного. Не запыхавшийся, не разгорячённый после бега по склону, не с очередной ссадиной на колене и даже не с той оживлённостью, которая появлялась у него после долгого дня. Он просто вошёл, аккуратно прикрыл за собой дверь и остановился у порога, будто ещё не решил, хочет ли вообще заходить внутрь со своими мыслями. Риза сидела у стола, разбирая тонкие нити. В доме пахло тёплым деревом, травами и чем-то мучным - она недавно достала из печи лепёшки. Услышав его шаги, она подняла голову. - Ты рано, - мягко заметила она. Драгон лишь пожал плечами и она не стала сразу спрашивать. Он снял обувь, прошёл в комнату и сел на пол неподалёку от неё, поджав под себя ноги. Некоторое время молчал, водя пальцем по доскам пола. Потом, не поднимая глаз, тихо сказал: - Дадан сегодня опять злилась. Пальцы Ризы замерли на мгновение. - Вот как? - Раньше мы играли вместе, - продолжил он, всё так же глядя вниз. - а теперь она говорит, что я - зазнайка. И ещё… - он чуть нахмурился, словно ему было неловко повторять чужие слова, - что со мной теперь скучно. Риза отложила нити. - А ты знаешь, почему она так говорит? Драгон покачал головой: - Я ничего ей не сделал! - Верю, - спокойно ответила она. Тишина между ними не была давящей. Риза всегда умела молчать так, что в этом молчании появлялось место для мысли. - Она не глупая девочка, - сказала Риза чуть погодя. - Но ей трудно то, что тебе даётся легко. Драгон наконец поднял на неё глаза. - Что трудно? Она печально улыбнулась. - Дадан с трудом досчитает до ста. А ты уже считаешь до тысячи. Он моргнул. Для него это не было чем-то особенным, просто числа. Порядок, который легко укладывался в голове. - Но я же не виноват, - тихо сказал он. - Нет, конечно. Риза поманила его ближе и он, поколебавшись, подвинулся. Она провела ладонью по его волосам, убирая с лица тёмную прядь. - Людям часто бывает больно рядом с тем, что напоминает им об их собственных трудностях, - сказала она. - Особенно детям. Они ещё не умеют понимать это как следует и потому сердятся. Драгон как всегда слушал очень внимательно. - Она… будет сердиться всё больше? - спросил он после паузы. Риза посмотрела куда-то мимо него, будто на мгновение увидела не только этот вечер, но и те, что ещё не случились. - Да, возможно, - сказала она тихо. - Потому что разница между вами не исчезнет. Она будет только расти. Слова повисли в воздухе, как что-то хрупкое и тяжёлое одновременно. Мальчик опустил взгляд. - Значит, у меня совсем не будет друзей? Вопрос прозвучал так печально, что у неё сжалось сердце. Риза наклонилась и коснулась губами его виска. - Будут, - ответила она уверенно. - Но не все, кто рядом с тобой сейчас, смогут идти рядом долго. Драгон молчал, его маленькие пальцы сжались на ткани штанов. - Это потому, что я странный? - спросил он едва слышно. Риза чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. - Нет, Драгон. Это потому, что ты другой. - Это плохо? - Нет, просто тем, кто другой, часто бывает одиноко. Он долго обдумывал её слова. Это было видно по его лицу - слишком серьёзному для семилетнего мальчика. За окном шумело море. Где-то вдали перекликались птицы и ветер мягко трогал ставни на окнах. - А папа тоже другой? - спросил он вдруг. В её глазах загорелась тёплая улыбка. - Очень! - Поэтому он уехал служить? - Поэтому тоже. Драгон кивнул, будто это многое объясняло. Риза осторожно притянула его к себе и на этот раз он не стал сопротивляться, сразу прижавшись щекой к её коленям. Она медленно и успокаивающе погладила его по спине. - Драгон, тебе не нужно становиться меньше, чтобы другим рядом было легче, - сказала она тихо. - Слышишь? Он кивнул. - Но тебе придётся учиться терпению. - Это сложно, - признался он. - Я знаю. Драгон помолчал ещё немного, а потом, уже сонно и почти мирно, спросил: - А если Дадан опять будет обзываться? Риза перебрала его волосы пальцами. - Тогда ты просто вспомнишь, что море не становится меньше оттого, что кто-то боится его глубины. Он нахмурился, пытаясь понять. Потом вздохнул. - Это красиво, но я не до конца понял. Риза тихо рассмеялась. - Поймёшь позже. А он, услышав этот смех, наконец перестал хмуриться.

***

Дома было по-домашнему тепло - так, как бывает только там, где день подходит к концу правильно. Риза стояла у стола, раскладывая по мискам ужин. Её движения были неторопливыми, плавными, почти бесшумными; она и в самом простом деле умудрялась сохранять ту особую собранность, которая всегда немного завораживала. Гарп, вернувшийся незадолго до заката, сидел на скамье у стены и с видом человека, смертельно уставшего от всего мира, доедал уже второй кусок хлеба, не дожидаясь, пока его официально позовут к столу. Его форменная рубаха была расстёгнута у горла, волосы взъерошены, на лице ещё держались следы долгого дня и ветра. Он выглядел так, словно только что спорил аж с половиной мира и, скорее всего, победил, хотя и не без шума. Драгон сидел у окна с учебником на коленях. По правде говоря, он уже некоторое время не читал. Книга оставалась раскрытой на той же странице, а сам он украдкой наблюдал за родителями - с той внимательностью, которая у детей возникает раньше, чем взрослым хотелось бы. Он замечал их взгляды, замечал нечто неуловимое, разлитое в воздухе. То, как отец слишком уж часто смотрел в сторону матери; как мама, не глядя, знала, когда именно нужно протянуть руку и поставить перед ним кружку прежде, чем он успеет её попросить. В доме было спокойно, но спокойствие это было особого рода. Живое, натянутое тонкой, тёплой нитью, смысл которой Драгон уже более-менее понимал. Он перевернул страницу, не прочитав ни слова и как бы между прочим сказал: - Интересно, каково это - быть старшим братом. Риза чуть замедлилась - если бы кто другой смотрел, то, возможно, и не заметил бы. Гарп же сразу поднял голову. - Чего? - переспросил он с набитым ртом. Драгон оторвал взгляд от книги и посмотрел на него с самым спокойным выражением лица, на какое только был способен. - Ничего, - сказал он. - Просто подумал. - О чём это? - с подозрением уточнил Гарп. - Ну… - Драгон пожал плечами, будто речь и правда шла о чём-то незначительном. - У некоторых есть младшие братья или сёстры. Наверное, это интересно. Повисла пауза. Та самая, в которой воздух вдруг начинает казаться слишком прозрачным. Риза очень спокойно поставила на стол миску. Гарп моргнул, потом ещё раз. И уставился на сына так, словно пытался понять, с какой стороны к нему только что очень хитро подкрались. - Тебе, что ли, скучно? - наконец спросил он. - Иногда, - честно ответил Драгон. Он опустил взгляд обратно в книгу, будто вопрос был исчерпан, но уголок рта у него едва заметно дрогнул. Риза это заметила. Судя по тому, как она отвернулась чуть быстрее обычного, чтобы взять ложки, она тоже поняла, что именно сейчас произошло. Гарп понял не до конца, но уже чувствовал опасность. - Хм, - сказал он после короткой паузы и почесал затылок. - Ну… это не так просто. - Не просто? Почему? - всё так же невинно спросил Драгон. Теперь Риза всё-таки не выдержала и тихо кашлянула в кулак, пряча улыбку. Гарп перевёл на неё взгляд и заметил это. Потом снова посмотрел на сына - подозрение на его лице стало почти осязаемым. - Ты это сейчас нарочно? - прищурился он. Драгон медленно оторвал взгляд от книги; лицо у него было настолько серьёзное, что это само по себе уже выглядело почти оскорбительно. - Я? Нет, - ответил он. И добавил: - Просто было бы хорошо, если бы в доме стало… немного более шумно. Риза на мгновение прикрыла глаза, как будто изо всех сил старалась не засмеяться вслух. Гарп же смотрел на сына с тем редким выражением, которое появлялось у него, когда он внезапно чувствовал себя не грозным дозорным, не сильным мужчиной и даже не хозяином положения, а человеком, которого очень ловко загнали в угол в его собственном доме. - И кто тебя только научил таким разговорам? - проворчал он. - Никто, - ответил Драгон. - Я просто наблюдательный. На этот раз Риза всё-таки рассмеялась - тихо, коротко, но совершенно искренне. И этот смех добил Гарпа окончательно. Он шумно выдохнул, поднялся со скамьи и, проходя мимо сына, слегка взъерошил ему волосы с такой силой, что это вполне можно было счесть мягкой формой мести. - Наблюдательный он, - буркнул Гарп. - Поешь лучше. - Уже, - отозвался Драгон. - Тогда помолчи. - Хорошо. Но молчал он недолго - уже через минуту, совершенно тем же ровным тоном, Драгон заметил: - Думаю, я был бы хорошим старшим братом. Гарп так и замер посреди комнаты. Риза тихо отвернулась к столу, плечи её едва заметно дрожали. А сам Драгон снова уткнулся в книгу с таким видом, будто теперь действительно собирался читать. И по тому, как слишком уж спокойно он перевернул страницу, можно было понять - маленькую победу он уже одержал.