Послание сыну

Однажды Драгон заболел. Сначала это казалось чем-то незначительным - обычная слабость, которой в кадетском корпусе никто не придавал значения. Утром он проснулся раньше сигнала, потому что тело ломило так, словно его всю ночь били и даже воздух казался тяжёлым, густым, неприятным. В горле першило, голова была странно тяжёлой, а мир вокруг - чуть мутным, будто его накрыли тонкой, едва заметной тканью. Но он всё равно поднялся - все же поднимались. Драгон уже слишком хорошо знал: пока ты можешь стоять на ногах, никто не станет слушать. Он пытался держаться весь день. Стоял в строю, когда перед глазами начинало темнеть. Выполнял команды, хотя руки слушались хуже обычного. Отвечал, когда к нему обращались и сам удивлялся тому, как по-чужому звучит собственный голос - тихо, хрипло, словно простужен не снаружи, а где-то глубоко внутри. К полудню ему стало хуже. Жар усилился так резко, что казалось, будто кто-то развёл огонь прямо под кожей и при этом его всё равно знобило, да так, что зубы едва не стучали друг о друга. Драгон чувствовал, как пот стекает по спине под формой, а пальцы холодеют и становятся непослушными. Когда он наконец попросился в лазарет, на него посмотрели с тем усталым раздражением, с каким здесь обычно смотрели на любую слабость. Его выслушали без интереса, потрогали лоб слишком быстро и небрежно. Велели не выдумывать. Сказали, что он просто ищет повод уклониться от занятий. Что мальчишки его возраста часто пытаются притворяться, когда не хотят идти на тренировку. И, не дав ему возразить, отправили обратно. Он вернулся, ибо иного выбора у него не было. К вечеру мир перед глазами стал распадаться. Звуки начали доноситься как сквозь воду, лица вокруг теряли чёткость. Шаги, команды, скрип половиц, удары тренировочных мечей - всё смешивалось в один бесконечный, тяжёлый шум, от которого хотелось спрятаться, но прятаться было негде. Драгон уже не понимал, как добрался до своей койки, как лёг, как сумел стянуть ботинки. Каждое его движение требовало слишком много сил, а сил почти не осталось. Потом началась лихорадка. Жар поднимался всё выше и сознание то прояснялось на мгновение, то снова проваливалось в вязкую, душную темноту. Он метался, сам почти этого не чувствуя и тонул в этом болезненном небытии, где одно воспоминание цеплялось за другое и всё искажалось, ломалось, становилось страшнее, чем было на самом деле. Ему снилась мама… снова и снова. То она стояла на причале, освещённая ослепительным солнцем и чёрные фигуры за её спиной были уже совсем близко. То она оборачивалась к нему, но лица её он не видел, будто свет стирал все черты, оставляя только силуэт. Или он бежал к ней, как тогда, но доски под ногами становились всё более длинными, бесконечными и он никак не мог добраться до неё. Как морская вода снова смыкалась над головой, холодная и чужая и он выныривал, задыхаясь, а корабль уже уходил всё дальше… на белом полотне флага чёрный знак расплывался, как клякса на мокрой бумаге. Иногда ему казалось, что мама зовёт его. Иногда, что просто молча смотрит. Или как она снова толкает его прочь от себя и он никак не может понять, спасает она его или бросает. Драгон пытался проснуться, но не мог. Пытался закричать, но крик не выходил. Где-то сквозь это пылающее марево, сквозь жар, озноб и спутанные сны, он смутно почувствовал, что рядом кто-то есть. Что кто-то говорит слишком быстро и испуганно, как чьи-то руки трясут его за плечо, а затем всё вокруг вдруг приходит в движение - настоящее, внешнее, резкое. Один из товарищей, заметивший, что с ним что-то не так, всё-таки позвал на помощь. Ему рассказали об этом уже потом - сам он почти ничего не помнил, только обрывками воспоминаний. Когда Драгон наконец пришёл в себя, первое, что он почувствовал, было не свет и не боль, а голос. Громкий и яростный. Настолько знакомый, что он узнал его раньше, чем успел открыть глаза. Отец кричал за дверью. Кричал так, что даже сквозь слабость, сквозь тяжесть в веках и ватную пустоту в голове, это прорвалось к нему сразу, без остатка. Драгон разбирал лишь отдельные слова - резкие, тяжёлые, наполненные гневом, который бывает тогда, когда слишком долго держишь себя в руках. Он слышал, как что-то гремит за стеной, как кто-то пытается ответить и голос становится тише, осторожнее, а Гарпа - только страшнее от этого. Драгон открыл глаза. Потолок над ним был белым и чужим. Пахло лекарствами и чем-то горьким. Тело было мокрым от пота и тяжёлым, словно он всё ещё не до конца вернулся. Руки казались слишком слабыми, чтобы поднять их сразу, а голова слишком пустой для мыслей. Мальчик вновь прикрыл глаза. Почему-то сейчас, в этом странном сознании, лёжа на узкой больничной койке, с жаром, который ещё не до конца ушёл и дрожью, что жила пока где-то под кожей, он впервые почувствовал не только страх. Но и то, что где-то там, кто-то всё-таки пришёл за него в ярость. Голоса вскоре стихли и после этого дверь наконец отворилась. Гарп вошёл в палату, слишком тихо для него. Драгон лежал неподвижно. Голова была тяжёлой, тело - чужим и слабым, будто его на время разобрали на части и собрали обратно уже не совсем так, как прежде. Он чувствовал жар ещё где-то глубоко внутри, хотя кожа, наоборот, зябла под тонким больничным одеялом. Он слышал, как отец подошёл ближе, как скрипнули доски под его весом и тот остановился рядом с кроватью. Драгон не спешил открывать глаза и в этом было что-то очень детское и упрямое. Если не смотреть, то можно не сталкиваться с реальностью ещё немного. - Не притворяйся, - сказал Гарп. Голос его был грубоватым, но… не совсем - под этой привычной резкостью что-то дрогнуло. Драгон медленно открыл глаза. Отец стоял у кровати, скрестив руки на груди. Лицо его было мрачным, под глазами легли тени, форма сидела небрежно, так, будто он надел её наспех и так и не поправил. Волосы растрепались сильнее обычного. И смотрел он не так, как смотрел всегда. Так, словно всё ещё проверял, действительно ли Драгон здесь и дышит ли он. - Я не притворяюсь, - хрипло, с трудом проговорил мальчик. Гарп коротко хмыкнул, но даже это хмыканье прозвучало как-то неровно. - Уже вижу. Он отодвинул стул, который стоял у стены и тяжело сел рядом. Неловко, будто не привык сидеть возле чьей-то постели. Некоторое время они молчали. За окном было светло, но свет здесь, в палате, казался выцветшим и бесцветным. Где-то в коридоре прошли быстрые шаги, кто-то кашлянул, скрипнула дверь. Драгон смотрел на свои руки поверх одеяла: тонкие, бледные, на костяшках ещё виднелись старые ссадины. Он не знал, что говорить и хочет ли этого вообще. Отец тоже молчал, потом, не глядя на него, сказал: - Лазарет здесь будет работать как надо. Это прозвучало сухо и деловито, но Драгон сразу понял, что это значит. Отец уже успел накричать, напугать кого-то. Сделать так, чтобы здесь надолго запомнили этот день. - Ты кричал, - тихо сказал он. Гарп бросил на него короткий взгляд. - Мало. И снова замолчал. Драгон медленно перевёл взгляд на отца, на его лицо. На напряжённую линию челюсти и руки - большие, сильные, лежащие сейчас на коленях слишком спокойно. И вдруг очень ясно понял: отец испугался. Настолько, что не смог скрыть этого даже сейчас. Это было странное чувство. - Я сам дошёл до лазарета, - сказал Драгон после паузы. - Они сказали, что я вру. Гарп не ответил сразу, только пальцы его медленно сжались в кулак, потом разжались. - Знаю. Всего слово, но за ним стояло слишком многое. - Я бы не стал… - Драгон не смог договорить. Потому что вдруг стало тяжело дышать. Из-за того, что это «я бы не стал» неожиданно оказалось о чём-то большем, чем болезнь. О том, что ему не верили, что его не услышали. Что здесь, в этом месте, он всё время был кому-то неудобен, лишним, чужим. Отец долго смотрел на него и, кажется, понял больше, чем Драгон хотел бы показать. - Я знаю, - тише повторил он. Драгон отвернулся к окну; он не хотел, чтобы на него так смотрели. Чтобы внутри опять что-то начинало дрожать. - Я не маленький, - почти сердито сказал он. Гарп хмыкнул ещё раз, на этот раз чуть живее. - Именно поэтому ты чуть не свалился насмерть, никому ничего не сказав. - Я сказал. - Не тем людям. В голосе Гарпа снова появилась привычная жёсткость и это немного облегчало, делало разговор знакомым и понятным. - Я не хотел жаловаться. - Это не жалоба, когда ты едва стоишь. - Я стоял. - Плохо стоял. Несколько секунд Драгон просто смотрел на него, потом, вопреки обыкновению, незаметно улыбнулся. На мгновение всё стало… прежним. Настолько, насколько это вообще было возможно. Отец заметил и ничего не сказал, только тяжело выдохнул и откинулся на спинку стула. - Тебя здесь не похоронят, - сказал он через некоторое время. Драгон нахмурился: - Что? - Я не допущу этого. Слова прозвучали так буднично, будто речь шла о погоде, но от этого по спине прошёл холодок. Это было обещанием, тем, на которое отец был способен. Драгон смотрел на него долго, потом тихо спросил: - Ты бы правда всё там разнёс? Гарп даже не сделал вид, что ничего не понимает. - Да. - И дом тоже? - Если бы пришлось. Ответ был слишком быстрым и честным. Драгон опустил взгляд - боль от этого воспоминания была ещё живой и свежей. - Я тебя тогда ненавидел, - сказал он едва слышно. В палате стало очень тихо. Отец не шелохнулся, не разозлился и не повысил голос. - Знаю. Но ты остался жив. Драгон закрыл глаза В этом была вся жестокая логика отца, вся его любовь, которой невозможно согреться, не поранившись. Когда он снова открыл глаза, Гарп уже смотрел на стену, как будто ему было легче говорить не глядя в лицо. - Спи, - сказал он. - Пока я здесь, тебя больше никто не тронет. Почему-то эти слова, грубые и недовольные, подействовали сильнее любого ласкового утешения. Драгон ничего не ответил, только глубже сполз в подушку, чувствуя, как тяжесть в теле понемногу становится мягче. Отец остался сидеть рядом. Драгон подумал о том, что возможно, это и есть единственный доступный для них способ быть рядом. Неловкий, трудный, но всё-таки рядом. Потому что в глазах отца ещё оставался тот след, который остаётся после того, как увидишь самое страшное и потом не поверишь своему облегчению до конца. Гарп медленно протянул руку и тяжело положил ладонь на голову сына. Драгон застыл, не отшатнувшись и не подняв взгляд. Просто лежал, чувствуя эту большую, шероховатую, неумелую для нежности руку и понял то, чего раньше не видел. Отец боится терять, просто не умеет бояться тихо. Его страх всегда выглядит как ярость, как приказ. Как угроза разнести дом в щепки, если иначе удержать никак нельзя. Как молчание, которое хуже крика, рука, лежащая на голове слишком тяжело, чтобы назвать это нежностью. И всё же… это была нежность. Та, на которую он был способен. Драгон медленно закрыл глаза. Он не простил и не забыл. Но в этот миг впервые понял, что между ними всё ещё есть что-то живое.