регургитация

      Сатору пять. Его пальцы крепко сжимают карандаш, линии на бумаге неровно петляют, но на детском лице застыла глупая улыбка. Потому что у Сугуру, соседского мальчика постарше, на листе раскинулся целый космос: аккуратно выведенные планеты, даже звёздная пыль, беспорядочно рассыпанная по чернильному небу, сверкала среди бесконечного чёрного. Белёсая пыльца точек обрамляет эту красоту, и Сатору замирает с приоткрытым ртом, глядя на изящные изгибы орбит, будто в них можно было бы утонуть. Или, как минимум, исчезнуть навсегда.              Он тянет руку к рисунку, прижимает подушечки пальцев к прохладной, пахнущей графитом поверхности. И в этот момент Гето, не поднимая глаз, бросает своё строгое:              — Сатору, будь хорошим мальчиком, убери пальчик.              Но мальчишка лишь звонко смеётся и бесцеремонно тычет его в щёку. Сугуру перехватывает его ладонь, ловя это быстрое движение, мягко целует в самый кончик пальца и, слабо улыбнувшись, роняет короткое:              — Откушу сейчас.              Годжо тут же выдёргивает руку, показательно надувшись, но в его глазах, отражающих этот нарисованный космос, нет и тени настоящей обиды. Темноволосый смотрит на него с удовлетворением, точно ведь знал, что младший отпрянет. Он быстрый.              — Сугуру, — тягуче протягивает Сатору, приподнимаясь с места, — Я хочу с тобой порисовать ещё.              Он забирается на плечи старшего, беспардонно запускает пальцы в чужие тёмные волосы и прижимается губами к виску. Тепло.              — Сатору, — вздыхает темноволосый, — Упадёшь же.              И, конечно, он падает.              Но не плачет. Потому что хорошие мальчики не плачут. Плач — это слабость, это то, что Сугуру не принимает и никогда не примет.       

***

             Сатору десять, и его мир, лишенный интереса ко всему, вращается вокруг соседского парнишки, как слепое солнце вокруг чёрного сердца галактики. Сугуру поглощён баскетболом: он учится перехватывать мяч, часами тренируется в зале и бегает каждое утро в парке ровно в шесть. А Годжо, естественно, плетётся рядом. Он упорный, любознательный и искренний в своей преданности: не отстаёт за старшим, даже не уступает, усердно выбегая вперёд.              И тянется к Гето с жадностью. Ладони беловолосого ищут тепла: тонкими пальцами он скользит по щеке лежавшего Сугуру, обхватывает его запястье и приникает всем телом к его спине. Сатору не знает границ и меры в своей привязанности; он прорастает в старшего всеми конечностями, не желая отпускать.              А тот не возражает, принимая эту одержимость как должное. Гето учит его играть. Упорно направляет, показывая, где зафиксировать руку и как развернуть корпус, чтобы мяч точно попал в цель. А Годжо не пропускает уроки, дома повторяя движения до тех пор, пока пальцы не покалывает от мозолей, а дыхание не начинает рваться из груди кровавыми клочьями.              Теперь Сатору почти не падает. Но если это случается, Гето поднимает его из пыли и целует горячее, взбухшее от удара колено, осторожно, почти бережно приклеивает пластырь и неаккуратно касается губами щеки, прямо под глазом.              — Ты ведь помнишь, Сатору, что хорошие мальчики не плачут.              И Сатору помнит, не позволяет себе даже намека на всхлип, когда, с трудом дотащив мяч до кольца, валится на бетон с разбитым в мясо носом. Он поднимается, шатаясь, и стирает кровь тыльной стороной ладони, размазывая её по лицу. Смотрит вверх, в лицо старшего, лихорадочно выискивая в его глазах одобрение.              Сатору — его идеальный, неизменно хороший мальчик.       

***

             Беловолосому пятнадцать, а их отношения меняются не в лучшую сторону. Гето, по какой-то причине, больше не тянется к нему первым. Сугуру теперь молчалив, а его поцелуи стали лишь подобием отстранённого касания, если они вообще случаются. Привычные объятия и вовсе растворились в серой повседневности. Теперь младший встречает перед собой лишь молчание и скользящий мимо взгляд.              По всей видимости, Сатору стал для него чересчур взрослым, слишком скучным и бесконечно неудобным. Никакущим. Гето сознательно отказывается от своего света, думает младший. Ведь логично, что он свет для своего лучшего друга… Но почему этот самый лучший друг решил, что Сатору больше не способен его поддерживать, греть, быть рядом и озарять ему дорогу? Почему? Почему он больше не хочет быть той осью, вокруг которой Годжо выстраивал свою маленькую вселенную? Он… просто слагает с себя миссию быть нежным, добрым, бережным, целым, отказываясь быть для Сатору всем.              Но Сатору не умеет жить иначе: он всё ещё обнимает Сугуру, пусть и взглядом, всё ещё тянется к нему кончиками пальцев и замирает, боясь услышать «я занят». Но не уходит. Он не хочет и не может быть далёким. И Сатору теперь часто падает. Потому что его бросает в озноб от одной тени Гето, от того остаточного тепла, которое всё ещё хранится в воспоминаниях, только теперь предназначенного не ему. Без этого тепла Сатору просто сгорает заживо, но остаётся тем, кем был всегда.        Хорошим мальчиком. Для Сугуру.       

***

             Сатору двадцать. Казалось бы, время расставлять приоритеты правильно, взрослеть, строить планы, развиваться, работать. Только вот незадача, у Сугуру теперь отношения. Касуми, его пассия, шумная, поверхностная, навязчивая, противная. А ещё она прилюдно и бесстыдно целует его лучшего друга, выставляя их близость напоказ. Мерзкая. Но Сатору внимательно смотрит, как её губы размазываются по чужим губам, как её потные ладони хозяйски жмутся к его плечам, как… Сугуру молча это терпит. Ну точно терпит. Ведь на его лице маска абсолютного безразличия: он не улыбается, не увлекается и даже не отзывается. Сатору тоже молчит, буквально заглатывая каждое прикосновение и каждую мимолетную улыбку, которая достается не ему. Он видит, как Сугуру отдает свою руку другой и захлебывается этой картиной.              Годжо снова начинает рисовать. Теперь уже его пальцы выводят угловатые черные звезды, а планеты на листах залиты фиолетовым. Цветом, который во всей Вселенной принадлежит только глазам его единственного и лучшего друга. Годжо кажется, что их глаза, пусть и не одного цвета, но подобны зеркалам из одного металла. Просто у Гето они гораздо глубже, притягательнее и богаче на оттенки.              Сугуру — навязчивое существо внутри Сатору. Он хуже проклятий: вторгается в его мысли, прячется в его снах, слышится в каждой музыке и ощущается в запахе резины и пыли на баскетбольной площадке.              В этом мучительном состоянии младший закрывает глаза и, запуская руку под нижнее бельё, представляет его.              Это темноволосое воплощение всего на свете для него не бредовая идея художника и не очередная абстракция. Сугуру — единственный, кто может касаться Сатору. И единственный, кого Сатору не может коснуться. Но он и не ищет взаимности, хоть и слышит до сих пор фантомные крики на площадке, чувствует натяжение собственных мускулов и ощущает под кожей нежную, до безумия родную кожу Сугуру. Сатору молчит об этом. Ведь он хороший мальчик, верно?       

***

             Сатору двадцать пять, и его руки с натянутыми от напряжения жилами намертво вцепились в подушки над головой Сугуру. Тот низко и хрипло стонет. В тусклом свете лампы его фигура теряет четкие очертания; он выгибается, дрожа, кажется, не от холода, а от невыносимого, переполняющего жара, и вся его хваленая сдержанность разлетается в клочья. Не от страсти. От Сатору.              Что сводит с ума сильнее всего? Не сам факт близости, не эти похотливые звуки и не изломанное в желании тело, а то, как Гето смотрит. Так, как нельзя. Так, как невыносимо больно. Сатору от этого движется в нём резче, пытаясь вырваться из плена этих глаз, склоняется ниже и приникает к чужим векам горячими губами, оставляя поцелуи. Он глушит его голос, не давая произнести свое имя. Сугуру не должен.              Сугуру Гето запрещено выстанывать имя Сатору Годжо.              Никто об этом не знает. Все свято верят, что у Сатору командировка. Или притворяются, что верят. Думать об этом некогда, ведь перед (под) беловолосым его первый и единственный. Его Сугуру. Его проклятое совершенство, сотворенное из света, настолько неземное, что хочется выть. И пусть Сатору никогда не верил ни в богов, ни в рай, здесь, под ним, цепляясь пальцами за его широкие плечи, стонет живое доказательство невозможного.              Всё в Сугуру боль. И всё в нем притяжение. Он вжимается в Сатору, обхватывает его своими бедрами, тянет вглубь, ловя на себе весь его вес. А в голове Годжо снова цепкий взгляд Гето, стремительно удаляющаяся фигура Сёко и недовольство Масамичи. Тот день. Всё смешивается в один сокрушительный удар и Сатору оказывается не в постели. Он выжигает врага, метает красный, стирает очередное проклятие в пыль, и от этого безумия его голубые глаза окрашиваются в ядовито-пурпурный.              Гето, не давая опомниться, царапает ему спину, больше не сдерживаясь. Ногти рассекают кожу, оставляя горящие линии, и Сатору охотно, почти любовно, принимает это. Сугуру всегда любил оставлять на нём следы. Любил оставаться на нём. Любил целовать его до тех пор, пока губы не начинали гореть. Но Годжо не отвечает. Не позволяет себе. Не может и, кажется, не хочет. Он застывает, приникая к изгибу чужой шеи медленно, почти трепетно, когда над ними внезапно появляется дождь (?). Равномерный стук заполняет комнату, и Сатору не успевает понять, когда именно начался ливень.              Он целует Сугуру в руку, палец за пальцем, точно по счету, будто откупаясь или вознося молитву. Звук капель пробивает стены, оказывается под кожей, вместе с Сугуру, в нём, через него. Он задыхается, коснувшись губами запястья лучшего друга. Во рту был мерзкий соленый привкус. Сатору не сразу понимает что это. Значит, это был не дождь?              Старший протяжно стонет, сжимая член в себе:              — Хорошие мальчики не плачут, Сатору.              Но Сатору никогда не был хорошим. Никогда не был прощенным. Никогда не был чистым. Никогда не был не виноватым в том, что случилось.              — Кажется, так он говорил? — хмыкает темноволосый, тут же надрывно постанывая, когда его вынуждают прервать бессмысленную (болезненную) речь резкими толчками.              Чувство такое, словно глотаешь черную вязкую жижу, слизываешь её жадно с трупа лучшего друга, потирая слюнявый рот чужой кровью и блевотиной. Оно липнет к нёбу, тянется за языком, оседает тяжёлым слоем в желудке и проваливается в головку члена. Именно так ощущается секс с этим телом. С Сугуру. С Кендзяку.              Все воспоминания смешиваются в отвратительно фиолетовый, ярко-красный, блевотно черный: здесь Сугуру бросает его, здесь нежно целует в лоб, здесь предает, а здесь ласково обнимает за плечи и заливисто смеется над глупой шуткой. Тошно от того, что Сильнейший плачет. Тошно кому? Тошно Сатору. Он сам виноват: недостаточно был рядом, недостаточно поддерживал, недостаточно помогал.              Недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно.              А в Сугуру всё было достаточно. В нём достаточно глубоко, тесно, нежно. Сатору захлёбывается ещё тридцать одну секунду, но тут же меняется в лице. Нельзя.        Хороший мальчик. Нет.              Хорошие мальчики не блюют, как Сатору. От одного только вида того, что осталось от Сугуру.