Там где ты снова рядом

I ГЛАВА. Absence makes the heart grow fonder. (Разлука укрепляет чувства)

***

Жара. Тридцать два градуса в тени. А тени нет. Только солнце, которое лезет сквозь щели в шторах и плавит мозг. Оля лежит на кровати, раскинув руки в стороны, как труп в дешёвом детективе. Пот стекает по виску, щекочет шею, но ей всё равно. Она смотрит в потолок. Там трещина. Похожа на карту. На карту её жизни, которая ведёт в никуда. В голове — одна картинка. Она прокручивается снова и снова. Смуглая кожа. Круглые глаза, как у оленёнка. Нижняя губа — пухлая, чуть прикушенная в задумчивости. Маленький носик, на котором веснушки, если приглядеться. Господи. Оля закрывает глаза, но лицо не исчезает. Оно проецируется на внутреннюю сторону век. Оно везде. В душном воздухе, в жужжании мухи за окном, в ритме собственного сердца, которое бьётся как бешеное. Она сжимает пальцы в кулаки. Хруст. Пять суставов подряд. Потом ещё. И ещё. До красноты, до боли, которая немного отвлекает. Хорошая боль. Честная. Она не врёт, в отличие от всего остального мира. Может, притвориться шизофреничкой? Лоботомия же есть. Я слышала. Вырезают кусок мозга, и вся любовь проходит. Она фыркает. Глупо. Но мысль цепляется, крутится, не отпускает. Весь день она думала об этом. О лоботомии. О психушке. О том, как там кормят и можно ли курить. Всё, чтобы не думать о НЕЙ. Но думает. Конечно, думает.

***

К вечеру становится чуть легче. Солнце садится, и тени удлиняются. Оля встаёт. Ноги ватные, как будто она спала трое суток. Подходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Оно тёплое, почти горячее. Снаружи город — серый, пыльный, с запахом асфальта и жареных семечек. Мухосранск. Её персональный ад. Она отпрашивается у матери. Та скрежещет зубами — слышно даже из коридора. Но отпускает. Всегда отпускает, потому что Оля умеет смотреть так, что отказать невозможно. Телефон в руке. Список контактов. Палец скользит вниз. Яна — занята. Катя — болеет. Алина — уехала. Денис — в армии. С каждым отказом становится легче, потому что меньше шансов встретить ЕЁ. И вот палец замирает над буквой «А». Аяна💖. Экран горит, как будто смеётся. Оля резко дёргает руку, промахивается, нажимает на «Ясмину». Гудки. Дыхание сбивается. Она прижимает трубку к уху, слышит свой пульс — он громче голоса Ясмины на том конце. — Алё, — голос хриплый, как у человека, который бегал марафон. Она и бегала. Внутри. — Алё, слушай, не против погулять? Слова вылетают комом. Слишком быстро. Слишком нервно. — Ты чего такая дерёная? — голос Ясмины спокойный, даже вялый. — Ладно, давай. Выходи. Оля сбрасывает, выдыхает. Руки трясутся, но она уже у шкафа. Джинсы-клёш, светлые, почти белые. Красная майка с кружевом — на вырост, но плевать. Кроссовки убитые, стоптаны на одну ногу. Она выглядит как персонаж из фильма конца 90-х, который снимали на плёнку. И ей нравится. Она выбегает из подъезда, и ветер бьёт в лицо. Тёплый, вечерний, с запахом аниса и жареного лука. Район — как в детстве. Те же хрущёвки, те же лавочки, те же бабки с косточками. Всё те же. Только она — уже не та.

***

У ларька она стоит, скроллит ленту, но не видит ни одного поста. Глаза расфокусированы. Ногти — обкусаны до крови. Она отрывает заусенец, прикусывает губу — соль и железо. Чёрная макушка вдалеке. Ясмина. Высокая, с густыми бровями, похожая на модель из журнала. Она приближается, и Оля пытается улыбнуться. Получается криво. Наверное. — Привет, — Ясмина похлопывает её по плечу. Твёрдо. По-дружески. — Привет, — Оля смотрит на подругу и замечает, как она изменилась. — Ты не особо изменилась. Ясмина ухмыляется. Она показывает рукой разницу в росте: Оля — 175, почти на голову выше. — Ты ахуела, дебилка? — беззлобно, но с прищуром. Оля смеётся. Неловко, сбивчиво, но смеётся. И на секунду становится легче. Они идут по району, болтают о школе, об учителях, о том, кто с кем встречается, а кто уже нет. Оля слушает вполуха, в голове — другой ритм, другой голос. Она кивает, улыбается, но мысли далеко. — Смотри, Аяна! — вдруг говорит Ясмина и машет рукой. У Оли сердце делает сальто. Настоящее, физическое сальто. Ей кажется, что рёбра сейчас сломаются изнутри. Она там. Стоит у подъезда. В нежно-жёлтом платье, лёгком, почти прозрачном на солнце. Волосы заплетены в две мальвинки — как у эльфийки из фэнтези. Кожа светится. Глаза — два тёплых ореха. Господи, я говно. Я рядом с ней — кусок дерьма в драных кроссовках. Оля хочет провалиться сквозь асфальт. Аяна подходит. Она невысокая, едва достаёт Оле до плеча. Смотрит сначала на Ясмину, потом на Олю. Недолго. Секунду. Но Оля чувствует этот взгляд — тёплый, изучающий, с лёгким удивлением. — Это Оля? — спрашивает Аяна. Ясмина что-то отвечает, но Оля не слышит. В ушах шум, как в морской раковине. Она застыла. Руки — ватные. Пальцы — дрожат. Хочется сбежать. И в то же время — никогда не уходить. — Оля, ты жива? Маленькая ладошка проносится перед её лицом. Тёплая, с запахом персикового лосьона. Оля вздрагивает, моргает. — А... Да, да, — её голос ломается на середине. — Просто рада встрече. Она чешет затылок. Улыбается. Идиотская улыбка. Натянутая, как струна. Троица говорит. Аяна и Ясмина — оживлённо, смеются. Оля стоит, смотрит в сторону, молчит, кусает губу изнутри, чувствуя кровь. Она боится сказать слово, потому что оно может быть неправильным. Опасно правильным. Когда Аяна разворачивается и тянется к ней обняться — руки распахнуты, лицо доброе, искреннее, Оля отшатывается. — У меня дело! — выпаливает она. — Резко. Срочно. И бежит.

***

Она бежит, не разбирая дороги. Кроссовки шлёпают по асфальту, волосы разлетаются — резинка слетела, шелк по ветру. В груди горит. В горле — кислый привкус желчи. Она бежит, чтобы не остановиться, чтобы не развернуться, чтобы не увидеть растерянное лицо Аяны. Забегает во двор. Узнаёт его сразу — тот самый, где они когда-то играли. Где гоняли мальчишек с горки. Где Аяна упала и рассекла коленку, а Оля заклеивала ей рану пластырем с котятами. Теперь здесь пусто. И тихо. Оля садится у стены. Обнимает колени. Утыкается лицом. И плачет. Сначала тихо, потом громче, с всхлипами. Слёзы текут, размазывают тушь, пачкают джинсы. Нос красный. Глаза — как у кролика. Она некрасивая. Уродливая. Внутри и снаружи. — Дорогая, всё в порядке? Голос. Знакомый. Старушка с первого этажа — та самая, что угощала блинами. Оля поднимает голову, моргает. — Всё хорошо, — хрипит она. — Я просто... Она не договаривает. Встаёт. Отряхивается. Улыбается профессиональной улыбкой — той, что годами тренировала перед зеркалом, чтобы никто не спрашивал. — Я в порядке, правда. Бабуля кивает, не верит, но отстаёт. Оля идёт к дому. --- Подъезд. Темно. Пахнет сыростью и собаками. Она поднимается пешком, потому что лифт сломался — как всегда. Каждый шаг — будто по песку. Руки дрожат. Перед дверью она замирает. Слышит, как внутри смеются — родители, на диване, смотрят дешёвый фильм. Обычные. Счастливые. Не знают. «Вот бы и нам так с Аяной», — проносится мысль. И тут же: «Никогда». Она входит, скользит мимо гостиной, не глядя. Запирается в комнате. Падает на кровать. Разваливается звёздочкой, грязные джинсы на простыне, майка липнет к спине. Потолок. Трещина. Всё та же. Оля закрывает глаза. Перед ней — жёлтое платье. Маленький нос. Пухлая губа. — За что? — шепчет она в пустоту. Слёзы снова приходят. Она не сопротивляется. Она спит.

***

Утро. Солнце бьёт в лицо. В горле — сухо. На тумбочке — телефон. Одно уведомление. Аяна💖: «Ты вчера так резко убежала. Всё хорошо? Ты просто... не хочешь меня видеть?» Оля смотрит на экран. Пять минут. Десять. Хрустит пальцами. Все до одного. Потом печатает ответ. Стирает. Печатает заново. Стирает. Кладет телефон экраном вниз. Закрывает глаза. И дышит. Дышит. Дышит.