Церковные розы

— У кого можно исповедоваться, батюшка? — А ты пойди, сын мой, как нашему блаженному, отцу Никону. Он сейчас вернется, вот вы к нему и идите. — Благодарю вас, батюшка. Василь вздохнул и отошел к северной стене. С «отцом Никоном», когда-то родным, знакомым с детсва поповичем Саввушкой Черемных не виделся около трех лет, и теперь то ли боялся, то ли смущался увидеть его таким - в золоченом облачении, с бородой, такой же светло-русой, платиново- солнечной, как и волосы. Он боялся и жаждал безумно разом. С Оксаной они расстались еще давно - не сошлись. А ведь даже помолвлены, женаты были. Но сердце Василя заколотилось и кровь бросилась в лицо, когда Оксана решительно и категорически отказалась венчаться в церкви. — Ты подумай, Василь! Я в бога не верю, так зачем же оно мне надо? Да и потом, церковный брак, он же на всю жизнь, а после гражданского хоть развестись можно. — А ты хочешь развестись? Уже сейчас? Тогда пойдем в суд, в ЗАГС, куда там надо, я не против! От переполнявших его чувств и распространяющегося по всему телу жара негодования он едва удержался, чтобы не ударить Оксану. Никогда никого ни разу не ударил, а тут вдруг прямо-таки руки зачесались. Ради нее он оставил семинарию, ради нее покинул Савву, а она... — Видеть тебя не хочу! И Василь зашагал прочь, ускорив шаг, чтобы девушка его не догнала. Господи, почему же он раньше не понял, что Оксана лжет всегда?! Как он мог поддаться на ее обманчивую заботу? И зачем вообще становиться женой нелюбимого человека? Неужели из-за его таланта, ради признания общества она согласилась? Для этого она делала вид, что любит? Ну нет, завтра же в суд, в ЗАГС! Как выяснилось позднее, Оксана и правда любила его когда-то, и даже уход Василя в семинарию не переломил этого чувства. Просто все как-то остыло после свадьбы. Отогнав воспоминания, Василь оглядел храм - не пришел ли отец Никон? Людей было немного, и поэтому глазами Черемных почти сразу же выхватил прямую спину, черные одежды под золоченой фелонью, светлую, волосок к волоску, знакомую голову, и сразу же направился в ту сторону. Отец Никон расставлял аналой, и люди медленно стекались к нему, образуя очередь. Василь встал в конец - перед ним было пять человек - как раз будет время все хорошенько обдумать, что рассказать, помимо грехов, которых было, в сущности, не так уж и много, лишенному жизни, заточенному в монастыре собственным отцом человеку. Уместно ли? И так странно... Очередь Василя вскоре подошла, а он все еще пребывал в своих мыслях. Одернуло и вернуло его на землю из потустороннего мира только деликатное покашливание Саввы. Василь поднял взгляд. Нет, не Савва это! Человек с бородой - серьезный, собранный, с добротой и искоркой безумства в глазах - отец Никон, нет больше Саввы. — Я слушаю тебя, сын мой, - и поднимает голову Василь?! Василь, которого он ждал все эти три года, товарищ по семинарии, друг в конце концов, если не что-то большее... А сам Василь, опустив глаза и даже ни разу не взглянув на священника, смиренно, тихо рассказывал о своих грехах. —...И я виноват перед человеком, виноват как ни перед кем другим. Так ужасно сложилась его судьба только по моей вине, а ведь мог его вытащить... Но я хочу это исправить, если он мне позволит. Слова закончились, повисла тишина. И вот, будто раздирая эту тишину, Савва неожиданно низким голосом проговаривает давно заученную, прямо таки от зубов отскакивающую молитву, накрывает епитрахелью темную голову Василя, крестит, поет короткую молитву, Аминь и смотрит на стоящих в очереди. Только на секунду успевает он повернуться к Василю. Шепчет: «Через полчаса в саду у южного придела». Потом он вновь поворачивается к цепи верующих и внимательно, насколько возможно в эту минуту, слушает медленную, подхрипловатым голосом произносимую речь какой-то старушки. Василь вышел из храма. Здесь, в монастырском саду, хорошо, особенно сейчас, весной тепло и привольно. Посреди этого поистине райского сада, созданного руками священников, возвышается, блестя на солнце золотыми куполами и белыми стенами, храм. Где-то на соседнем дворе залаяла собака. Василь вздохнул, разглядывая огромные, багряного цвета розы. Собака залаяла еще злее, еще отчаяннее, а Черемных только отвернулся и закрыл уши руками, как маленький. Только собаки этой сейчас не хватало! Когда он опустил руки, стояла тишина. Видимо, собаку утихомирил хозяин, а машины все уже проехали мимо. Только сзади, прямо сквозь стену храма слышалось пение хора. Василю даже показалось, что он различает в нем красивый, бередящий душу голос Саввы. Взглянул на часы. Полчаса еще не пошло. Он продолжил бессмысленно болтаться по саду, а, вновь посмотрев на часы, понял: стоят. И сколько времени прошло - неизвестно. По гравию зашуршали чьи-то шаги. Василь повернулся в ту сторону, напряженно ожидая. А шаги превратились в топот: кто-то бежал. — Василь! Черемных едва успел кое-как среагировать, а его уже крепко-накрепко захватили в объятия — Василь, Василек ты мой! Светлая макушка прижалась к груди. И туда же, в грудь, в самое сердце проникало тихое «Василек... Василечек, родименький!» Вся фигурка, прижавшаяся к Василю, еле заметно тряслась, подрагивала, будто листочек, легонько колышемый ветром. — Я... - начала светлая макушка, но тут же смутилась и уткнулась опять в грудь Василю. — И я тебя ждал, - улыбнулся тот. Наконец, макушка оторвалась от нежной руки, гладившей ее, и на Василя взглянули светлые, ясные, но заплаканные, покрасневшие от слез глаза. — Отче наш, иже еси на небесех... - слабенько протянули полураскрытые, побледневшие, выцветшие, как на иконах, губы. А на глаза навернулись слезы. — Василь... Богородице дево ра-а-адуйся... — Ну чего ты, чего? - прошептал Черемных. — Василек... да святится имя твое... — Тише-тише, тише! Василь ласково провел по пшеничным волосам и поцеловал родную, светлую макушку. — Ну тише-тише! — Я... Василь, я тебя ждал, все ждал, ждал, когда ты придешь... Три года прошло... — Савва... - надо же, глаза блестят! - понимаешь, я пока от семинарии отходил, пока с Оксаной разбирался... Понимаешь? — А я что, хуже твоей Оксаны? — Да я уезжал, уже и уехать нельзя! Зачем ты такое говоришь? Лучше ты, лучше Оксаны! Савва отстранился. — Я не верю. Тебе я не нужен низачем! Три года без меня жил, а сейчас вдруг пришел! И ко мне, и к Господу Богу вернуться решил? Не верю я. Говоря, Савва, как заколдованная кукла, мотал головой из стороны в сторону, будто произнося: «Нет, нет! Нет!» — А мне, знаешь, пауки сниться начали, - тихо рассмеялся Василь, - большие, черные, полосатые... — Смеешься? - глаза у Саввы заблестели еще сильнее, ярче, отчаянее. - Тебе смешно, но почему? Когда ты так изменился? Был же добрый, справедливый, умный! Не-е-ет, это не ты! Я не верю, не верю! - выкрикнул он. На каждом слове он отступал назад, пока не уперся в белокаменную стену храма. В ноге кольнуло - и только тут он обнаружил, что стоит посреди клумбы с розами, которые сейчас кололи ноги и цеплялись за одежду. Целые аллеи из роз росли по периметру храма. Это было великолепно со стороны, но оказаться в их плену было так же просто, как в детстве упасть на оголенном льду зимой, что было, понятное дело, не очень-то приятно. Все ж таки это не то же, что разгуливать по храмовому саду и любоваться красотой. По лодыжке потекла кровь - видимо, сильно резанулся, раз кровь... Савва осторожно приподнял подризник. И как сквозь него прошел шип розы, не разорвав светлой ткани, даже дырочки в ней не проткнув?.. Юноша, облизав палец, прикрыл им ранку. Кровь остановилась достаточно быстро. Первым делом Савва стер ее пальцем и снова облизнул. Скривился, но кровь, к его радости, оказалась не железного вкуса, а всего лишь с некой природной кислинкой, и уже больше не текла. А по клумбе, повторяя траекторию неудачливого священника, спешил Василь. Странно, что он еще здесь - по ощущениям Саввы прошло уже минуты три, если не больше. Но Василь знал, что никаких трех минут не было, это были только три секунды. Он присел на корточки перед другом и стал выпутывать его сутану из роз. Савва стоял молча, с полными слез светлыми глазами. Не хотелось говорить. Он молчал и когда Василь поднял его на руки и вынес обратно на дорожку. А потом наклонился и осторожно сломал одну розу. Протянул Василю. Тот принял цветок с улыбкой и приобнял Савву за плечо. — Пойдем? — Угу. Зазвенели, ударили колокола.