Kamikakushi

      Вслед за лёгким порывом ветра, поднявшим с дороги облако пыли, Кадзуха переступил через городские ворота. Полуденное августовское солнце слепило глаза, и он надвинул на лицо старую соломенную шляпу. В тихом провинциальном Синрае жизнь текла своим чередом. Эхом среди домов разносился стук молотков — местные плотники сколачивали доски для ремонта прохудившейся водяной мельницы. На торговой улице лавочники бойко зазывали прохожих посмотреть товар. Среди них громче всех слышны были продавцы карнавальных масок и ритуальных подношений. Город готовился встречать Парад Духов.       Кадзуха свернул с оживленных центральных улиц и неспешно вышел к большому, но утратившему прежний лоск поместью. Двухэтажный дом с двускатной крышей потускнел от времени. Некогда красная краска на перегородках облупилась и приобрела грязный оттенок, окна посерели от осевшей на них пыли. Старым ключом Кадзуха открыл покосившиеся ворота и прошёл к дому по заросшей травой дороге. Всюду царила атмосфера разрухи и запустения. Своего последнего хозяина поместье Каэдэхара не видело больше семи лет.       Внутри дома стояла тишина. Спертый воздух пропах плесенью и пылью, покрывшей углы комнат и немногочисленную мебель. Всё лежало на своих местах точно также, как в тот день, когда Кадзуха покинул поместье. Теперь он был единственным, кто изменился, в этом пространстве, где время остановилось.       Благосостояние семьи Каэдехара начало приходить в упадок, когда он был ещё ребёнком. Некогда богатый дом пустел, семейные реликвии шли на продажу, пока не остались лишь голые стены. После смерти отца Кадзуха покинул клановое поместье и отправился в путешествие — тогда ему казалось, что бескрайний мир может заменить утраченный дом.       Спустя семь лет он вернулся, так и не найдя душевного покоя.       Неспешно обойдя оба этажа, Кадзуха вновь вышел на улицу, чтобы набрать воду из старого колодца. Он занёс несколько вёдер в дом и, найдя в кладовой обветшавшие тряпки, принялся за уборку. Работы предстояло много, но Каэдэхаре она не была в тягость: приводя в порядок дом, он приводил в порядок и разрозненные мысли.       Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и в открытое окно потянул прохладный вечерний воздух, Кадзуха вылил последнее ведро мутной воды и присел на крыльцо. Оранжевое небо темнело, и облака на нём казались почти чёрными. Вокруг застыла тишина, нарушаемая лишь тонким шелестом листьев древнего леса, который раскинулся прямо за забором поместья. В детстве Кадзуха часто сидел так вечерами, закрывая глаза и пытаясь представить, о чём перешептываются деревья, видевшие мир задолго до первого человека, ступившего на эти земли.       Среди шелеста листьев вдруг раздался тонкий перезвон колокольчиков.       Кадзуха открыл глаза и оглянулся вокруг — звук был настолько призрачным, что он не мог понять, услышал ли его взаправду или ему лишь померещилось в полудрёме. Вечер оставался тихим. Где-то вдали запела и замолчала птица, скрипнула кора старого клёна и перезвон показался лишь плодом воображения.       Следующим утром Кадзуха выбрался в город, чтобы купить продуктов и недостающих вещей в дом. Центральные улицы были украшены ещё ярче, чем вчера — повсюду висели разноцветные фонари и цветочные гирлянды, источавшие тонкий сладкий аромат. Люди готовились к предстоящему ночному празднику, и Кадзуха решил, что тоже придёт прогуляться по фестивалю. Вернувшись в дом, он приготовил простой обед и продолжил уборку. Отмытое от плесени и пыли, с раздающимся запахом тушёного мяса с кухни поместье вновь наполнилось человеческой жизнью.       За домашними делами вечер опустился незаметно. Надев сдержанное коричневое кимоно с рисунком кленовых листьев — символом клана — Кадзуха направился к фестивалю.       Оживлённые улицы были наполнены людьми, огнями, запахами — с первых шагов он оказался втянут в кипящий праздничный водоворот. Прохожие в разноветных юкатах и причудливых масках, изображавших ёкаев и они, кивали друг другу и желали благополучия. Парад Духов в Синрае всегда отмечали с размахом. Считалось, что в эту ночь грань между мирами истончается, и чтобы не навлечь на себя гнев духов, нужно стать похожими на них: веселиться в быстрых танцах, петь песни, пить сакэ и жечь благовония до самого утра. Отовсюду доносился смех и мелодии голосов, от чего у Кадзухи закружилась голова. Он остановился у прилавка с уличной едой, чтобы попробовать местные якитори, когда вдруг среди праздничного шума услышал перезвон колокольчиков. Такой тонкий — вновь будто призрачный — совсем не принадлежащий этому миру. Кадзуха обернулся. Никто из прохожих не обратил внимания на звук. Люди продолжали смеяться и петь. Не удивительно, ведь вокруг было столько разных украшений, и ветер мог донести звон откуда угодно — так и решил Кадзуха, когда вдруг увидел впереди невысокого юношу в светлом фиолетовом одеянии и маске лисицы. Тот резко выдлялся из толпы: среди танцующих и снующих туда-сюда весёлых людей юноша стоял неподвижно и, кажется, смотрел прямо на Кадзуху.       «Старый знакомый?» — подумал Каэдехара, но ни одно имя так и не пришло ему на ум.       Юноша слегка наклонил голову, и Кадзухе показалось, что жест точно был адресован ему. Даже не помня имени, следовало подойти и пожелать благополучия, хотя бы из правил приличия, но только Кадзуха сделал пару шагов навстречу, как незнакомец словно растворился в толпе. Место, где он стоял секунду назад, быстро заполнилось людьми, и Кадзуха оказался в самой гуще толпы. Кто-то подхватил его за руку и повёл в хороводный танец под звучный бой барабана. Ритмичные удары, пение, калейдоскоп из причудливых масок вокруг, — всё это будто вгоняло в транс, в котором реальность смешивалась с воображением. Вновь раздался звон колокольчиков, который, теперь Кадзуха был уверен, звучал только где-то на грани его собственного сознания.       Когда мелодия закончилась и люди ненадолго расступились перед следующим танцем, он смог отойти на пару шагов назад, чтобы перевести дыхание. Но стоило ему поднять глаза, как на другой стороне разошедшегося хоровода Кадзуха вновь увидел юношу в лисьей маске. Он также слегка наклонил голову — почти игриво — и взгляд его, хоть и не был виден с такого расстония, тоже казался лисьим.       В своей молчаливой статичной позе незнакомец словно не принадлежал этому миру, и от того невозможно было оторвать от него взгляд. Он ничего не делал — и этим завлекал.       Он казался Кадзухе неуловимо знакомым и в то же время оставался неузнаваем.       Наконец юноша сделал шаг и вновь скрылся в толпе. Не отдавая себе отчёт, Кадзуха сорвался с места, за ним, на другую улицу. Незнакомец растворился среди лиц и масок, в сотне ярких огней, в очередной раз оставляя Кадзуху среди людей — но одного. Внезапно это ощутилось слишком остро: кто-то спешил к хороводу на новый танец, кто-то торговался у прилавка со всякой мелочёвкой, кто-то искал столик, чтобы разложить купленные закуски, — но никто не видел странного юношу в лисьей маске, ловко исчезающего в толпе. Кадзуха коснулся пальцами лба и прикрыл глаза. Этой технике он научился ещё в детстве у странствующего монаха, который остановился в их доме на пару дней. Чтобы разогнать навязчивые мысли или же развеять иллюзию шаловливых духов, нужно было, чтобы внутренне «я» соприкоснулось с телесным. Сосредоточившись на ощущении, Кадзуха отстранился от окружающего мира, и звуки, и запахи словно растворились в туманной дымке. Он вновь почувствал почву под ногами и спокойствие в душе.       Сквозь отстраненность прорвался тонкий перезвон колокольчика.       Кадзуха открыл глаза и резко повернулся на звук. На углу дома на расстоянии двух кэн от него застыла фигура в лисьей маске. Убедившись, что его заметили, юноша медленно скользнул за угол. Кадзуха сорвался так быстро, как только мог, едва не сбив с ног зазевавшихся прохожих, но когда завернул в тот же переулок, то оказался там один. Прислушиваясь к каждому шороху, он тихо прошёл вдоль домов до параллельной улицы, но так никого и не нашёл.       На секунду ему показалось, что он сходит с ума.       Чья-та рука едва ощутимо — призрачно — коснулась его плеча. Кадзуха обернулся почти мгновенно, но загадочный незнакомец вновь стоял на другом конце переулка.       В ночь Парада Духов грань между мирами истончается, и существа с той стороны могут затеряться среди людей.       Это была не игра воображения и не чей-то обман — теперь Кадзуха был уверен, что перед ним стоял настоящий ёкай. В пору было испугаться и броситься к лавке с защитными амулетами, но эта мысль пронеслась в голове, не задержавшись и секунды. Юноша не был опасен. Кадзуха вдруг понял это так ясно, будто знал всегда, как знают то, что солнце поднимается на востоке и заходит на западе.       Губы зашевелились, чтобы произнести имя, но он так и не смог его вспомнить.       Он не видел лица, но отчего-то был уверен, что юноша улыбается хитрой лисьей улыбкой. Кадзуха протянул руку, будто с такого расстояния мог схватить его за край светлого фиолетового кимоно. Ёкай повторил жест и одним движением пальцев поманил к себе. Кадзуха бросился обратно в переулок, но юноша ускользнул в толпу. Теперь он не прятался — то и дело впереди мелькала его макушка, покрытая тонкой узорчатой вуалью. Он вёл — куда? Это было так не важно по сравнению с тем, чтобы нагнать и вспомнить. И если Кадзуха всё же упускал его из виду, звон колокольчика подсказывал направление.       Виляя по улочкам, они наконец вышли к окраине города. Здесь не было людей, и фонари, совсем не такие яркие, как на празднике, тускло освещали пространство. За городской стеной слышался лес, и воздух, коснувшийся разгорячённой кожи, был свежее и прохладнее. Кадзуха остановился, вновь оставшийся один на пустой улице, и прислушался. Здесь тоже стоило бы испугаться: вне толпы он был оголённым, почти беззащитным перед лицом неведомой силы, за которой сам же и последовал. Однако, уловив почти беззвучный шорох за спиной, Кадзуха спокойно обернулся. Он уже знал, что увидит.       Юноша в лисьей маске стоял всего в нескольких сунах перед ним. Можно было коснуться, но Кадзуха остановил это неосознанное движение. Сквозь тонкие прорези он попытался разглядеть глаза — безуспешно.       Ветер всколыхнул тонкую вуаль. Будто вслед за её движением юноша поднял руку и невесомо коснулся лба Кадзухи двумя пальцами. Чужая тёплая энергия пробежала по телу до самых пяток. Запахло мхом, сырой корой, цветами черники — лесом за забором дома, куда Кудзуха так часто сбегал в детстве после смерти матери.       Воспоминания потекли рекой: опускающиеся сумерки, исчезнувшая среди деревьев тропа, холод и подкрадывающиеся тени, — он ушёл слишком далеко от знакомого маршрута и не мог найти путь назад. Каждая уходящая минута приближала ночь и усиливала страх. Среди ставших одинаковыми стволов и кустарников маленький Кадзуха безуспешно пытался узнать те, что уже встречал. Когда вокруг окончательно стемнело и он выбился из сил, из темноты послышался перезвон колокольчиков. Сначала тонкий, едва различимый, затем более уверенный — будто тот, кто ими звенел, сам боялся подойти ближе. Кадзуха заозирался по сторонам, но никого не увидел, хотя звук становился всё настойчивей. Он помнил легенды о ёкаях, которые намеренно увлекают путников вглубь леса, но если он уже заплутал, разве был смысл уводить его ещё дальше? В конце концов переборов страх, Кадзуха пошёл на перезвон. Сперва медленно, опасаясь прячущейся в темноте неизвестности, но постепенно ускорил шаг. Звук не приближался, он вёл его через чащу, пока впереди, наконец, не замелькали огни от факелов — это встревоженный отец вместе с соседями искал не вернувшегося к закату Кадзуху. Стоило приблизиться к людям, как перезвон исчез, словно был всего лишь плодом испуганного воображения.       Прошло несколько дней, и пережитый страх несколько стёрся из памяти, уступив место любопытству. Был ли звук колокольчика всего лишь миражом или действительно невидимый дух помог выбраться из леса? Кадзуха был настроен это выяснить. Взяв с собой немного еды с кухни, он ступил на знакомую тропу и вновь зашёл в чащу. Лес жил своей жизнью: эхом слышались крики птиц, под ногами хрустели ветки, шелестели листья — словно во всём было размеренное дыхание. Кадзуха вышел на небольшую поляну, залитую лучами полуденного солнца, тёплую, цветущую. Он опустился на колени и разложил перед собой угощения: несколько палочек данго, плошку риса и жареный тофу, — но сам не притронулся к ним. — Кем бы Вы ни были, спасибо, что помогли вернуться домой, — Кадзуха сложил руки в молитвенном жесте, поклонился до самой земли и так и замер, прислушиваясь. Несколько минут ничего не происходило, и он уже собрался уходить, как вдруг услышал шорох позади себя. Медленно обернувшись, Кадзуха увидел вышедшего из кустарника маленького лисёнка.       Его шерсть была тёмной, блестящей — почти как спелая слива в отцовском саду. Глаза — бездна ночного неба в безлунную ночь. От него исходила какая-то особая чарующая энергия, совсем не принадлежавшая человеческому миру. Лис склонил голову, будто с любопытством смотрел на неразумного Кадзуху, вновь зашедшего глубоко в чащу леса. Кадзуха же почти не дышал. Он не мог поверить, что таинственное существо всё же появилось перед ним.       С минуту они молча смотрели друг на друга. Лис вышел на поляну и медленно обогнул её по самому краю, осматриваясь. — Меня зовут Каэдэхара Кадзуха, — представился Кадзуха под внимательным взглядом тёмных глаз, — ещё раз благодарю за спасение.       Лис медленно кивнул, принимая слова, а затем скрылся в кустарнике. Он растворился словно призрак, оставив Кадзуху на поляне одного.       Это была их первая встреча из множества предстоящих.       С того дня, каждый раз заходя в лес, Кадзуха чувствовал на себе взгляд тёмных глаз. Иногда лис выходил к нему сам — мелькал среди деревьев или забирался на пригорок, — а иногда лишь незримо присутствовал рядом. Он не скрывался, и его появление всегда сопровождал колокольный перезвон. Привыкнув к вниманию лиса, Кадзуха рассказывал ему о своих днях, о жизни в Синрае и предстоящих делах. Приходя в лес, он не забывал брать угощения — путём проб и ошибок заметил, что лис не любит данго, но с удовольствием ест мясо и рис.       Всё изменилось, когда в тот год наступил Парад Духов. Отец уехал в соседний город на подработку, и Кадзуха впервые пошёл на фестиваль один. Смущённый и немного растерянный, он стоял чуть поодаль от танцующих людей, когда услышал перезвон колокольчиков. Он думал, что ему показалось, ведь лис не любил людской шум, но вдруг увидел в толпе мальчика своего возраста. Тот стоял, чуть склонив голову, его лицо было скрыто лисьей маской, но Кадзуха сразу понял, кто перед ним. В светлом кимоно, с накинутой на голову полупрозрачной вуалью он почти не отличался от людей вокруг. Лис впервые предстал в человеческой форме, и Кадзуха вдруг улыбнулся — это было высшим доверием, которое он мог только мечтать получить. Он шагнул вперёд, чтобы поздороваться, но лис быстро скрылся в толпе. Растерянный Кадзуха лишь хлопнул глазами, привыкший к подобным шуткам своего лесного друга. Извиняясь и кланяясь он прошёл через танцующих людей в поисках лиса, но тот умело скрывался на переполненных улицах. Единственным, что выдавало его, был тонкий перезвон колокольчиков. Чарующий, потусторонний, он манил за собой как гипнотический звук. Следуя за ним, Кадзуха вышел на тихую улицу, скрытую от чужих глаз глухими стенами домов.       Лис уже ждал его там. Лёгким движением он снял маску, и Кадзуха впервые увидел его лицо: миловидные, почти кукольные черты и хитрый прищур бездонных глаз. — Можешь называть меня Скарамуччей. Будем знакомы, Каэдехара Кадзуха.       Кадзуха распахнул глаза. Юноша в лисьей маске по-прежнему стоял перед ним как обретший форму дух. — Скарамучча! — Кадзуха ахнул. Внутри вдруг стало так легко и ясно, будто годами оседавший густой туман в миг рассеялся.       Имя само сорвалось с губ. Как он мог забыть его? — Вспомнил наконец, Каэдехара Кадзуха, — с лёгким осуждением протянул Скарамучча, — людскую память так легко обмануть.       Кадзуха вспомнил всё: и их первую встречу, и прогулки в лесу, и фестиваль, на котором они веселились вместе в далёком детстве. Вспомнил и то, как после смерти отца решил отправиться на поиск собственного пути и в последний раз заглянул в лес, чтобы попрощаться со Скарамуччей. Вспомнил, как тот поджал губы и также, как и сейчас, коснулся лба Кадзухи, чтобы все воспоминания об их дружбе оказались запечатаны в глубине сознания. «Когда идёшь вперёд, что-то непременно приходится оставить позади,» — сказал Скарамучча тогда. — Я знал, что рано или поздно ты вернёшься, — бросил он теперь.       Много лет назад Кадзуха был уверен, что покидает дом навсегда, — но вдруг ощутил, что проделал весь этот путь лишь для того, чтобы однажды вновь вернуться.       Скарамучча поднял руку к лицу и небрежно стянул маску. Волосы цвета сливы в отцовском саду, глаза — тёмное ночное небо в безлунную ночь, — такие же, какими Кадзуха их теперь помнил. Он стал взрослее, изящней — и хитрый блеск в глазах вдруг заиграл совсем иначе. — Если бы помнил, то вернулся бы раньше, — мягко ответил Кадзуха, — надеюсь, ты не сильно скучал? — Вот ещё, — отмахнулся Скарамучча, — как будто у меня других дел нет, кроме как за человеком присматривать.       Кадзуха тихо рассмеялся. — Конечно есть, как я мог такое предположить. Так значит, ты слишком занят, чтобы погулять со мной по фестивалю?       Скарамучча фыркнул. — Сегодня ведь, как там вы его называете?.. Парад Духов. Это и наш праздник, так что я пришёл сюда ради веселья. Так почему бы не погулять? — он лукаво улыбнулся и протянул Кадзухе свою маску, — вот только не среди людей.       Прохладный вечерний ветер вдруг подул прямо в лицо, будто пытался предостеречь. Пересекать черту мира Духов для человека — весьма отчаянное решение, и далеко не все, решившиеся на него, возвращались обратно. Доверять кицунэ — это ли не опрометчивый шаг?       Кадзуха принял маску и лёгким движением закрепил её на лице. Скарамучча улыбнулся шире, совсем по-лисьи, и взял его под руку.       — Ты не пожалеешь, — заверил он и потянул за собой.       Они прошли по улице обратно к фестивалю, но что-то вдруг незримо изменилось. По спине пробежал холодок, но совсем не такой, как от ветра. Он ощущался не физически, а будто пробрался в само нутро: потусторонний, ужасающий. Кадзуха вздрогнул всем телом, но лишь на секунду замедлил шаг, не отпустил руку Скарамуччи. Они пересекли черту — и не нужно было слов, чтобы это понять.       Синрай изменился тоже: знакомые Кадзухе дома исчезли, на их месте появились другие, и он бы непременно заблудился, если бы не ведущий его Скарамучча. Праздничные улицы были украшены ещё нарядней. Они утопали в свете фонарей, но огонь, горящий в них показался Кадзухе неестественно ярким — он будто сам был живым духом и пылал по собственному желанию. Музыка лилась отовсюду: громкая, ритмичная, весёлая, — под неё ноги сами просились в пляс. И окружающие танцевали. Не люди в искуссных масках, а ёкаи и они, с хвостами, рогами, животными лицами, словно сошедшие со страниц детских сказок. У Кадзухи закружилась голова. Мир за чертой радушно распахнул перед ним двери и предстал во всём своём великолепии. — Ты же не думал, что только люди умеют веселиться? — лукаво спросил Скарамучча, — давай, Каэдехара Кадзуха, покажи, на что способны твои ноги.       Он утянул его в самую гущу толпы, туда, где ёкаи кружились меж собой в быстром танце. В ритме музыки, под громкие песни, двигающиеся словно в трансе — никто не заметил присоединившихся новичков. Кадзуха растерялся. Он не помнил, когда танцевал последний раз. Кажется, это было ещё тогда, когда болезнь не унесла жизнь мамы, и клановое поместье ещё полнилось жизнью и смехом.       Отпустив его руку, Скарамучча несколько раз хлопнул в такт музыке и присоединился к танцу. Его движения были лёгкими и изящными, но в то же время быстрыми. Он улыбался своей лисьей улыбкой и не сводил с Кадзухи хитрых глаз.       Сперва Кадзуха лишь наблюдал. И танцующие ёкаи, и манящая музыка, и Скарамучча — такой близкий и живой — всё ему будто видилось наяву. Но энергия общего веселья и взгляд блестящих в свете огней глаз, похожих на звёздное небо, взяли верх. Он сделал несколько неловких движений, повторяя за остальными. Тело не хотело слушаться. Оно было обучено совсем другим движениям: доведённым до идеала взмахам клинка, точным и резким даже в самой кипящей битве. А в танце была свобода, следующая за ритмом музыки, и чтобы отдаться ей, нужно было отключить разум. Простая ли это задача для самурая? Кадзуха закрыл глаза — слух всегда был его лучшим помощником — и начал двигаться так, как велит сердце.       Реальность растворилась. Пространство сузилось до стука барабанов и ощущений тела, идущего вслед за их ритмом.       Почувствовав легкое касание на плече, Кадзуха открыл глаза и увидел Скарамуччу прямо перед собой. Они едва не стукнулись лбами. Так близко — и Кадзуха даже не заметил, как лис подкрался под звук музыки. В бою это могло быть фатальной ошибкой, но здесь ощущалось безопасно и правильно.       Со Скарамуччей безопасно и правильно.       Теперь уже Кадзуха взял его за руку и закружил в танце. Они слились с окружающими, но в то же время будто остались лишь друг для друга. Пространство расширилось до них двоих. Ноги шли сами собой, тела двигались в такт, но Кадзуха не думал об этом — перед ним был только Скарамучча, его блестящие глаза и тонкий колокольный перезвон где-то на краю сознания.       Без устали они кружились в танце всю ночь.              Кадзуха открыл глаза и приподнялся на футоне. Просторная пустая комната была заполнена дневным светом, лившимся сквозь незашторенное окно. Снаружи едва слышно доносилось пение птиц. Несколько секунд потребовалось Кадзухе, чтобы сообразить: он был в своей комнате в поместье Каэдехара, но совершенно не помнил, как оказался здесь.       Воспоминания появлялись подобно медленному течению реки. Городская площадь, праздничный Синрай, загадочный юноша в лисьей маске, манящий его за собой. Не незнакомец, а Скарамучча — воплощение из детства, вновь обретшее плоть и кровь. Мир духов, танцующиё ёкаи, барабаны, тепло руки в собственной ладони и бездонные тёмные глаза — всего лишь игра воображения или же реальность?       Голова была тяжёлой как после нескольких кувшинов сакэ, хотя Кадзуха не помнил, чтобы пил хоть глоток вчера. Прошлый вечер казался сном — настолько зыбкими и туманными были воспоминания о нём.       Кадзуха почти поверил, что всё это ему лишь привидилось, когда взгляд зацепился за столик в углу. На тёмной столешнице лежал маленький круглый колокольчик с тонкой фиолетовой подвязкой. Кадзуха улыбнулся и покачал головой. Всё вдруг встало на свои места и ощутилось так, как должно было быть.       Он неспешно собрался, закрыл двери дома и ушёл в лес по знакомой с детства тропе.