Доверенное лицо

Адские врата гудели круглосуточно. Вентиляция, генераторы, системы очистки воды и воздуха — всё это создавало ровный, низкочастотный фон, который новички принимали за шум, а старожилы переставали замечать. Лайл замечал. Ему нравилось, что база живёт своим ритмом, не спрашивая его мнения. Он стоял у стены ангара, наблюдая за погрузкой контейнеров. Бетонный пол под ногами был иссечён следами гусениц: чёрные, въевшиеся полосы, которые ничем не убрать, только снять старый слой и положить новый. Пахло горючкой и ещё чем-то химозным… Антифризом, наверное. Тем, что капал из нутра «Самсона». Труди перебрасывалась шутками с техниками, и её смех раскатывался под бетонными сводами ангара. День был обычным, почти протокольным. Утро Пандоры – если в эту морось можно было так сказать – разбавляло искусственный свет люминесцентных ламп тусклым, серым отсветом через бронестекло купола. Лайл уже заканчивал смену. Осталось сдать оружие, отметиться в журнале и, может быть, перехватить ту новенькую из логистики, которая вчера слишком долго смотрела на него в столовой. Или кого-то еще. Разницы нет. Он передернул затвор и повесил винтовку на стойку. Движение отточенное и привычное, как кататься на велосипеде, если сел на него ещё в детстве. После он услышал шаги за спиной. — Капрал Уэйнфлит. Лайл обернулся. Полковник Куоритч стоял в трёх метрах, заложив большие пальцы за поясной ремень. Свет падал на его лицо, подчёркивая глубокие шрамы на черепе, три параллельные полосы. Лайл часто фокусировался на деталях, поэтому его иногда брали на опознание трупов. Лицо полковника было почти особенным: его волосы были короткими, почти полностью седыми и зачёсанными назад. Его глаза — серо-голубыми. И там, не было ничего лишнего, только спокойная, деловая оценка командира. — Сэр, — Лайл вытянулся автоматически, даже не думая. Спина выпрямилась, плечи расправились, а подбородок приподнялся. Тело действовало само, на уровне инстинкта, который уже было невозможно вытравить. — Освободишься через час? — Так точно. — Зайди ко мне. Есть разговор. Куоритч кивнул, развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Только пряжка ремня блеснула под лампами, когда он сворачивал в коридор, ведущий к командному блоку. Лайл проводил его взглядом. Разговор. С полковником. Лично. Это было необычно. Он не отчитывался напрямую Куоритчу, его командир был капитан. Но в Службе безопасности RDA такие вещи случались, когда требовалось что-то… конфиденциальное. — Ты чего застыл? — Труди окликнула его, свешиваясь с борта вертолета. С ее шеи медленно скатилась капля пота. База гудела беспрерывно, но иногда происходили скачки напряжения, она замирала, отчего температура могла подскочить в ангаре и других нежилых блоках. — Полковник вызвал. Труди присвистнула, закатив глаза. — Осторожнее, и не болтай лучше много. Час тянулся медленно. Лайл успел принять душ, переодеться в чистую форму, даже побрился, хотя щетина у него росла медленно, и это было лишним. Сбоку висел монитор, и на нем мелькали отрывки когда-то популярной на всей Земле телепередачи. Она было достаточно злой и смешной одновременно для той затхлой атмосферы тех собачьих лет, во времена которых он рос. Война тогда осталась позади, но четкой картины развития еще не было, и все общество пребывало в состоянии… Как они это говорили? В состоянии идеологического коллапса. Он мысленно усмехнулся. Да… Их воспитательница любила повторять это выражение. Именно это состояние и привело к тому, что зажигательные речи радикально настроенных личностей нашли свой отклик в сердцах миллионов людей. И через пятнадцать лет началась новая война. Она стала первой, в которой он принял участие. Лайл провел рукой по затылку. Короткая стрижка, почти «под ноль», открывала крутой лоб и выступающие надбровья. Глаза светло-карие, с жёлтым отливом, как у хищника. Красавцем он не был, но в нём чувствовалась та тяжёлая, звериная стать, которая заставляла новобранцев опускать глаза. Он обернулся. За его спиной, на стене раздевалки, висела потрёпанная табличка с девизом Службы безопасности. Он проходил мимо неё каждое утро, и каждое утро думал одно и то же: странно, что волк охраняет овец. Обычно они его завтрак. Лайл поправил воротник и вышел в коридор утилидора. Стены здесь — это голый бетон с нанесёнными поверх трафаретной краской предупреждениями: «ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА», «ОПАСНОСТЬ: ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ». Под ногами гудели трубы системы подачи воздуха, которую никто никогда не выключал, даже во время тревоги. И этот гул отчетливо отдавал в ноги. Первое время он раздражал, это было то немногое, что ему здесь не нравилось. Но он научился его не замечать, как не замечаешь тиканье механических часов или кваканье лягушек за окном. Кабинет Куоритча был небольшим, но функциональным. Стол, кресло, два стула для посетителей, карта Пандоры на стене, утыканная цветными метками. На столе лежали несколько планшетов, кружка с остывшим кофе, а еще пепельница, полная окурков. На подоконнике, у самого стекла, Лайл заметил, гирю. Тридцать килограмм, чугунная, с выщербленной краской. Полковник держал её здесь, чтобы качать руки, не отходя от окна. Здесь пахло табаком и ещё чем-то неуловимым: потом и порохом, возможно. А ещё осенью. Почему именно ею Лайл так не понял. Возможно, потому что дождь наконец закончился, и Пандора утопала в закате уходящего за горизонт светила, и его лучи освещали кабинет, окрашивая его в желто-коричневые оттенки. Полковник стоял у окна, спиной к двери, глядя на взлётную полосу. — Дверь закрой. Лайл повиновался. Щеколда вошла в паз с сухим щелчком. — Садись, — Куоритч обернулся и жестом указал на стул. Он сел. Стул был железным и холодным, его спинка впивалась в лопатки даже сквозь форму. Лайл выпрямил спину, руки сложил на коленях. Взгляд — чуть выше переносицы полковника. Этот язык он выучил очень хорошо, армия обтесала его давно, отчего он даже не замечал, что многое делает почти на автопилоте. Куоритч прошёлся по кабинету, остановился у стола, опёрся о его край. Одна нога свисала чуть ниже, другая упиралась в пол. Поза была расслабленной, почти небрежной, но Лайл успел заметить, как полковник окинул его быстрым, цепким взглядом. — Сопровождаешь научную группу Грейс? — Так точно, сэр. — Часто? — По расписанию. Две смены в неделю, иногда больше. Куоритч кивнул, скрестил руки на груди. Потом снова разомкнул, провёл ладонью по затылку, и Лайл невольно проследил за этим движением. Пальцы полковника были крупными, с широкими ногтями и с въевшейся грязью, которую не отмыть даже в стерильных условиях базы. — О чём говорят учёные? Когда ты с ними. — В основном о… — Лайл взял небольшую паузу, подбирая слово, — о труднопереводимой херне, сэр. Про деревья, про корни, про то, как они общаются между собой. Я в этом не… — Не специалист, — закончил за него Куоритч, и уголок его рта дёрнулся вверх. — Я понял. Они тебя в свои разговоры не посвящают? — Не особенно, сэр. Я там охрана, а не коллега. — А что, — полковник наклонил голову, — есть среди них кто-то, кто пытается сделать из тебя коллегу? Вопрос прозвучал обыденно, почти небрежно, но что-то в тоне заставило Лайла внутренне подобраться. — Нет, сэр. Доктор Огастин держит дистанцию. Остальные сами по себе. Они занимаются своим делом. Я — своим. Полковник кивнул, скрестил руки на груди. — Я наблюдаю за тобой уже две недели, Уэйнфлит. — Голос ровный, почти ленивый. — Ты не лезешь туда, куда не просят, не строишь из себя героя, и не пытаешься выслужиться. Ты просто делаешь свою работу. Я уважаю такой подход. Лайл промолчал, лишь кивнув в знак благодарности. — Мне нужен свой человек в научном отделе. Скоро они снова запустят свой проект. — Куоритч чуть наклонил голову, и голос его стал резче. — Не шпион. Просто глаза и уши. Если там начнётся что-то, что может повлиять на безопасность базы, я хочу знать об этом первым. Лайл обдумал это. Полковник не просил ничего сверхмеры, он просил быть бдительным. А бдительным Лайл научился быть самого детства, поэтому до сих пор был жив. — Есть, сэр. — Хорошо. Куоритч замолчал, глядя куда-то в стену за спиной Лайла. Пауза затянулась. Лайл сидел, чувствуя, как под мышками начинает выступать пот, хотя в кабинете было прохладно. Он бросил непроизвольный взгляд на систему вентиляции, она знакомо потрескивала, перегоняя воздух. Значит, это он сам. Нервы? Плохой сон? Кабинет заливало светом, Лайл почувствовал как в висках бьется напряжение. Его взгляд вернулся к полковнику. Куоритч сидел на краю стола, немного развалившись. И Лайл вдруг осознал, как эта поза меняет его восприятие. В форме, с нашивками полковника, он был начальником и воплощением субординации. Но сейчас, в этом молчании, он был просто мужчиной. Крупным, сильным, с широкими плечами и длинными ногами, обтянутыми армейскими брюками. Берцы, начищенные до зеркального блеска, тяжело свисали, и одна нога, та, что была ниже, чуть раскачивалась. Лайл поймал себя на том, что смотрит на эту ногу. На то, как свет падает на голенище, на изгиб икры, на то, как ткань брюк натягивается на бедре. Он отдёрнул взгляд через силу, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Проклятье. Куоритч слегка склонил голову набок, и его лицо на секунду стало довольным. А так как Лайл рос и мужал в определенной среде, то распознал в нем: плотоядное довольство. Куоритч заметил. Черт бы побрал. Он знал за собой эту слабость. Не то чтобы он был… он не считал себя геем. Ему нравились женщины. Их мягкость, их запах, упругость их тел и смех. С ними было легко и просто — раз, и забыл до следующего раза. Но иногда, очень редко, случалось иначе. Взгляд задерживался на мужском теле дольше, чем следовало. И напряжение в животе нарастало, когда мимо проходил кто-то крупный и уверенный в себе. Он научился с этим справляться. Не лезть туда, где можно попасть в неприятности. Не смотреть лишний раз, и не давать повода. Но бывало и по-другому. Иногда, после боёв, когда адреналин ещё гулял в крови, он позволял себе то, о чём не рассказывал даже Труди. Всегда на его условиях. Всегда с теми, кто слабее. Сейчас всё было иначе. Полковник Куоритч не был слабее никого в радиусе ста километров. Более того, Лайл с уверенностью мог сказать, что полковник Майлз Куоритч был опасен. И причин этому было бесконечное множество. Но именно осознание этого, породило напряжение где-то глубоко в животе, что поднималось к горлу, напоминая изжогу. Лайл поерзал на стуле. — До меня дошли кое-какие слухи, — внезапно произнёс Куоритч, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная хрипотца. Он продолжал смотреть прямо на Лайла, и там не было ничего, кроме внимания: тяжёлого и давящего, как рука на плече. — О тебе. О твоих… предпочтениях. Лайл замер. Пальцы впились в колени. — Не парься. Мне плевать, капрал. Я не твой капеллан. — Куоритч отмахнулся, усмехнувшись, а потом чуть наклонил голову, и свет упал на его шрамы, сделав их глубже и темнее. — Мне важно другое. Твоя верность. Твоё умение держать язык за зубами. Ты уже ответил на главный вопрос, согласившись помочь. А теперь… Он замолчал. И в тишине, в этой тягучей, почти неподвижной тишине, его рука медленно скользнула по бедру, и Лайл увидел, как под тканью брюк обозначился твёрдый, отчётливый контур. Еще не эрекция, скорее, вес члена, который лежал вдоль ноги, заметный даже через плотную ткань. Лайл смотрел, заворожённый, и слюна во рту стала вязкой, язык прилип к нёбу. Где-то глубоко в животе затянулся горячий, тугой узел. Он знал это чувство, тот самый момент, когда тело принимает решение быстрее, чем голова. Когда желание захлёстывает, сметая страх и осторожность. — …я лишь озвучиваю, что эта деталь — достаточно интересная. Куоритч не двинулся. Он не подталкивал к ответу, не давал никакого другого знака, только смотрел. Внимательно, почти лениво, как смотрят на оружие перед тем, как взять его в руку. Ему не нужно было продолжать, ведь Лайл уже оказался перед выбором. Их взгляды встретились, и Лайл уже знал, что сделает в следующую секунду. Он мог встать и уйти. Полковник не стал бы препятствовать. Слишком много риска, слишком много вопросов. Всё можно было списать на дурацкую шутку или на проверку. Лайл знал это. Но слюна собралась во рту, горячая и вязкая. Он сглотнул, чувствуя, как шевелится кадык. Он поднялся со стула, сделал шаг в сторону, а секунду спустя его колени коснулись пола с глухим стуком, и он оказался напротив полковника. Он опустился сам. Спина оставалась прямой, взгляд направленным вперёд. Он остановился между ног Куоритча. И здесь, на коленях, тот казался огромным, хотя Лайл и сам не был маленьким. Широкие бёдра, твёрдая линия живота, туго перетянутого ремнём, и там, ниже, прямо перед лицом выпуклость под тканью брюк, такая отчетливая, что можно было разглядеть каждую складку материи, натянутую на твёрдую плоть. Лайл медленно поднял руки и положил ладони на бёдра полковника, ткань под пальцами была тёплой, чуть шероховатой. Он поднял голову и встретился взглядом с Куоритчем. Тот не сказал ни слова. Он смотрел на Лайла сверху вниз, и в его позе было что-то от хозяина, осматривающего новую вещь. Он провёл пальцами по собственному бедру, медленно, почти небрежно, и Лайл видел, как двигаются эти пальцы, крупные и сильные. Потом рука скользнула выше, к пряжке ремня. Отрывисто лязгнула застёжка. Ширинка разошлась, и член, тяжёлый, уже наполовину твёрдый, выпал наружу. Больше, чем у тех мужчин, которых Лайл видел раньше. Толще. Он сглотнул, чувствуя, как в собственных штанах становится тесно. Куоритч провёл большим пальцем по головке, уверенно и не торопясь. Затем замер. Бросил взгляд на Лайла из-под ресниз сверху вниз. И повёл подбородком вперед. Коротко, едва заметно. Лайл нахмурился. После чего грубо и резко ухватил полковника за бёдра, сжал пальцы и дёрнул на себя, заставляя сползти со стола ниже. Куоритч выдохнул от неожиданности, но не сопротивлялся, только чуть подался вперёд, вставая двумя ногами на пол, и уголок его губ приподнялся в ухмылке. Лайл резко, почти небрежно стянул штаны полковника ниже, освобождая бёдра полностью. Движение было грубым, без тени подобострастия. Рука легла на горячую, пульсирующую плоть, пальцы обхватили основание. Лайл наклонился, закрывая глаза, и губы коснулись солёной, теплой кожи. Запах ударил в ноздри: табачный, резкий, с горьковатым дымком, смешанный с потом и чем-то глубоким, мускусным. Запах мужчины, который не пользуется одеколоном, потому что считает это бабскими штучками. Запах человека, который может убить голыми руками и не вспотеть. Рука Куоритча легла на его затылок, словно обозначая своё присутствие и право на всё происходящее. Голос его был низким, с отчетливой хрипотцой: — Не спеши. Лайл недовольно открыл глаза и посмотрел вверх прямо на Куоритча и взгляд его был злым. Но разглядев в полном мере его лицо, Лайл вдруг осознал себя целиком: на коленях, и его влажные губы плотно обхватывали член полковника. Внутри что-то перевернулось. Жар ударил в пах, член дёрнулся в штанах, натягивая ткань, становясь твёрдым почти до боли. Возбуждение накатило волной, сбивая дыхание, заставляя пальцы сильнее сжать бёдра Куоритча. Полковник, кажется, почувствовал это или разглядел в глазах Лайла, отчего громко выдохнул. Лайл оторвался, отстраняясь и на секунду отвернул голову в сторону, выдыхая и вдыхая кислород. Куоритч тяжело дышал, не двигаясь. Лайл же снова посмотрел на член, главное, что не на Куоритча, и когда жар чуть схлынул, он взял его снова в рот. Он двигался медленно, привыкая к размеру, к тому, как челюсть растягивается, а язык находит ритм. Он делал это не в первый раз, но раньше всегда сам выбирал, когда и с кем. Сейчас выбирал не он. И в этом тоже было что-то новое и возбуждающее. Почти освобождающее. Куоритч не торопил. Его ладонь на затылке Лайла иногда придавливала ближе к паху, задавая темп, но без грубости. Он позволял Лайлу самому принимать решения и вести. Почти. И когда член упёрся в нёбо, а потом скользнул глубже, в горло, Лайл подавился, но не отстранился. Сглотнул, чувствуя, как мышцы горла сокращаются вокруг головки. Слёзы выступили на глазах, ведь это была непроизвольная реакция, которую он не мог контролировать. — Вот так. — Голос Куоритча стал ниже, почти шёпотом. — Молодец. Слова падали сверху, тяжёлые, как капли расплавленного металла. «Молодец». Лайл чувствовал, как от этого слова внутри всё переворачивается, чувствовал как стыд и унижение сплавляются во что-то другое: горячее, почти сладкое. Член во рту стал твёрже и толще, и он застонал, не в силах сдержаться, ощущая, как вибрация отдаётся в собственных губах и в горле. Куоритч ускорился. Его рука на затылке стала жёстче, направляя, не оставляя выбора. Лайл подчинился, двигаясь в такт, забыв, где он, забыв, кто он. Осталось только это: тяжесть на языке, вкус на губах, горячая плоть, заполняющая рот, и низкий, прерывистый голос сверху. — Сейчас. Лайл почувствовал, как член напрягся у него во рту, пульсируя, как бёдра Куоритча напряглись, и рука прижала его голову, не давая отстраниться. Он сглотнул, чувствуя, как густая жидкость заполняет рот. Рука отпустила его. Член, мокрый и блестящий, вышел изо рта с тихим, влажным звуком. Лайл остался стоять на коленях, тяжело дыша. Во рту был солоноватый, терпкий привкус. Он не поднимал глаз, не желая разглядывать вероятное торжество в глазах Куоритча, на которое тот имел полное право. Сверху послышался шорох одежды, металлический звон пряжки, звук застегивающейся молнии. Потом шаги. Куоритч прошёл мимо него, к столу, и Лайл услышал, как он наливает воду из графина, как пьёт, и как ставит стакан обратно. — Вставай. Лайл поднялся. Ноги не дрожали, он не позволил им. Колени болели от холодного пола, но это было терпимо. Он поднял глаза. Куоритч стоял у стола, уже застегнутый, поправляя ремень. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, и только лёгкая краснота на скулах выдавала, что минуту назад происходило нечто, выходящее за рамки служебного разговора. — С этого дня, — голос полковника вернул свою обычную, командную твёрдость, — ты моё доверенное лицо, Уэйнфлит. Лайл моргнул, переваривая смысл сказанного. — Если тебе что-то понадобится — обращайся, — продолжил Куоритч. — Если кто-то будет мешать — тоже. Я хочу знать, что происходит в научном отделе. Не всё, — он усмехнулся, и эта усмешка была невесёлой, — а только то, что может представлять интерес. — Есть, сэр, — голос Лайла был хриплым и чужим. Он слышал его как будто со стороны. Лайл ждал, что он скажет что-то ещё, но Куоритч молчал, глядя куда-то в окно, где медленно гасла Пандора. И Лайл заметил, как пальцы полковника, только что сжимавшие пряжку, дрогнули. Один короткий, почти незаметный спазм. Куоритч перехватил его взгляд и отдёрнул руку, сунул в карман. Лицо снова стало каменным. — Свободен, капрал. Лайл вышел. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и стоял так, пока дыхание не восстановилось. Голова была пустой, как вычищенный магазин. Мысли не складывались, чувства не имели названий. Он знал только одно: его член всё ещё стоял, твёрдый, пульсирующий, он напоминал о себе, требуя внимания.

***

Лайл вышел. Дверь закрылась. Куоритч остался стоять у стола, глядя на закрытую дверь. Его лицо было спокойным. Потом он медленно поднял руку, посмотрел на пальцы. На те, что только что сжимали кожу на шее и затылке капрала. На подушечках осталась едва заметная влага. Куоритч потёр их большим пальцем, размазывая, и усмехнулся. Усмешка было злой, но что странно, натянутой. Хороший пёс. Послушный. Он знал это ещё до того, как позвал его. Слухи были не нужны. Он просто хотел убедиться. Он подошёл к окну, прижался лбом к прохладному бронестеклу. За ним стеной стояла Пандора: зелёная, влажная, полная звуков, которые здесь, внутри, превращались в приглушённое гудение. Здесь, внутри, был порядок. Куоритч зажёг новую сигарету, глубоко затянулся и выдохнул дым в вентиляционную решётку. Он провёл свободной ладонью по шее, поправляя воротник, и замер. Под пальцами бился пульс. Слишком частый. Слишком громкий. Он отдёрнул руку.

***

До каюты Лайл добрался на автопилоте. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Вокруг была темнота, и только красный глаз дежурного светильника горел над койкой. Он не включал верхний свет. Прошёл к кровати, сел на край, уронив голову в ладони. Пальцы пахли чужим потом и ещё чем-то. Тем, что он не хотел озвучивать. «Я наблюдаю за тобой уже две недели». Полковник не верил слухам. Он просто нашёл способ проверить. И Лайл провалил проверку. Или прошёл? Куоритч не сказал ни слова осуждения. Не пригрозил. Не пообещал награду. Просто дал сигнал, и Лайл ответил. Как дрессированный пес. Который еще поводок сам приносит в зубах, и ждет, пока на его шее закрепят шлейку. Злость поднялась где-то в груди, горячая и колючая. На себя. На полковника. На то, как легко его тело подчинилось, опережая разум. Он расстегнул ширинку. Член выскользнул наружу, твёрдый, почти синий от напряжения. Он сжал его, и первое же движение заставило выгнуться, зашипеть сквозь зубы. Лайл прокручивал разговор снова и снова, и с каждым разом картина становилась всё менее ясной. И это бесило сильнее всего. «Не спеши». Голос Куоритча, низкий, с хрипотцой. Пальцы в волосах. Тяжесть на языке. Он двигал рукой быстро и грубо, не пытаясь растянуть момент. Он хотел лишь одного — закончить. Выжечь это воспоминание, стереть его волной чистого, животного финала. Но чем быстрее он двигался, тем отчётливее становились детали. Запах. Вкус. Влажная головка, скользящая по нёбу. И голос: «Молодец». Оргазм накрыл его резко, как удар под дых. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, выгибаясь на койке, чувствуя, как горячая жидкость заливает пальцы, живот и даже край формы. Дыхание вырывалось толчками. Он не почувствовал облегчения. Только глухую, пульсирующую пустоту. Словно выпустил кровь, но рана осталась. Он лежал, глядя в потолок. Пальцы сжались в кулак, и на левом предплечье, под рукавом, напряглась кожа, там, где был выбит дракон. Его единственная татуировка, сделанная в Бангкоке после первой командировки. Он тогда напился и залез под иглу, чтобы доказать какому-то австралийцу, что не зассыт. Дракон получился кривым, с перекошенной мордой. Но Лайл не стал его перебивать. Он нравился ему таким. Уродливым. Как вся его ебаная жизнь. Он медленно поднялся, стянул испачканную форму, бросил её в угол. Подошёл к раковине, ополоснулся ледяной водой. Крестик на груди — который он нёс с собой ещё с Земли, доставшийся от старой няньки в приюте — холодным металлом прилип к мокрой коже. Лайл не верил в Бога. Но крестик не снимал. Это было привычкой. Или памятью о том, что когда-то кто-то завязал узелок у него на шее, не потребовав ничего взамен, кроме послушания. Он выключил воду. Вытерся, переоделся в чистое и лёг на койку, глядя в потолок. Он не знал, что чувствует. Стыд? Злость? Или то странное, тёплое, почти успокаивающее чувство, которое появилось, когда полковник сказал: «Мне нужен свой человек в отделе». Лайл закрыл глаза, попытавшись заснуть. Но перед глазами всё ещё стояла фигура у стола, седые волосы, серо-голубые глаза, и руки, расстёгивающие ремень. И кивок. Тот самый, короткий, едва заметный. Он мог уйти. Но не ушёл. «Ты не задаёшь лишних вопросов, Уэйнфлит. Я это ценю» — так сказал полковник. Или не сказал? Лайл уже не помнил. Может, это просто его собственный голос звучал в голове. Он перевернулся на бок. Холодная стенка каюты холодила лоб. За небольшим окном его каюты уже стемнело, но база не спала. Она никогда не спала. Завтра он снова будет сопровождать учёных. И никто — никто — не узнает, что сегодня его командир поставил его на колени, а он решил не вставать. Или встал. Но только когда разрешили.