Дорогой Ким Хонджун...

Сонхва нервно огляделся. Взгляд метался от пустого стола секретаря до стеклянных перегородок кабинета, за которыми обычно сновали сотрудники. Сейчас офис напоминал вымерший город — тишина стояла такая, что гул кондиционера казался оглушительным. Это был тот самый идеальный момент, тот редкий промежуток времени, когда они остались вдвоем, и Сонхва понимал: Хонджун не упустит своей возможности. Эта возможность заключалась в том, чтобы прижать его к столу и не позволить покинуть рабочее место, пока всё не будет выяснено. Сонхва сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он медленно опустил взгляд на Хонджуна. Директор стоял так близко, что Сонхва ощущал исходящее от него тепло, смешанное с запахом знакомого парфюма. Лицо младшего было напряжено, скулы заострились от едва сдерживаемого гнева, а в глазах застыло то самое выражение, которое подчиненные боялись больше всего на свете. Он выглядел крайне недовольным. Причина раздражения была ясна, как день. Снова эти дурацкие переработки, снова Сонхва пытался взять всю ответственность на себя, снова избегал разговора, который висел в воздухе между ними уже несколько недель. Но Сонхва продолжал противиться, упрямо сжимая губы, не желая первым произносить те слова, что жгли язык. Младший резко поднял руки с деревянной поверхности стола, и этот звук — шорох ладоней о лакированное дерево — заставил Сонхва вздрогнуть. Но Хонджун не стал его хватать за запястья или сжимать плечи. Вместо этого его пальцы легли на щеки Хва — осторожно, но с твердой настойчивостью, заставляя старшего дёрнуться от неожиданного контакта. — Ты... Ты плохой мальчик, Пак, — проворчал Хонджун. Голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику Сонхва пробежала колючая дрожь. В голосе слышалось не столько начальническое недовольство, сколько личная, выстраданная обида. И прежде чем Сонхва успел придумать очередную колкость или оправдание, Хонджун наклонился и поцеловал его. Резкость этого движения выбила воздух из легких. Сонхва не был готов — ни к напору, ни к тому, как младший сократил расстояние между ними, лишая возможности отступить. От удивления он расширил глаза, ресницы дрогнули. Но поцелуй, вопреки ожидаемой грубости, оказался обманчиво мягким. Губы Хонджуна двигались медленно, изучающе, словно он боялся сделать больно, даже будучи разгневанным. Именно эта нежность стала последней каплей. Сонхва почувствовал предательское жжение в носу. Слезы, которые он сдерживал годами тренировок и мужским упрямством, разом хлынули из глаз. Они текли горячими дорожками вдоль щек, скапливаясь у подбородка. Мягкость и нежность поцелуя только усугубляли его состояние: от этого контраста — строгости слов и ласковости рук, держащих его лицо — сердце разрывалось на части. Сонхва всхлипнул, плечи его мелко задрожали. Хонджун тотчас отпрянул. Его лицо, еще секунду назад суровое, смягчилось, словно лед под весенним солнцем. Он не убрал рук, лишь ослабил хватку. Большой палец прошелся по мокрой дорожке от слез, стирая влагу, а затем невесомо коснулся скулы. Глаза младшего смотрели мягко, с такой всепоглощающей нежностью, что у Сонхва перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — вырвалось у Сонхва почти задыхаясь. Слова падали тяжело, сбивчиво, словно камни, которые он толкал с обрыва. — Я, черт возьми, люблю тебя, Ким. Он назвал его по фамилии, как делал в минуты самой отчаянной искренности, вкладывая в это «Ким» всё: и многолетнюю дружбу, и эту пугающую, выворачивающую наизнанку страсть, и страх потерять то, что у них есть. Хонджун застыл. На мгновение время остановилось. Сонхва испуганно смотрел на директора, на своего лучшего друга, на самого близкого человека в этой вселенной, боясь прочесть в его глазах сожаление или насмешку. Но губы Хонджуна расплылись в мягкой улыбке. Это была та самая улыбка, которую Сонхва никогда раньше не видел на его лице — не дежурную вежливость руководителя, не хитрющую улыбку проказника, а что-то сокровенное, трепетное, спрятанное глубоко внутри. — И я тебя люблю... — ответил Хонджун. Голос его был тихим, но твердым, как клятва. Он видел, как новые слезы наворачиваются на глаза старшего, и добавил чуть слышно, только для них двоих: — Я люблю тебя, моя звёздочка. Это прозвище, придуманное когда-то в шутку из-за того, как Сонхва светился на сцене школьного театра, сейчас прозвучало как самое важное признание. Хонджун снова шепнул эти слова, чувствуя, как губы касаются губ, прежде чем окончательно раствориться в поцелуе. На этот раз всё было иначе. Не было ни спешки, ни давления. Хонджун полностью отдался нежному и заботливому процессу, бережно придерживая затылок старшего. Сонхва, наконец, перестал сопротивляться. Он медленно выдохнул в губы младшего, расслабляя плечи, и позволил себе утонуть в этом моменте, чувствуя, как страхи и сомнения тают под теплыми ладонями, сжимающими его щеки. Казалось, что поцелуй тянулся бесконечно. Губы Хонджуна двигались медленно, вкрадчиво, словно он пытался заставить Сонхва забыть, где они находятся. Сонхва чувствовал, как спина упирается в край стола — того самого, за которым Хонджун каждое утро проводил планерки, раздавая указания строгим голосом. Сейчас голос этот шептал что-то неразборчивое прямо в губы, и от этого по позвоночнику Сонхва пробегала горячая волна. — Хонджун... — выдохнул Сонхва, когда младший отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Что? — Хонджун говорил тихо, но в его тоне чувствовалась сталь. — Скажешь, что мы не должны этого делать? Что на работе не место? Что кто-то может войти? Сонхва открыл рот, но ни одно из этих оправданий не слетело с языка. Потому что всё это было правдой, и в то же время — не имело ни малейшего значения. Хонджун усмехнулся краем губ, заметив его замешательство. Его пальцы скользнули с щек Сонхва на шею, большие пальцы надавили на пульсирующие точки под челюстью. — Сонхва, — позвал он, и собственное имя, произнесенное таким тоном — вязким, тягучим, полным обещания, — заставило старшего сглотнуть. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал, когда ты перестанешь придумывать причины. — Я не придумывал, — соврал Сонхва, но голос дрогнул. — Правда? — Хонджун наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное. — А кто на прошлой неделе сказал, что «сейчас неподходящее время»? А кто вчера убежал под предлогом срочного отчета, который на самом деле был готов еще три дня назад? Сонхва почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он знал, что Хонджун всё замечает. Директор был дотошным в работе, но в том, что касалось их двоих, его наблюдательность граничила с пугающей. — Я... — начал Сонхва. — Ты боялся, — перебил Хонджун. Не спрашивал — утверждал. — Ты боялся сказать, что чувствуешь. Боялся, что я не отвечу взаимностью. Боялся, что это разрушит нашу дружбу. Каждое слово попадало в цель с пугающей точностью. Сонхва дернулся, пытаясь отвести взгляд, но Хонджун не позволил — его пальцы сжались крепче, возвращая лицо старшего обратно. — А теперь? — выдохнул Сонхва. — Теперь ты знаешь. — Теперь я знаю, — согласился Хонджун. — И теперь я не отпущу тебя, пока ты не поймешь одну вещь. — Какую? Хонджун не ответил. Вместо этого он снова накрыл губы Сонхва поцелуем — на этот раз более требовательным, более глубоким. Его язык скользнул внутрь, и Сонхва издал приглушенный звук, который мог быть и протестом, и мольбой одновременно. Руки Хонджуна опустились ниже — на грудь Сонхва, нащупывая пуговицы рубашки. Старший дернулся, когда пальцы младшего начали расстегивать их одну за другой, слишком медленно, слишком намеренно. — Хонджун... мы же в офисе... — Ты только что понял это? — Хонджун поднял бровь, не прекращая своего занятия. — Когда я целовал тебя прямо под камерой? Сонхва замер. — Ч-чего? — Камера в углу, — кивнул Хонджун в сторону потолка, даже не оборачиваясь. — Вон та, красный индикатор горит. Сонхва резко повернул голову, и сердце пропустило удар. Красный огонек смотрел на них немигающим глазом. — Ты... ты сумасшедший! — прошипел Сонхва, пытаясь оттолкнуть Хонджуна. — Кто-то это увидит! — Кто? — Хонджун даже не шелохнулся, держа его на месте. — Через десять минут должен прийти охранник, но я уже отправил его в другой корпус. Система безопасности переключена в локальный режим. Видео пишется, но доступ к нему есть только у меня. Сонхва смотрел на него, открыв рот. — Ты... ты это спланировал? — Я ждал две недели, пока ты перестанешь убегать, — Хонджун наконец расстегнул последнюю пуговицу и развел полы рубашки в стороны. — Две недели я смотрел, как ты краснеешь, когда я прохожу мимо. Как отводишь взгляд на совещаниях. Как делаешь вид, что ничего не происходит. Пальцы Хонджуна прошлись по обнаженной груди Сонхва, едва касаясь, и старший выгнулся, не в силах сдержать дрожь. — А что происходит? — спросил Сонхва, голос сел до шепота. — Происходит то, — Хонджун наклонился, и его губы коснулись ключицы Сонхва, — что мой самый непослушный сотрудник наконец признался мне в любви. — Это ты меня плохим мальчиком назвал, — выдохнул Сонхва, запрокидывая голову, когда зубы Хонджуна легонько прикусили кожу. — Потому что ты плохой, — проговорил Хонджун между поцелуями, спускаясь ниже. — Ты заставил меня ждать. Заставил меня думать, что я тебе не нужен. Сонхва застонал, когда Хонджун лизнул его сосок, обводя языком и посасывая. Руки вцепились в плечи младшего, не то притягивая ближе, не то пытаясь оттолкнуть. — Нужен, — прошептал Сонхва. — Боже, ты нужен. Хонджун поднял голову, и в его глазах горело что-то первобытное. Нежность никуда не делась, но теперь к ней примешивался голод, который заставил Сонхва сжать бедра, почувствовав, насколько тесными становятся брюки. — Скажи это еще раз, — потребовал Хонджун. — Ты нужен мне, — послушно повторил Сонхва, и его голос дрожал. — Мало, — Хонджун дернул за ремень брюк Сонхва, и металлическая пряжка звякнула в тишине кабинета. — Скажи, что ты мой. — Я... — Скажи, — Хонджун надавил ладонью на пах старшего, и Сонхва выгнулся дугой, из горла вырвался сдавленный стон. — Твой! — выкрикнул он, теряя контроль. — Я твой, черт возьми! Хонджун довольно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Сонхва подкашивались колени. — Хороший мальчик, — прошептал он, расстегивая ширинку Сонхва. — Теперь не двигайся. — А если я не послушаюсь? — выдохнул Сонхва, уже предвкушая наказание. Хонджун посмотрел на него из-под полуопущенных век, и взгляд этот обещал многое. — Тогда мне придется наказать тебя. Снова. И снова. До тех пор, пока ты не научишься слушаться. Сонхва сглотнул. От мыслей о том, что последует за этим, голова шла кругом. — А если я не хочу учиться? Хонджун замер, оценивая его слова. Затем медленно, очень медленно улыбнулся — и Сонхва понял, что только что подписал себе приговор. — Значит, — Хонджун скользнул рукой вниз, сжимая член Сонхва сквозь ткань боксеров, — у нас будет долгая ночь, Пак. Сонхва закусил губу, чтобы не закричать. Рука Хонджуна двигалась неспешно, дразняще, и каждое движение отдавалось пульсацией во всем теле. — Ты даже не представляешь, — проговорил Хонджун, наблюдая за его реакцией, — как я хотел сделать это раньше. На совещании, когда ты сидел напротив меня и облизывал губы. В лифте, когда ты стоял слишком близко. В твоем кабинете, когда ты задерживался допоздна. — Ты... — Сонхва не мог собрать мысли воедино, чувствуя, как член пульсирует в руке Хонджуна. — Ты тоже думал об этом? — Я только об этом и думал, — признался Хонджун, стягивая с него брюки вместе с бельем. — Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда ты входил в мой кабинет. Сонхва остался в расстегнутой рубашке и носках, сидя на краю директорского стола, и это зрелище — обычно собранный, безупречный Пак Сонхва в таком виде — заставило Хонджуна на мгновение задержать дыхание. — Ты красивый, — сказал Хонджун, и в голосе его не было привычной уверенности — только благоговение. — Боже, какой же ты красивый. Сонхва покраснел до корней волос. Он всегда плохо принимал комплименты, а сейчас, в такой ситуации, хотелось провалиться сквозь землю. — Не смотри так, — попросил он, пряча лицо в ладонях. — Не могу, — Хонджун убрал его руки, заставляя посмотреть на себя. — Я ждал этого слишком долго, чтобы теперь отводить взгляд. Он наклонился и поцеловал Сонхва в уголок губ, затем в щеку, в висок, в закрытое веко. Сонхва почувствовал, как к глазам снова подступают слезы — на этот раз от переизбытка чувств. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун ему в ухо, и голос его был таким теплым, таким родным, что Сонхва обхватил его руками за шею, прижимая к себе. — Я тоже, — ответил он, пряча лицо в изгибе шеи Хонджуна. — Я тоже люблю тебя. Они замерли так на несколько секунд, чувствуя биение сердец друг друга. Тишина кабинета обволакивала их, создавая иллюзию отдельного мира, где нет ни работы, ни правил, ни страха. — Я хочу тебя, — прошептал Хонджун, и его губы заскользили по шее Сонхва, спускаясь к ключице. — Прямо сейчас. Здесь. Сонхва вздрогнул. Мысль о том, чтобы заняться этим на рабочем месте — на столе, где Хонджун подписывал контракты на миллионы, — казалась безумной. Но именно это безумие разжигало огонь внутри. — У тебя есть... — начал он, но Хонджун уже потянулся к ящику стола. — В нижнем, — сказал он, извлекая тюбик смазки и презерватив. — Я подготовился. Сонхва фыркнул, несмотря на нарастающее возбуждение. — Ты действительно всё спланировал. — Я директор, — Хонджун выдавил смазку на пальцы, — планирование — моя работа. Он опустился на корточки, разводя бедра Сонхва шире. Старший замер, наблюдая за ним сверху вниз, и это зрелище — директор компании на коленях перед ним — заставило сердце биться где-то в горле. — Расслабься, — Хонджун поднял на него взгляд. — Я сделаю всё аккуратно. Первый палец, скользнувший внутрь, заставил Сонхва вцепиться в край стола. Хонджун двигался медленно, давая время привыкнуть, и шептал что-то успокаивающее, хотя его собственное дыхание становилось все более неровным. — Еще, — выдохнул Сонхва, когда острота ощущений сменилась тянущей пустотой. — Терпение, — усмехнулся Хонджун, добавляя второй палец. — Я же сказал, хорошие мальчики не торопятся. — А я не... ах... хороший, — простонал Сонхва, когда пальцы Хонджуна нащупали нужную точку. — Это точно, — согласился Хонджун, надавливая именно туда, куда нужно. — Мой плохой мальчик. Он растягивал Сонхва долго, с пугающим терпением, и старший уже не мог отличить, где заканчивается удовольствие и начинается мольба. Слова срывались с губ бессвязные, непристойные, и он бы стыдился их, если бы мог думать хоть о чем-то, кроме пальцев внутри. — Хватит, — выдохнул наконец Сонхва, когда Хонджун добавил третий палец. — Пожалуйста. Я уже готов. Хонджун поднялся, и Сонхва увидел, как сильно он возбужден — член напряженно упирался в ширинку, и когда Хонджун расстегнул брюки, старший невольно облизнул пересохшие губы. — Смотри на меня, — приказал Хонджун, надевая презерватив. — Не отводи взгляд. Сонхва послушно смотрел, как Хонджун подходит ближе, как приподнимает его бедра, как устраивается между ног. Когда головка члена коснулась входа, он затаил дыхание. — Ты уверен? — спросил Хонджун, и в его глазах, полных желания, все еще была забота. — Да, — Сонхва обхватил его лицо ладонями, притягивая к себе. — Сделай это. Возьми меня. Хонджун вошел медленно, толчок за толчком, и Сонхва застонал ему в губы, чувствуя, как тело растягивается, принимая его. Каждый миллиметр отдавался вспышками удовольствия, смешанного с болью, и это было идеально. — Ты так сжимаешь меня, — прошептал Хонджун, утыкаясь лбом в плечо Сонхва. — Если будешь продолжать, я кончу раньше времени. — Не смей, — выдохнул Сонхва, обхватывая его ногами за талию. — Не смей останавливаться. Хонджун задвигался. Сначала медленно, глубоко, позволяя Сонхва привыкнуть к ощущениям. Но когда старший начал двигаться ему навстречу, ритм ускорился, стал жестче, откровеннее. Стол под ними ходил ходуном. Документы, лежавшие на краю, посыпались на пол. Сонхва слышал, как что-то упало и разбилось — возможно, любимая кружка Хонджуна, — но ему было всё равно. В этом хаосе, в этом безумии, в этих толчках, которые забирали его всё глубже, было только одно: Хонджун. Его руки на бедрах, его дыхание над ухом, его голос, повторяющий имя Сонхва как молитву. — Скажи это еще раз, — попросил Хонджун, двигаясь быстрее. — Люблю, — простонал Сонхва, чувствуя, как напряжение внизу живота нарастает до предела. — Люблю тебя. — Еще. — Люблю! — выкрикнул Сонхва, когда Хонджун накрыл его член ладонью, двигаясь в такт. — Я люблю тебя, Ким Хонджун! Он кончил с криком, изгибаясь дугой, чувствуя, как тело содрогается от спазмов наслаждения. Хонджун последовал за ним спустя несколько толчков, глухо застонав, и опустился на него, тяжело дыша. Они лежали так, на холодном дереве стола, покрытые потом и друг другом, и Сонхва не мог перестать дрожать. Хонджун обнимал его, гладил по спине, целовал в макушку, и от этого было одновременно стыдно и спокойно. — Ты как? — спросил Хонджун, когда дыхание выровнялось. — Я... — Сонхва посмотрел на разгром вокруг и невольно рассмеялся. — Я разбил твою кружку. Хонджун проследил за его взглядом и тоже усмехнулся. — Терпеть ее не мог. Слишком безвкусная. — Ты сам ее купил. — Значит, у меня был безвкусный период. Сонхва фыркнул и попытался приподняться, но тело слушалось плохо. Хонджун тут же подхватил его, помогая сесть. — Я же говорил, что ты плохой мальчик, — прошептал Хонджун, убирая мокрую прядь с лица старшего. — Разбиваешь мое имущество. — Зато ты наконец признался в любви, — парировал Сонхва, но в голосе не было яда. — Ты первый начал. — Потому что ты меня довел. Хонджун рассмеялся — звонко, искренне, и Сонхва не удержался от улыбки. В этом смехе, в этом хаосе, в этой абсолютной, неприличной ситуации было что-то правильное. Что-то, что чувствовалось как дом. — Нам нужно прибраться, — вздохнул Сонхва, оглядывая последствия. — Потом, — Хонджун снова притянул его к себе. — Еще немного так посидим. — А если кто-то войдет? — В кабинет директора без стука? — Хонджун поцеловал его в висок. — Самоубийц у нас в штате нет. Сонхва закрыл глаза, чувствуя, как сильные руки обнимают его, и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с Хонджуном. Быть любимым. — Я люблю тебя, — сказал он еще раз, просто потому что мог. — Я тоже, — ответил Хонджун, и в его голосе было всё: и обещание, и нежность, и тот самый огонь, который только начал разгораться. Снаружи, за стеклянными стенами офиса, медленно опускался вечер. Небо окрасилось в розовый, и последние лучи солнца скользнули в кабинет, освещая две фигуры, сплетенные в объятиях на директорском столе. Им было хорошо. Впервые за долгое время — по-настоящему хорошо. — Хонджун? — М-м? — Твоя рубашка теперь в смазке. — ... — Я предупреждал, что я плохой мальчик.