По-настоящему

      Тишина в квартире их редкого совместного выходного ощущается густой, тянущейся, как сироп, и поистине обманчивой в своем спокойствии.        Они лежат, переплетенные руками и ногами, чувствуя друг друга полуобнаженными телами и дыша в унисон практически, и Коля чувствует, как под его ладонью, лежащей на груди у Пети, мерно и гулко бьется сердце. В его же собственном самый настоящий пожар все сильнее разгорается — его плавит от ощущения Пети так близко и так без преград, так сильно, что назойливая мысль, возникшая уже довольно давно, все сильнее впивается в его совершенно расслабленный и размякший от желания мозг.        Она висела между ними уже несколько месяцев — с тех самых пор, как их отношения перестали быть игрой в кошки-мышки на грани отрицания чувств, полные теперь щемяще нежной почти что романтики и электрического влечения.       Если честно, то Коля давно, очень давно даже — с того момента, как впервые осознал, как именно он Петю хочет, — вынашивал идею, которая одновременно возбуждала своей дерзостью, смущала тем тонким страхом, какой обычно бывает перед неизвестностью, но и манила до дрожи в кончиках пальцах. Он осторожно, с юмором, а потом и с его горячечной настойчивостью, начал её Пете озвучивать.        «А давай с тобой попробуем так… ну, так, Петь… давай по-настоящему?»        Петя, сосредоточенный  в этом сезоне на режиме и своих достижениях, как никогда, отмахивался от него, как от шаловливого настойчивого мальчишки.       Его отговорки были виртуозны — от практичных: «прости, но ты же видел наши члены, Коля, мы друг другу всё порвём, а потом как на лёд выходить?», до возвышенно-философских: «послушай, если мы в отношениях… это не значит, что ты обязан с лету падать в омут с головой, мне не хочется тебя как-то… использовать. Это слишком серьезный шаг, понимаешь?» и откровенно саркастических: «ты хорошо представил, как мы будем объясняться нашим на катке, если что — почему это ты передвигаешься вдруг не как изящный фигурист, а как после верховой езды на жирафе?»       Но сейчас, в этом коконе тишины и взаимного доверия, наступившем после ответственного старта и всех их  болезненно-сладких откровений, Коля чувствовал — момент настал.        Они были выспавшимися, отдохнувшими. Впереди был не один свободный день.        И страх Пети как-то навредить ему казался уже не защитой, а последним бастионом, который нужно было взять, и все. Ну точнее… сделать так, чтобы Петя уже взял его.       Коля осторожно приподнимается на локте, перемещая, видимо, чуть больше силы, чем надо было, что заставляет Петю недовольно хмуриться:       — Чего?        — Ничего, — Коля улыбается, но замечает, как Петя предупреждающе щурит глаза — видимо, уловил его волнение и лихорадочный влажный блеск в глазах.       Коля тянется к своей рубашке, валявшейся на стуле, и из внутреннего кармана извлекает небольшой, но красноречивый набор: плоский тюбик с прозрачным содержимым и пару квадратных упаковок. Кладет это на простыню между ними, и это выглядит самым настоящим вызовом.        — Я думал, точнее… надеялся, даже, что пригодится… — поясняет он невинным тоном, поправляя челку. — На выходные.       Петя созерцает эти нехитрые предметы так, будто на них приползли маленькие ядовитые змейки. Его лицо, мгновение назад расслабленное донельзя, снова становится маской — но не холодной и обезличенной, а такой, словно он пытается спрятать смущение и не показать эту свою  внутреннюю борьбу.        — Угожаев… — он начинает предсказуемо, понижая голос до шипящих ноток. — Мы же обсуждали. Это не…        — Мы обсуждать с тобой можем до скончания времен, а я решил, — перебивает его Коля, и голос его звучит хоть и тихо, но с непривычной для него твёрдостью, которую он редко когда с Петей показывает. Не потому что Коля типо тряпка с ним, и он его как-то подавляет, а потому что Петя… почти просто не доводит до такого их споры, когда Коле всерьез прям приходится отстаивать свою позицию.       Он двигается вперёд и буквально нависает над Петей, упираясь руками в матрас по бокам от его головы.        — Это должно случиться. Сегодня. Потому что я хочу. И потому что ты тоже хочешь, но просто боишься, что накосячишь, как с тем своим проклятым лутцем в прошлом сезоне.       — Ну так это и не лутц, чёрт возьми! Тем более, это я с него валялся и отбивал себе зад, а не… — вырывается у Пети так неприкрыто, и он пытается отодвинуться, но Коля не слазит, а только прижимает его к кровати почти всем весом. — Это… анатомия. И отсутствие должного опыта у одной из сторон.       — У меня есть опыт! — парирует Коля, и его лицо теперь совсем близко-близко к Петиному. Он пару секунд наслаждается тем, как в его глазах блестит то что-то настороженное и взволнованное, то хищное и ревнивое, но не долго Петю мучает, и, тихонько фыркнув и влажно чмокнув его в скулу, продолжает. — Осторожный. С пальцами. Моими. И я хочу теперь этот твой опыт. Весь. А вообще, почему это я тебя уговариваю, а, типо не наоборот? Хорош уже отмазываться!       Они меряются сверлящими взглядами в тишине, прерываемой только их тяжёлым, прерывистым дыханием. Коля знает, что тонко чувствующий Петя точно видит в его глазах не просто желание, а вызов, доверие и ту самую невыносимую настойчивость, которая когда-то заставила его самого обратить уже на Колю внимание и перестать прикрывать чувства разросшейся до слоновьих размеров ответственностью. Видит, как Петя проигрывает, и сам уже это понимает. Все его аргументы рассыпаются в прах перед таким простым и четким «я хочу».        — Чёрт… — сдавленно выдыхает он, отводя взгляд, и Коля с удовлетворением видит, как неяркий румянец покрывает его загорелые скулы, как он выдыхает именно так, когда хочет — взволнованно, но и нетерпеливо при этом. — Ладно, черт с тобой, серьезно. Но если что-то пойдёт не так…        — Ничего не пойдёт не так, — Коля целует его ещё раз, но уже в губы, и глубже. — Потому что ты же умный. Все всегда просчитываешь везде.       Он слезает с него, давая пространство, и от того, как Петя смотрит на него, у него уже мурашки бегут по всему телу. Они опять лежат рядом, но атмосфера ощущается уже другой — плотной, наэлектризованной ожиданием. Петя тянется к тюбику, берет его в руки, изучающе крутит, нарочито поджимает губы — прятать волнение за иронией их привычный язык.        — И когда успел все продумать в нашей нервотрепке этой? Понтовую купил какую-то, — спрашивает он так, разглядывая незнакомую ему этикетку, как будто бы это действительно его волнует.        — Давно заказал, на всякий случай, если ты вдруг… расслабишься после победы и потеряешь бдительность. Ну, после какой-нибудь уже, — Коля ухмыляется, но щёки его заливает нежный румянец.        — Предсказатель, однако, — бормочет Петя, нахмурившись, но уголок его губ подрагивает. — Бдительность я с тобой уже давно потерял.       Он откладывает тюбик в сторону и, не говоря больше ни слова, тянет Колю к себе в горячие объятья, начинает как всегда, с поцелуев, но нет уже в них прежней стремительности. Они медленные, глубокие, издевательски дрязнящие и исследовательские. Петя как будто заново пытается узнать его вкус, почувствовать форму его губ, и Коля притягивает его к себе все сильнее, за затылок, выгибаясь от одних только поцелуев. Он чувствует Петину горячую руку, очерчивающую его грудь и пресс, скользящую вниз, чувствует, как она обхватывает его член, уже возбужденный от этих разговоров и поцелуев, и как Петя начинает мерно, почти лениво гладить его и сжимать. Коля отрывается от его губ, не в силах погасить стон, его бёдра инстинктивно двигаются навстречу Петиной горячей ладони.       — Тише, — шепчет Петя, отрываясь от него с влажным звуком. — Никуда не торопимся. Помнишь, что я говорил? Это требует времени.       Коля кивает, шумно вдыхая и выдыхая, сглатывает вязкую слюну, словно окончательно внутренне собираясь и, без лишних слов, сам переворачивается на живот, избавляя себя при этом от спортивных штанов, который натянул до этого прямо на голое тело. Движение его выглядит таким естественным и в то же время таким откровенным, что он слышит, как Петя и сам судорожно выдыхает. Коля тянется выше, сгребает небольшую подушку и подкладывает её себе чуть ниже живота, приподнимая бёдра и открывая себя — тот самый жест доверия и полной капитуляции.       Чуть прогнувшись в пояснице и извернувшись, он оборачивается — в приглушенном свете из-за задернутых штор Петя выглядит скульптурным и хищным, и Коля жадно рассматривает его точеное тело, пока тот снимает накинутые наспех шорты вместе с бельем и опять оказывается слишком близко к нему — и уже несдержанно, голодно почти что касается везде. Петя прижимается к нему горячей кожей, целует и покусывает плечи, водит ладонями по рёбрам, сжимает ягодицы, и ощущать, как упругие мышцы сжимаются под его пальцами, волнительно и приятно — Коля только и успевает глотать воздух и судорожно всхлипывать почти что от переполняющих его ощущений, инстинктивно трется напряженным уже до тянущего ощущения членом о плотную ткань, подаваясь бедрами вперед. А когда он ощущает, что губы Пети находят ямочки в основании его позвоночника, то вздрагивает, издавая тонкий сдавленный звук.       — Хочешь? — горячо и влажно шепчет Петя прямо в его кожу, его голос вибрирует низко, густо, уже совсем лишённый обычной иронии. — Серьёзно, хочешь?        — Да… — выдыхает Коля.        — И что, ты растягивал себя для меня? — продолжает поддразнивать Петя, и пальцы проскальзывают вниз между ягодиц, едва касаясь, но даже от этого простого ощущения все внутри переворачивается. — Говори.        Коля ерзает ещё сильнее, ему кажется, что он уже весь горит, не только лицо и шея.        — Петь, ты… да, черт…       — Где? Как? — резко, отрывисто спрашивает Петя, распаляясь, и Коля вздрагивает, чувствуя его сухие губы у себя на копчике, а потом и легкий укус на мягкой мышце ниже. — Прятался в ванной? Стоя под душем? — его голос срывается на более низкие частоты, от чего внизу живота ещё жарче становится. — Растягивал себя, как распущенный, похотливый мальчик? Насаживался на собственные пальцы с мыслями обо мне?       Коля распахивает глаза и жадно глотает воздух, чувствуя, как собственное дыхание обжигает горло — каждое слово ощущается пощёчиной и лаской одновременно, попадает точно в цель, в низ живота, заставляя его стонать и вжиматься в матрас.        — Да… в душе… думал о тебе… — выдавливает он, срываясь на высокие нотки в голоса, сгорая от стыда и от возбуждения, — Всегда о тебе, блять, ну Петя…       — Хоро-оший мальчик, — медленно проговаривает Петя, нарочно словно растягивая слоги, и это «хороший» звучит из его уст так сладко и так развратно, что у Коли темнеет в глазах. — Еще бы не обо мне.       Коля чувствует, как он отстраняется, слышит, как шелестит пальцами по простыни и как щелкает крышкой от лубриканта, слышит, как он давит на тюбик. Поэтому сам он замирает в ожидании, его тело напрягается. Первое прикосновение к самому сокровенному месту заставляет его вздрогнуть — прохладно и скользко от геля, но тут же тепло и интенсивно от Петиных пальцев.       — Расслабься, прошу, — тихо, мурчаще почти что шепчет Петя. — Дыши. И доверься, пожалуйста. Тш-ш… вот так, да, мой хороший.       Петя начинает с аккуратных и выверенных, круговых движений, просто расслабляя его, давая Коле привыкнуть к его прикосновениям там, и, когда у него получается, кончик указательного пальца находит сопротивление упругой, тугой мышцы. Петя надавливает уверенно, но осторожно, следя за его реакцией — тот чуть жмурится, прикусывая губы, но кивает еле заметно.       — Всё будет хорошо, правда, — шепчет Петя. — Хочу тебя, так хочу, что пиздец…       Палец входит — медленно, но ощутимо, и, черт, это ощущается по-другому почему-то, гораздо интенсивнее, чем когда он делал нечто подобное сам.       — Боже… — выдыхает Коля.       — Говори, если больно, —  голос Пети звучит чуть строже, но он тут же целует его спину, успокаивая словно.       — Не больно… просто… надо привыкнуть. Продолжай, продолжай…да…       И Петя продолжает, вводит глубже и до конца, замирает, давая Коле привыкнуть, подстроиться. Когда же он начинает двигать им — медленно, осторожно, то вводя, то почти извлекая, Коля выгибается, коротко всхлипнув.       — Расслабься, — снова шепчет он, целуя Колино плечо. — Ты такой… охерительно тугой и такой горячий… будь послушным. Прими меня.       И Коля принимает, застонав, чувствуя, что он добавляет скользкого геля, а через некоторое время начинает протискивать и второй палец. Здесь сопротивление сильнее, и Коля закусывает губу, его тело напрягается.        — Стой… подожди, — бормочет он, стискивая ладонью простынь.       Петя замирает тут же, но не вынимает пальцы, просто оставляет их на месте, давая мышцам растянуться вокруг новой толщины.        — Тшш, дыши, — повторяет он, как мантру, гладя Колю по боку свободной рукой. — Медленно. Всё будет хорошо.       Когда напряжение немного спадает, он снова начинает движение, теперь уже двумя пальцами, осторожно разводя их в стороны, растягивая, подготавливая. Коля срывается на хриплые стоны, дискомфорт сменяется чем-то таким, от чего ещё сильнее сводит все внутри от разгорающегося жара, и рука его протискивается к собственному члену, который стоит уже отчаянно, напряженный до болезненности, зажатый между его животом и подушкой.        — Да, вот так, — бархатно шепчет Петя, возвращая к тону ту игривость, от которой Колей все ещё острее воспринимается. — Трогай себя, пока я трогаю тебя там, где ещё никого не было… и не будет кроме меня, я клянусь.       Третий палец кажется испытанием. Даже с обилием смазки, даже после подготовки, он входит еле-еле. Коля закусывает губу, он судорожно убирает со лба взмокшие волосы, чувствуя потоки воздуха взмокшей спиной. Но Петя осторожен и нежен, он растягивает его терпеливо, не переставая оставлять на его теле короткие поцелуи и шептать то нежности, то похабные ободрения, распаляя Колю все сильнее.       — Ты принимаешь так старательно… — горячо прошептав, он облизывает ему мочку уха, горячий язык спускается до угла челюсти. — Мой хороший, такой жадный мальчик. Неужели хочешь ещё больше внутри? Еще больше меня…? Хочешь мой член в себя?       — Да, чёрт возьми, да… — выстанывает Коля, уже сливаясь, и в его голосе слышатся слёзы от напряжения и желания. — Пожалуйста…       Петя и сам издает звук, что-то между полустоном и нетерпеливым выдохом, и осторожно вынимает пальцы. Внезапная пустота заставляет Колю бессознательно выгнуться, пытаясь вернуть такое нужное вдруг в моменте ощущение наполненности. Он оглядывается, и от вида Пети сохнет в горле — он словно все маски сбросил, и теперь так неприкрыто возбужден, что кажется даже уязвимым в этой своей страсти, которая, очевидно, накрывает его все сильнее. Коля видит, как мышцы сокращаются и на его руках, и на сухом прессе, как длинные спутавшиеся волосы ниспадают в беспорядке на лицо, но Петю это нисколько и не волнует словно. Как он дышит через рот и жжет Колю пронзительным взглядом, как он стискивает собственный член, приподнимая его. Такой откровенный, расхристанный вид его Пети добивает словно — Коля тоже приоткрывает губы и нарочито дразняще выгибается, приподнимает бедра и раздвигает ноги ещё сильнее, не без довольства замечая, как Петя распахивает глаза непривычно широко.       — Хочу тебя, Петь, — хрипло, просяще тянет он. — Давай.       Петя, дрожащими от возбуждения и сдерживаемой нежности руками, рвёт  упаковку презерватива, быстро натягивает его на себя. Коля рассеянно следит, как он выдавливает лубрикант на головку, обтянутую бликующим латексом, как распределяет и зачерпывает ещё, дотрагиваясь уже до Коли, как нависает над ним сильнее.       Петя приподнимает его бёдра выше, раздвигает ноги ему так, чтобы ему самому было удобнее. Ощущение Петиных горячих крепких бедер, ладоней, раскрывающих ягодицы ещё сильнее — нового, совершенно собственнического жеста, — заставляет внутри все подскочить волнительным предвкушением.       — Смотри на меня, — шепчет Петя. Коля приоткрывает затуманенные глаза, чувствуя, как он упирается горячим и твёрдым прямо в его влажный вход. — Ты в любой момент можешь сказать «нет».        Коля бы даже и хотел съязвить, наверное, но только сам находит ладонью его горячее бедро и коротко сжимает его.       — Входи, — и это все, что может ответить сейчас на выдохе Коля.       Петя надавливает — медленно, с невероятным, мучительным самообладанием — головка проходит через первое, самое тугой кольцо мышц. Коля вскрикивает — коротко, резко, по телу самая настоящая дрожь пробегает.        — Выдыхай, — сам почти что задыхается Петя. — Расслабься на выдохе… Вот так…       Но он ждёт, давая Коле привыкнуть, и постепенно лишь, совсем по чуть-чуть протискивается дальше. Каждое маленькое движение требует остановки, дыхания, привыкания, но это, определено, стоит того. Коля хватает ртом воздух, его ногти впиваются в простыни, но он не просил остановиться — он чувствует-чувствует, дышит все судорожнее. Он принимает всю его длину, всю его толщину, пока Петя, наконец, не прижимается горячими бёдрами к его ягодицам, полностью погрузившись в него, и стон, какой он ещё не слышал от Пети, почти что физически ласкает ему слух.       Они оба замирают.       — Коля… как ты? Честно.       Голос Пети хриплый, высоковатый от волнения, и определенно от чего-то ещё такого, чего Коля раньше в нем не замечал почти.       — Я? Боже, ты будто везде, — выдыхает Коля, и в его голосе пробивается что-то вроде восторженного изумления. — Боже… ты внутри… весь, во мне…       — Господи, да. Черт, ты слишком…       Петя начинает двигаться — очень медленно, почти не вынимая, просто покачивая бёдрами, давая телу Коли привыкнуть к этому движению. Боль понемногу отступает, сменяясь новыми, незнакомыми ощущениями — глубокого давления, наполненности, трения в самых сокровенных местах. Стоны Коли становятся другими — не болезненными, а томными, глубокими. И Петя, тонко чувствуя эту перемену, постепенно начинает менять ритм и скорость — выходит почти полностью и снова входит, его собственная потребность прорывается сквозь плотину осторожности. Он держит Колю за бёдра, прижимая к себе, его поцелуи находят Колину кожу, а слова становятся бессвязной смесью нежностей, ругательств и тех самых сладких, грязноватых обещаний.        — Так тесно… какой ты тесный, черт, — его голос звучит все ниже и волнующе, между их бедрами становятся влажно от пота, и шлепки вместе с его словами звучат так пошло, что Коля прячет лицо в подушку, двигая рукой по своему члену все интенсивнее, чувствуя, впрочем, как похоть все ощутимее стирает все его старые границы. — Ты принимаешь так хорошо… мой… весь мой, полностью мой мальчик.       Мокрый, засасывающий поцелуй на шее — Коля откидывает голову с громким стоном, его рука скользит по собственному члену, подстраиваясь в такт Петиным толчкам. Он вне себя словно, полностью отдается совершенно новым ощущениям, каждое движение Петя внутри отзывается где-то глубже, чем простые телесные отклики, посылая электрические разряды по всему телу.   Эти яркие ощущения — растянутости, заполненности, абсолютной принадлежности вдруг оказываются настолько освобождающими, что все остальное становится совсем неважным.       Петины ладони то нежные, то грубые, и он все сильнее притягивает его к себе, теряя свой железный контроль. Его толчки становятся резче и глубже, и стимуляция внутри ощущается интенсивнее, настолько, что подступающая волна все сильнее накрывает, заставляя Колю вскрикивать громче и несдержаннее, а сочетание с собственными движениями добивает. При следующей фрикции Коля срывается на протяжный стон, пара уже бездумных движений рукой, и его тело выгибается дугой — он дрожит и всхлипывает, проживая яркий, отличающийся и поэтому особенно бьющий по нервам и по всему ему телу оргазм, отдаленно чувствуя, как горячо и мокро становится между затекшей уже рукой и животом. Петя сзади тоже всхлипывает, мелко дрожит и замирает — его пальцы сильнее впиваются в Колины бедра, отдаленная пульсация напряженной давящей плоти внутри, как и то, что становится горячее сквозь тонкий латекс. Это кажется, несмотря на дискомфорт, вдруг очень волнующим. Петя тоже кончил, и, судя по тому, как он дрожал, он тоже переполнен ощущениями… и черт, это расплывчатое осознание поднимало внутри какую-то особенную волну восторга.       Уже после они лежат, все еще сплетенные вместе и прилипшие друг к другу, и Коля после всех этих обрушившихся на него чувств и ощущений, уже плохо понимает, где заканчивается он сам и где начинается Петя — прижиматься всем телом к его разгоряченной, бархатной коже очень приятно, так сильно, что и отстраняться не хочется. Он слушает, как Петя сбивчиво и еле различимо шепчет что-то успокаивающее, восторженное и благодарное одновременно, убирает ему волосы с лица, целует в виски и лоб. И все то только что пережитое, оглушительное и интенсивное ощущается чем-то ещё более близким и связывающим, как будто бы он и так мало уже к Пете, привязан, черт, это даже иронично.       Он заговаривает первым, и даже сам удивляется, как его голос звучит сипло и разбито:       — Ну, что теперь скажешь… насчёт анатомической… совместимости?…       Петя прикрывает глаза и слабо хмыкает.        — Требуется… дополнительное исследование. Для статистики.        — А больно… на следующее утро будет? — спрашивает Коля уже с ноткой беспокойства.        — Увы, — Петя наконец приоткрывает один глаз, и в нём мелькает знакомая смесь усталости и сарказма, впрочем, видно, что он обеспокоен. — Если ты будешь ходить, как раненая лань, я буду лично за тобой ухаживать. И как хорошо, что завтра не на тренировку, а то пришлось бы сочинять, что ты потянул пах на дорожке шагов. Особенно извращённой и интенсивной, видимо.       Коля не сдерживает смех, и он вызывает новую волну ощущений в его переполненном, чувствительном теле. Он обнимает Петю, прижимает его к себе крепче.        — Оно того стоило.       Петя не отвечает, просто прижимается губами к его плечу. В этом молчании мерещится даже больше признательности и нежности, чем в любых словах.