Моя жизнь

«Моя жизнь» Пролог. За сорок восемь часов до конца Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Тёплое, ровное дыхание скользило по коже шеи, спускаясь ниже, по позвонкам, заставляя мурашки бежать вдоль позвоночника, как стайка испуганных рыб. Хан Джисон не открывал глаз. Он знал это дыхание лучше, чем своё собственное. Знал, как оно меняется, когда Минхо спит — глубокое, чуть шумное, с редкими всхлипами, от которых у Джисона всегда сжималось сердце. Знал, как оно звучит, когда Минхо только начинает просыпаться — короткое, прерывистое, с тихим рычанием где-то в горле, потому что Минхо ненавидел будильники и ненавидел утро, но каждый день заставлял себя вставать ради Джисона. Сегодня Минхо ещё спал. Джисон осторожно, стараясь не разбудить, повернулся на другой бок. Лицо Минхо было в дюйме от его лица. Глаза закрыты — длинные, пушистые ресницы, которым Джисон бесконечно завидовал, лежали на щеках двумя тёмными полумесяцами. Рот приоткрыт — верхняя губа чуть приподнята, обнажает край белого зуба. На подбородке — светлая щетина, которую Минхо забыл сбрить вчера вечером, потому что они заснули, обнявшись, на диване под глупую комедию, которую даже не досмотрели. Джисон смотрел на него и думал: «Как мне так повезло?» Это была не риторическая мысль. Это был благоговейный трепет, который не утихал даже спустя три года. Три года, сто пятьдесят две недели, тысяча шестьдесят дней — Джисон считал каждый. Не потому, что был сентиментальным дураком (хотя Минхо называл его именно так, и Джисон никогда не спорил). А потому, что каждый день с Минхо был подарком. Как упакованная в золотую бумагу конфета, которую не хочется разворачивать, потому что жалко нарушать красоту. — Ты пялишься, — сказал Минхо, не открывая глаз. Голос был низким, хриплым со сна — такой голос бывает у котов, которые только что проснулись и ещё не решили, стоит ли им вылезать из тёплого места. — Не пялюсь, — соврал Джисон. — Пялишься. Я чувствую. Минхо приоткрыл один глаз — тёмный, блестящий, с искрой того самого кошачьего лукавства, от которого у Джисона всегда слабели колени. Даже лёжа. — Ты делаешь так каждое утро, — продолжал Минхо, лениво потягиваясь. Его рука, лежавшая на талии Джисона, скользнула выше, под футболку, коснулась голой кожи. — Лежишь и смотришь. Как маньяк. — Ты просто красивый, — сказал Джисон, и его голос дрогнул, потому что ладонь Минхо была тёплой и чуть шершавой, и от неё по всему телу разбегались искры. — Не могу на тебя не смотреть. Минхо открыл второй глаз. Улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Джисона. Не для коллег, не для друзей, не для случайных прохожих. Только для него. В этой улыбке было всё: обещание, что он никуда не уйдёт. Клятва, что он будет рядом всегда. Тихое, невысказанное «я люблю тебя», которое не нуждалось в словах. — Дурак, — сказал Минхо, и это было самое ласковое слово в его словаре. Он притянул Джисона к себе и поцеловал. Не быстро, не утробно — медленно. Изучая. Вспоминая. Будто впервые. Будто каждый раз было впервые. Джисон закрыл глаза и позволил себе утонуть. Он не знал, что это — последний поцелуй, который он почувствует губами. Последний раз, когда он ощущает тепло чужого рта, вкус утренней слюны и пасты, которой они оба чистили зубы перед сном. Последний раз, когда его сердце бьётся так быстро, потому что от Минхо у него всегда было тахикардия. Он не знал. Никто никогда не знает. — Сегодня я за тобой заеду, — сказал Минхо, отстраняясь, но не убирая руки из-под футболки. — В шесть. Не вздумай брать такси. — А если ты опоздаешь? — спросил Джисон, улыбаясь. Минхо посмотрел на него так, будто вопрос был оскорбительным. Нахмурил брови — две тонкие складки между бровями, которые появлялись только когда он злился по-настоящему. Но сейчас он не злился. Он делал вид. — Я никогда не опаздываю к тебе, — сказал он. — Ты — моя жизнь. К жизни не опаздывают. Джисон рассмеялся. Звонко, по-детски, запрокидывая голову. Минхо смотрел на его смех — на то, как подрагивают ресницы, как приоткрывается рот, как на щеках появляются ямочки — и думал: «Я хочу слышать этот смех каждый день до самой смерти». Они не знали, что до смерти оставалось меньше двух суток. Но не до его смерти. *** За одиннадцать часов до аварии Джисон вышел из дома в 8:47 утра. Он помнил это время, потому что взглянул на часы, стоя на пороге. Минхо уже ушёл — его работа начиналась раньше, и каждое утро он уходил в 7:30, оставляя на тумбочке записку. Сегодня записка гласила: «Сегодня вечером — свидание. Жди меня. Если возьмёшь такси — я обижусь. P.S. Ты красивее, чем вчера. Как так?» Джисон сложил записку вчетверо и спрятал в карман пальто. У него была целая коллекция — сотни маленьких листочков с каракулями Минхо. «Купи молоко». «Ты мой любимый грибок». «Если прочитаешь это — я тебя люблю». Он хранил их в обувной коробке под кроватью. Минхо не знал. Джисон стеснялся. На улице было серо. Небо висело низко, тяжёлое, налитое свинцом. Не дождь — пока только запах. Тот особенный запах, который бывает перед грозой: озон, мокрая земля, железо. Джисон поднял лицо вверх, подставив его ветру. Ветер был холодным, колючим — он трепал пепельные волосы, забирался под воротник пальто, заставляя ёжиться. «Надо было взять зонт», — подумал он, но тут же отогнал мысль. Минхо всегда говорил, что зонт — бесполезная вещь, потому что дождь всё равно найдёт способ намочить. Минхо носил только кепку. Джисон считал, что в кепке он похож на гангстера из старых фильмов. Он шёл до метро десять минут. Обычный маршрут: мимо цветочного магазина, где продавщица уже знала его в лицо (он покупал цветы Минхо каждую неделю — разные, каждый раз удивляя), мимо кофейни, где они пили капучино в день своего первого поцелуя, мимо старого дуба, под которым Минхо впервые поцеловал его в щёку, сказав: «Это пока. Остальное — потом». Джисон улыбнулся воспоминанию. Ему всегда казалось, что вся его жизнь — это карта, где каждая точка отмечена Минхо. Здесь — первое свидание. Здесь — первый скандал (из-за того, что Джисон забыл выключить плиту). Здесь — первое «я люблю тебя», сказанное шёпотом в три часа ночи, когда они оба не спали и смотрели в потолок. «Сегодня вечером», — подумал он, заходя в вагон метро. — «Сегодня вечером мы увидимся. Я скажу ему, что хочу провести с ним всю жизнь. Я скажу ему, что согласен на кольца, на дом, на собаку, на всё. Я скажу ему, что он — моё всё». В вагоне было душно. Джисон прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Поезд качало — мерный ритм, колёса стучали: так-так, так-так. Где-то на заднем плане играла музыка из чьих-то наушников — знакомая мелодия, которую они с Минхо слушали в машине, когда ездили на море прошлым летом. Он не заметил, как проехал свою остановку. Пришлось возвращаться. Он вышел на платформу и пошёл обратно — на другую сторону, в другой поезд. За стеклом напротив сидела женщина с ребёнком. Ребёнок, девочка лет пяти, смотрела на Джисона огромными глазами и улыбалась. Джисон улыбнулся в ответ. — Мама, смотри, какой дядя красивый, — сказала девочка. Женщина засмеялась, извинилась. Джисон махнул рукой — всё нормально. Ему было приятно. Иногда, очень редко, он думал о детях. О том, что когда-нибудь, может быть, они с Минхо заведут ребёнка. Усыновят. Или найдут донора. Или просто заведут собаку и будут любить её, как ребёнка. «Потом, — думал он. — Всё потом. Сначала нужно накопить на квартиру побольше. Минхо хочет с балконом. Чтобы курить, хотя я просил его бросить. Ладно, пусть курит. Я буду стоять рядом и дышать его дымом, только бы он был рядом». Он вышел из метро в 9:15. Офис был в двух кварталах. Джисон шёл быстрым шагом, пряча лицо от ветра. Небо стало ещё темнее. Где-то далеко, за крышами домов, громыхнуло — глухо, как удар в барабан, обтянутый мокрой тканью. «Будет гроза», — подумал он. За десять часов до аварии Офис встретил Джисона гулом принтеров и запахом дешёвого кофе. Он работал в отделе маркетинга — сидел в открытом пространстве, в третьем ряду, у окна. Его рабочее место было завалено стикерами с напоминаниями, пустыми стаканчиками из-под йогурта и фотографией Минхо в рамке в виде сердца. — Доброе утро, — сказала коллега Джиён, наливая воду в кулер. — Ты какой-то… светящийся. — Это от любви, — ответил Джисон, не скрывая улыбки. — Фу, — скривилась Джиён, но тоже улыбнулась. — Вечно вы с твоим Минхо как из дорамы. Когда уже поругаетесь? — Никогда, — сказал Джисон и пошёл к своему столу. Он сел в кресло, включил компьютер. Экран засветился — заставка была той же, что и на телефоне: их смеющиеся лица, щека к щеке, тот самый день с диваном. Джисон смотрел на фотографию несколько секунд, и его губы сами собой растянулись в улыбку. Работа шла медленно. Джисон проверял почту, отвечал на письма, составлял отчёт. Руки двигались автоматически — мозг был занят другим. Он думал о вечере. О том, как Минхо приедет за ним. Как они поедут домой. Как Минхо включит музыку и будет подпевать фальшивым голосом, а Джисон будет смеяться и говорить, что у него нет слуха. Как они закажут пиццу, потому что оба слишком устали готовить. Как лягут на диван, и Минхо положит голову ему на колени, а Джисон будет перебирать его волосы, пока Минхо не заснёт. Он так явно это представлял, что почти чувствовал тяжесть тёмных прядей между пальцами. В 12:30 пришло сообщение от Минхо. «Как ты?» Джисон ответил сразу: «Скучаю. Ужасно. Невыносимо. Увольняюсь, пойду работать туда же, где ты». «Ты ужасно выглядишь в офисе, — ответил Минхо. — Твоя пижама с единорогом — это единственное, что я готов терпеть на тебе 24/7». «Ты сам надевал эту пижаму!» «У меня не было выбора. Ты спрятал мою футболку». Джисон рассмеялся вслух. Джиён обернулась, покачала головой. «Сегодня в шесть, — написал Минхо. — Не опаздывай». «Это ты не опаздывай». «К жизни не опаздывают». Джисон сохранил скриншот переписки. Потом добавил его в папку «Минхо» — туда, где были тысячи фотографий, сотни скриншотов, десятки голосовых сообщений, которые он переслушивал, когда Минхо задерживался на работе. Он не знал, что это — последнее сообщение. Последнее «как ты». Последний смайлик. Последний раз, когда он видит имя Минхо на экране и чувствует, как сердце делает кульбит. За пять часов до аварии После обеда небо наконец прорвало. Дождь пошёл не сразу — сначала были капли. Огромные, тяжёлые, редкие. Они ударяли в окно офиса с интервалом в несколько секунд: кап… кап… кап… Каждая оставляла мокрый след, который медленно стекал вниз, сливаясь с другими. Джисон смотрел на это, задумавшись. — Джисон-сси, вы проверили третий слайд? — спросил начальник. — А? Да. Всё готово. Он вернулся к работе. В 15:00 позвонил Минхо. — Алло? — Джисон отошёл к окну, прикрывая микрофон рукой. — Слушай, — голос Минхо был быстрым, деловым. — У нас сегодня сдача проекта. Я думал, что успею к шести, но… в общем, я не уверен. Если что — жди меня, я приеду как смогу. — Хорошо, — сказал Джисон, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не обида. Просто… пустота. Маленькая, размером с горошину. — Я подожду. — Ты лучший, — сказал Минхо. — Люблю тебя. — И я тебя. Он повесил трубку и посмотрел на дождь. Капли стали чаще. Теперь они не падали — они лились. Сплошной стеной. Вода залила стекло, и мир за ним стал размытым — серые пятна вместо домов, жёлтые разводы вместо фар. «Он приедет», — сказал себе Джисон. — «Он всегда приезжает». Но внутри горошина пустоты росла. За два часа до аварии В 16:30 Минхо прислал сообщение: «Задерживаюсь. Сильно. Начальник бесится. Извини». Джисон ответил: «Ничего. Жду». В 17:00: «Джисон, прости, я не успеваю к шести. Может, к семи. Или к восьми. Я не знаю». «Всё нормально. Я посижу в холле». В 17:30: «Возьми такси. Пожалуйста. Не хочу, чтобы ты мёрз». «Нет, я подожду». «Джисон». «Что?» «Я люблю тебя». «Я тоже. Работай». Он не знал, что это — последняя переписка. Последние «люблю». Последние «прости». Последний раз, когда он мог сказать Минхо что-то важное — и не сказал. Не успел. В 17:45 Минхо позвонил снова. — Джисон, блядь, — голос был резким, уставшим. На фоне слышались голоса — кто-то спорил, кто-то ругался. — Я не могу. У нас отчёт горит. Начальник сказал, что если к девяти не переделаем — все вылетим. Ты понимаешь? Все! Двадцать человек! Я не могу их подвести. — Я понимаю, — тихо сказал Джисон. Он стоял под козырьком офиса. Дождь хлестал по асфальту, разбиваясь в белую пену. — Я просто… — Что? — голос Минхо был острым, как лезвие. — Я просто хотел тебя увидеть. — Джисон, ну сколько можно? — Минхо вздохнул — тяжело, с надрывом. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Я работаю. Я не могу бросить всё потому что ты соскучился. Возьми такси. Пожалуйста. Я приеду поздно, но приеду. Хорошо? — Хорошо, — сказал Джисон. В горле стоял ком. — Прости. Я не хотел… — Всё нормально. Я люблю тебя. Пока. Короткие гудки. Джисон смотрел на телефон. На заставку. На их улыбающиеся лица. «Он сказал „пока“», — подумал Джисон. — «Не „пока“. Он всегда говорит „пока“. А сегодня сказал „пока“. Как будто…» Он не закончил мысль. Не успел. Он нажал на значок такси и заказал машину. Такси подъехало через четыре минуты. Жёлтый «Хёндэ» с потрёпанным сиденьем и запахом сигарет. Водитель — мужчина лет пятидесяти, с глубокими морщинами вокруг глаз и седыми нитями в чёрных волосах — крякнул: — Куда едем? — Улица Чхондам, 24, — сказал Джисон, забираясь на заднее сиденье. Он пристегнулся. Всегда пристёгивался — Минхо научил. «Если не пристегнёшься, я буду кричать на тебя всю дорогу», — сказал он в первую их совместную поездку. Джисон пристёгивался всегда. Даже когда ехал один. Машина отъехала. Дождь барабанил по крыше — глухой, монотонный ритм. Дворники скрипели по стеклу: вжик-вжик, вжик-вжик. Джисон смотрел в окно. Огни города расплывались — красные, жёлтые, зелёные пятна, превращающиеся в длинные полосы. «Минхо будет поздно, — думал он. — Но я его дождусь. Я всегда жду. Он придёт — уставший, злой, но придёт. И я обниму его. И всё будет хорошо». Он достал телефон, чтобы написать Минхо: «Я в такси. Еду домой. Не волнуйся». Но не отправил. Потому что пальцы зависли над экраном. Что писать? «Я злюсь?» Нет. «Мне грустно?» Да. «Я люблю тебя?» Всегда. Он написал: «Приезжай скорее. Я соскучился». И нажал «отправить». Сообщение ушло. Голубая галочка — доставлено. Серая — не прочитано. «Он занят, — подумал Джисон. — Он прочитает позже». Машина свернула на мост. Под колёсами зашумел металл — они въехали на подъём. Справа и слева — перила, за ними — темнота реки. Дождь стал сильнее. Водитель включил фары дальнего света — два белых луча упёрлись в пелену воды. — Плохая погода, — сказал водитель. — Надо было дома сидеть. — Да, — ответил Джисон. — Надо было. Они съехали с моста. Впереди был перекрёсток — светофор горел жёлтым. Водитель сбросил скорость. — Жёлтый, — сказал он. — Надо подождать. Он остановился. Стрелка часов на приборной панели показывала 18:47. Джисон смотрел на светофор. Красный. Красный. Красный. «Почему так долго?» — подумал он. Зелёный. Водитель нажал на газ. Машина тронулась. И тогда Джисон увидел фары. Они вылетели из темноты — два огромных жёлтых глаза, несущихся прямо на них. Грузовик. Он нёсся на красный свет, не тормозя. Его фары ослепили Джисона — белый свет залил всё вокруг, превратив мир в чистый лист. — Ах, чт… — выдохнул водитель. Удар. Джисон не услышал его. Он услышал только тишину. Тишину, которая наступила после. Боль пришла не сразу. Сначала была вспышка — такая яркая, что Джисон на секунду подумал: «Фотограф? Кто фотографирует?» Потом — темнота. Полная, абсолютная, давящая. Он не чувствовал тела. Не чувствовал рук, ног, лица. Он даже не чувствовал, дышит ли он. «Я сплю», — подумал он. — «Это просто сон. Сейчас я открою глаза и увижу Минхо. Он будет лежать рядом и дышать мне в затылок. И я скажу ему: „Мне приснился грузовик“. А он скажет: „Ты слишком много смотришь новости“. И мы засмеёмся». Но он не просыпался. Вместо этого появился звук. Где-то далеко — сначала писк. Тонкий, пронзительный, как комар над ухом. Потом громче. И громче. Потом добавились голоса — быстрые, непонятные, с медицинскими терминами, которые он не разбирал. «Давление падает». «Кровотечение не останавливается». «Вызовите реаниматолога». Джисон попытался открыть глаза. Веки не слушались — они были тяжёлыми, словно свинцовыми. Он попытался пошевелить пальцами. Пальцы не шевелились. «Где я? — подумал он. — Что случилось?» И тогда он вспомнил. Фары. Грузовик. Удар. Страх пришёл волной — горячей, липкой, поднимающейся откуда-то из живота к горлу. Он захлебнулся этим страхом, попытался закричать — но рот не открывался. В горле была трубка — он чувствовал её, твёрдую, пластиковую, уходящую куда-то внутрь. «Я в больнице, — понял он. — Я жив. Я жив!» Где-то рядом кто-то плакал. Женщина. Она говорила что-то на корейском, быстро-быстро, как молитву. — Пожалуйста, — говорила она. — Пожалуйста, не умирай. Ты такой молодой. У тебя на телефоне «моя жизнь». Кто-то ждёт тебя дома. Пожалуйста. «Моя жизнь», — подумал Джисон. — «Это Минхо. Я записал его как „моя жизнь“ в контактах. Он не знает. Я хотел ему сказать. Я хотел…» Он не закончил мысль. Потому что боль вернулась. Теперь он чувствовал её — всю. Она была везде. В груди — острая, режущая, как будто кто-то вонзил туда нож и проворачивал его. В голове — глухая, пульсирующая, в такт сердцу. В ногах — странная, далёкая, как будто ног уже не было, но боль от них осталась. «Минхо, — подумал Джисон. — Минхо, я хочу домой. Я хочу к тебе. Пожалуйста, забери меня отсюда». И в этот момент он понял, что умирает. Не потому, что кто-то сказал. Не потому, что он услышал диагноз. Просто он почувствовал, как жизнь уходит из него. Как вода из треснувшей чашки. Сначала быстро — потоком. Потом медленнее — каплями. Потом — одна капля в минуту. «Я не хочу, — подумал он. — Я не готов. Я не сказал ему, что люблю его. Я не сказал ему, что он — моя жизнь. Я не сказал ему, что хочу состариться с ним. Я не сказал ему про кольца. Я не сказал ему ничего». Писк монитора стал реже. Голоса — громче. Кто-то кричал: «Дефибриллятор!» Кто-то плакал. Джисон почувствовал удар в грудь. Ещё один. Ещё. «Больно, — подумал он. — Очень больно». Потом боль ушла. Ушло всё. И звуки, и запахи, и ощущения. Осталась только темнота. И в этой темноте — маленькая точка света. Далеко-далеко, как звёздочка в ночном небе. «Это смерть?» — подумал Джисон. И шагнул к свету. Но не дошёл. Потому что кто-то позвал его по имени. — Джисон. Голос был знакомым. Тёплым. Низким. — Джисон, не уходи. Пожалуйста. Я не успел. «Минхо», — подумал Джисон. — «Это Минхо. Он пришёл». Он попытался повернуться на голос, но тело не слушалось. И тогда он понял: тела больше нет. Есть только сознание. Только мысль. Только любовь, которая не хочет умирать. Он остался между светом и тьмой. Завис на границе, как капля дождя на стекле, которая не может решить — упасть вниз или остаться. А потом мир перевернулся. *** Минхо сидел в конференц-зале и ненавидел всех. Не по-настоящему — просто усталость делала его злым. Каждое слово коллег раздражало. Каждая строчка в отчёте казалась бессмысленной. Он смотрел на экран ноутбука, но видел не цифры, а лицо Джисона. Его улыбку. Его ямочки на щеках. Его глаза, которые становились узкими щёлками, когда он смеялся. «Сколько там времени?» — подумал Минхо, бросая взгляд на часы. 18:52. Джисон уже должен был выйти с работы. Он стоит под дождём, мёрзнет, кусает губы и ждёт. А Минхо здесь — с этими идиотами, с этим дурацким отчётом, с этой жизнью, которая не имеет значения без Джисона. — Минхо-сси, вы слушаете? — спросила коллега. — Да, — соврал он. Телефон завибрировал. Минхо глянул — сообщение от Джисона: «Приезжай скорее. Я соскучился». Сердце кольнуло. Вина. Тяжёлая, липкая вина, которая уже несколько часов сидела под рёбрами, как заноза. «Я скоро», — написал он в ответ, но не отправил. Потому что понял — это ложь. Он не будет скоро. Он будет здесь до девяти, а то и до десяти. А Джисон будет ждать. Он всегда ждёт. Минхо убрал телефон в карман и вернулся к работе. В 19:03 зазвонил телефон. Не Джисон — незнакомый номер. Минхо сбросил вызов. Через минуту — снова. Тот же номер. Сбросил. В третий раз телефон завибрировал — не звонок, сообщение. «Ли Минхо-сси, это больница Северанс. Пожалуйста, ответьте на звонок. Это срочно». Минхо посмотрел на экран. Пальцы похолодели. Где-то глубоко внутри, в том месте, где живут самые страшные страхи, что-то щёлкнуло. — Извините, — сказал он, вставая. — Мне нужно ответить. Он вышел в коридор. Нажал «принять вызов». Поднёс телефон к уху. — Алло? — Ли Минхо-сси? — женский голос, официальный, с той особенной интонацией, которую используют, чтобы сообщать плохие новости. Минхо слышал такую интонацию только в фильмах. Он всегда думал, что в реальной жизни так не говорят. Оказывается, говорят. — Да. Кто это? — Я звоню из больницы Северанс. Вы записаны как экстренный контакт в телефоне господина Хан Джисона. Сердце Минхо пропустило удар. Потом забилось где-то в горле — быстро, хаотично, как птица в клетке. — Что с ним? — спросил он. Голос не дрожал. Он был пустым. Стеклянным. — Что с Джисоном? — Произошло дорожно-транспортное происшествие. Такси, в котором находился господин Хан, столкнулось с грузовым автомобилем на перекрёстке улицы Тэхакро. Минхо прислонился спиной к стене. Холодная краска обожгла лопатки. — Он жив? — спросил он. — Скажите, что он жив. Пауза. Долгая. Бесконечная. В этой паузе можно было прожить целую жизнь. Родиться, вырасти, полюбить, потерять, умереть. — Господин Хан скончался по пути в больницу, — сказал голос. — Травмы были несовместимы с жизнью. Примите наши соболезнования. Мир закончился. Минхо всегда думал, что конец света будет громким — с взрывами, сиренами, криками. Оказалось, конец света тихий. Он звучит как короткие гудки после того, как кто-то сказал: «Травмы были несовместимы с жизнью». Телефон выпал из руки. Ударился об пол — пластик хрустнул, экран разбился паутиной трещин. Минхо смотрел на эти трещины и думал: «Так выглядит моя жизнь теперь. Разбитая. В трещинах. Склеить нельзя». Он не помнил, как упал на колени. Не помнил, как ударился головой о стену. Не помнил, как из его горла вырвался звук — низкий, животный, похожий на рёв раненого зверя. Он помнил только одно: Джисон умер. Его Джисон. Его смеющийся, вечно мёрзнущий, вечно говорящий «я люблю тебя» перед сном Джисон. Его не стало. — Нет, — прошептал Минхо в пол. — Нет, нет, нет, нет, нет. Он повторял это слово снова и снова. Оно превратилось в белый шум, в мантру, в заклинание, которое не работало. Кто-то открыл дверь конференц-зала. Кто-то ахнул. Чьи-то руки легли на плечи — тёплые, живые, чужие. — Минхо-сси! Что случилось?! Он не ответил. Не мог. Потому что если бы он открыл рот, из него вылетела бы не речь, а куски его разбитого сердца. — Он… — выдавил он наконец. Каждое слово было битым стеклом. — Его… зовут Хан Джисон. Он был… он был моим. Он был моей… жизнью. — Кто? — Я записан как… — Минхо сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне. — Я записан как «моя жизнь». Он назвал меня «моя жизнь». А я не знал. Я не знал. И тогда его вырвало. Желчью, кофе, всем, что было внутри. Прямо на пол. Прямо на разбитый телефон, на котором улыбался Джисон. «Теперь ты никогда не увидишь его улыбку», — сказал внутренний голос. — «Ты никогда не услышишь его смех. Ты никогда не почувствуешь его дыхание на своей шее. Ты убил его. Ты сказал „возьми такси“. Ты сказал „не грузи“. Ты бросил трубку. Ты не сказал „я люблю тебя“. Ты не успел». Минхо закрыл глаза и провалился в темноту. *** Квартира встретила Минхо тишиной. Не просто тишиной — отсутствием звука как такового. Будто кто-то вынул из мира все частоты, оставив только вакуум. Минхо вошёл, не снимая обуви. Ботинки оставляли мокрые следы на паркете — он шёл с дождя, но не заметил этого. Он вообще ничего не замечал. Коридор. Прихожая. На вешалке — пальто Джисона. Серое, длинное, с оторванной пуговицей на воротнике. Минхо остановился, провёл пальцами по ткани. Она была холодной. Не такой, как тогда, когда Джисон только её снимал — тогда она хранила тепло его тела. Сейчас она была просто тканью. Мёртвой тканью. Он прошёл на кухню. На плите стояла кастрюля с лапшой. Крышка была приоткрыта — из-под неё торчала деревянная ложка. Рядом — две тарелки, две пары палочек, две кружки. Одна с кошачьими ушками — его. Вторая с единорогом — Джисона. Минхо взял кружку Джисона. Она была холодной. На дне оставалась капля чёрного кофе — Джисон пил кофе без сахара, хотя Минхо говорил, что это невкусно. «Ты просто не понимаешь», — отвечал Джисон. — «Горький кофе — как жизнь. Но с тобой он сладкий». Минхо поднёс кружку к лицу. Вдохнул. Кружка пахла кофе и Джисоном. Тем особенным запахом, который был только у него — сладким, чуть ванильным, как от шампуня с экстрактом кокоса, который Джисон покупал, потому что Минхо однажды сказал, что ему идёт запах кокоса. Он закричал. Не сразу — сначала из груди вырвался хрип. Тонкий, свистящий, как воздух из проколотой шины. Потом хрип перешёл в вой — низкий, протяжный, похожий на звук сирены. Потом вой стал криком. Минхо кричал так, как никогда в жизни не кричал. Он кричал, пока не сорвал голос. Он кричал, пока в лёгких не кончился воздух. Он кричал, пока не понял, что крик не вернёт Джисона. Он упал на колени. Прямо посреди кухни, прижимая кружку к груди, раскачиваясь вперёд-назад. Слёзы текли не переставая — они заливали лицо, капали на кружку, на пол, на его дрожащие руки. — Прости, — шептал он, задыхаясь. — Прости, прости, прости, прости… Он не заметил, как прошёл час. Два. Три. Он лежал на полу кухни, свернувшись калачиком рядом с кастрюлей остывшей лапши, и гладил кружку, как гладил волосы Джисона по утрам. Его пальцы водили по керамическому единорогу — по рогу, по гриве, по копытцам. «Джисон выбрал эту кружку, потому что единорог был розовым, — вспомнил Минхо. — Он сказал: „Я как этот единорог — редкий и волшебный“. А я сказал: „Ты просто дурак“. Но купил. Я всегда покупал ему то, что он хотел. Потому что видеть его счастливым — единственное, ради чего стоит жить». Он перевернулся на спину. Уставился в потолок. На потолке была трещина — тонкая, зигзагообразная, идущая от люстры к углу. Они с Джисоном заметили её год назад, когда въехали в эту квартиру. «Надо заделать», — сказал тогда Джисон. «Забей», — ответил Минхо. — «Это характер. Как у нас». Теперь Минхо смотрел на эту трещину и думал: «Я не заделал. Я никогда ничего не заделываю. Я откладываю на потом. А потом не наступает». Он закрыл глаза. В темноте под веками он увидел Джисона. Тот стоял на пороге кухни — в своей пижаме с единорогом, с растрёпанными волосами, сонный и тёплый. Он улыбался. — Минхо-я, — сказал он. — Иди спать. Ты устал. Минхо открыл глаза. Никого. Пустота. — Я схожу с ума, — прошептал он. — Уже схожу. И это было только начало. *** Джисон не понял, когда умер. Он помнил вспышку. Помнил боль. Помнил, как звали его по имени — голосом, похожим на Минхо. А потом была темнота. И свет. И снова темнота. А потом он открыл глаза. Он стоял в собственной кухне. Рядом с плитой, на которой остывала лапша. Напротив — на полу, свернувшись калачиком, лежал Минхо. Он был худым. Страшно худым — таким, что сквозь футболку проступали позвонки. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красными, опухшими. В руках он сжимал кружку Джисона — ту самую, с единорогом. — Минхо, — позвал Джисон. — Минхо, я здесь. Минхо не пошевелился. Не поднял головы. Не открыл глаз. — Минхо, — повторил Джисон громче. — Посмотри на меня. Я пришёл. Я вернулся. Ничего. Джисон шагнул к нему. Протянул руку, чтобы коснуться плеча — и рука прошла сквозь. Сквозь футболку. Сквозь кожу. Сквозь мышцы. Сквозь рёбра. Сквозь сердце, которое билось — медленно, тяжело, нехотя. Холод. Такой холод, какого Джисон никогда не чувствовал при жизни. Холод, который идёт не снаружи, а изнутри. Холод, который говорит: «Тебя больше нет. Ты — ничто. Ты — тень от тени». Джисон отшатнулся. Посмотрел на свои руки. Они были прозрачными. Почти невидимыми. Сквозь них просвечивал рисунок обоев — белые цветы на бледно-сером фоне. «Я умер, — понял он. — Я действительно умер». Странно, но эта мысль не вызвала паники. Только тихую, глубокую печаль. Не за себя — за Минхо. Он опустился на колени рядом с телом любимого. Посмотрел на его лицо — на острые скулы, на впалые щёки, на синие круги под глазами. На губы — потрескавшиеся, сухие, которые он целовал всего несколько часов назад. — Минхо, — сказал он тихо. — Пожалуйста, не делай этого с собой. Не умирай. Ты нужен мне. Даже мёртвому. Даже призраку. Ты нужен мне. Минхо вздохнул во сне. Его брови дёрнулись — будто он услышал. Но не услышал. Просто спал. И видел сны. Может быть, о Джисоне. Может быть, о том, как они едут на море, и Джисон смеётся, и ветер треплет его волосы. Джисон сел рядом, прислонившись спиной к стене. Он не чувствовал холода пола, не чувствовал твёрдости стены. Он вообще ничего не чувствовал. Только любовь. Она осталась. Она всегда оставалась. Она была единственной частью его, которая не умерла. «Я буду с тобой, — пообещал он беззвучно. — Каждый день. Каждую ночь. Каждый час. Ты не будешь один. Даже если ты меня не видишь. Даже если ты меня не слышишь. Я буду здесь. Всегда». *** Первые дни после похорон были туманом. Минхо не помнил их. Он помнил только руки. Свои руки, которые гладили холодное лицо в гробу. Джисон был красив — даже мёртвый, даже с зашитыми ранами, даже с неестественно-белой кожей. Он был красив той страшной, нечеловеческой красотой, которая бывает у статуй. Или у ангелов. — Ты замёрз, — сказал Минхо ему, нежно поглаживая ледяные щеки. — Ты всегда мёрзнешь. Я должен был быть рядом. Я должен был согреть тебя. Как всегда. Его оттащили от гроба. Он не сопротивлялся. Он вообще перестал чему либо сопротивляться. Дома он лёг на кровать — на ту сторону, где всегда спал Джисон. Обнял его подушку. Вдохнул запах. Он ещё оставался — сладкий, ванильный, кокосовый. Минхо зарылся лицом в подушку и пролежал так несколько часов. Может, дней. Он не знал. Когда он встал, было темно. За окном — ночь. Или вечер. Или утро. Он не различал. Он пошёл на кухню. Налил воду в чайник. Поставил на плиту. Достал две кружки — свою и Джисона. Насыпал кофе в обе. Залил кипятком. Размешал. Поставил одну кружку напротив себя, вторую взял в руки. — Доброе утро, — сказал он пустому стулу. Тишина. — Ты плохо спал? — спросил он. — Ты ворочался. Я слышал. Пауза. — Да, мне тоже снился дурацкий сон. Будто ты… — Он запнулся. Не смог произнести это слово. — Будто тебя нет. Но ты же здесь. Ты сидишь напротив. Пьёшь кофе. Недовольный, потому что я насыпал слишком много сахара. Ты всегда говоришь, что я с ним борщу. Он поднял глаза на пустой стул. Улыбнулся — нежной, ласковой улыбкой, которую раньше дарил только Джисону. — Прости, — сказал он. — В следующий раз положу меньше. Джисон стоял в дверях кухни и смотрел на это. Смотрел, как Минхо разговаривает с пустотой. Как подносит кружку к губам и делает глоток, будто пьёт с кем-то за компанию. Как кивает, слушая ответы, которых не было. — Минхо, — позвал он. — Минхо, меня здесь нет. Ты разговариваешь сам с собой. Пожалуйста, остановись. Минхо не услышал. Он продолжал улыбаться пустоте. — Ты сегодня грустный, — сказал он. — Расскажи мне. Я слушаю. Джисон закрыл лицо руками. Прозрачными, невидимыми, бесполезными руками. — Я грустный, потому что ты умираешь, — сказал он. — Ты таешь на глазах. Ты не ешь, не спишь, не живёшь. Ты разговариваешь со мной, но я — не я. Я — твоё воображение. Твой способ не сходить с ума. Но ты уже сошёл. Ты не видишь этого. А я вижу. И ничего не могу сделать. Минхо отодвинул пустую кружку и встал. — Пойдём на балкон, — сказал он пустоте. — Хочу курить. Он вышел на балкон. Достал сигарету. Закурил. Джисон стоял рядом и смотрел, как дым поднимается вверх, растворяясь в ночном небе. — Ты бросил, — сказал Джисон. — Ты обещал мне. Помнишь? Ты сказал: «Для тебя я брошу всё, даже дышать, если понадобится». А теперь ты куришь. Ты меня не слышишь. Ты меня не видишь. Но я здесь. Я всегда буду здесь. Минхо стряхнул пепел вниз, в темноту двора. И тихо, едва слышно, сказал: — Я так скучаю по твоему смеху. *** Прошёл месяц. Джисон перестал считать дни — они слились в одну бесконечную ленту боли, которую он наблюдал со стороны. Минхо превратился в тень. Его тело — просто оболочка, в которой едва теплилась жизнь. Он похудел так, что рёбра можно было пересчитать через футболку. Глаза впали, под ними залегли синие круги — такие тёмные, будто кто-то разбил чернильницу под кожей. Он перестал выходить из дома. Уволился с работы — просто перестал отвечать на звонки. Друзья приходили, пытались говорить, но он смотрел сквозь них. Иногда отвечал односложно. Иногда не отвечал вовсе. А потом они перестали приходить. Только Чанбин — лучший друг — заезжал раз в неделю, оставлял продукты у двери и уходил, не в силах смотреть на то, во что превратился Минхо. Джисон был с ним всегда. Он сидел на краю ванны, пока Минхо лежал в воде, глядя в потолок. Вода была холодной — Минхо перестал замечать температуру. Он мог лежать в ледяной воде часами, не чувствуя ничего. — Вода холодная, — говорил Джисон. — Согрейся. Пожалуйста. Минхо не слышал. Он стоял у плиты, пока Минхо кипятил воду для рамена, который не ел. Кипяток выплёскивался на плиту, шипел, испарялся. Минхо смотрел на это, не двигаясь. — Выключи плиту, — говорил Джисон. — Ты сожжёшь дом. Минхо не слышал. Он лежал рядом на кровати, когда Минхо обнимал подушку и шептал в неё: «Прости. Прости. Прости». — Я не виню тебя, — говорил Джисон в сотый, в тысячный раз. — Слышишь? Это не твоя вина. Ты не виноват. Ты не знал. Ты не мог знать. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что даже смерть не стёрла это чувство. Оно во мне. Оно — это я. Минхо не слышал. Однажды ночью — Джисон перестал различать ночи, они все были одинаковы — Минхо проснулся с криком. — Джисон! — закричал он, садясь на кровати. — Джисон, где ты?! Он шарил руками по простыне, искал его, хватал воздух. Его глаза были безумными — широко открытыми, с расширенными зрачками. Он не понимал, где находится. Не понимал, что Джисона больше нет. — Я здесь, — сказал Джисон, садясь рядом. — Я здесь, Минхо. Я рядом. — Я не вижу тебя, — прошептал Минхо. — Почему я тебя не вижу? Ты был здесь. Только что. Ты сидел на краю кровати. Ты смеялся. А теперь тебя нет. Он обхватил голову руками и закачался вперёд-назад. — Это сон, — сказал он. — Это просто сон. Я сплю. Я проснусь, и ты будешь рядом. Ты будешь дышать мне в затылок. Ты будешь жаловаться, что я храплю. Ты будешь… Он замолчал. Слёзы текли по его лицу — тихие, беззвучные. — Просыпайся, — сказал он себе. — Просыпайся, Минхо. Пожалуйста. Джисон протянул руку и коснулся его щеки. Не почувствовал ничего — только холод. Но Минхо вдруг замер. Перестал качаться. Поднял голову. — Джисон? — спросил он, глядя прямо сквозь него. — Это ты? Я чувствую… холод. На щеке. Как будто… как будто ты коснулся меня. Джисон замер. — Да, — сказал он. — Да, это я. Я здесь. Я рядом. — Ты здесь, — повторил Минхо. — Я знал. Я знал, что ты не ушёл. Ты обещал быть со мной всегда. Ты не мог уйти. Он улыбнулся — впервые за месяц. Улыбка была страшной — тонкие, потрескавшиеся губы разошлись в стороны, обнажая зубы. В ней не было радости. Только надежда. Безумная, больная надежда, что он не один. — Не уходи, — попросил Минхо. — Пожалуйста, не уходи сегодня. Останься. Поговори со мной. Джисон заплакал. Прозрачными, невидимыми слезами. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я всегда здесь. Я никогда не оставлю тебя одного. Минхо лёг обратно на подушку. Обнял её. Закрыл глаза. — Спокойной ночи, Джисони, — прошептал он. — Спокойной ночи, Минхо. И они лежали так — живой и мёртвый, любящий и любимый — пока за окном не начался рассвет. *** С каждым днём Минхо разговаривал с Джисоном всё больше. Не с настоящим — с тем, кого видел только он. С галлюцинацией. С фантомом, который был живым, смеющимся, улыбающимся. Который сидел напротив за столом, пил кофе, ел лапшу, жаловался на холод и говорил, что любит. Джисон — настоящий Джисон — стоял рядом и смотрел, как его любимый медленно, неумолимо сходит с ума. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал Минхо пустоте за завтраком. — Выспался? Пауза. — Да, я тоже. Мне снился тот день на море. Помнишь? Ты тогда упал с доски для сёрфинга. Наглотался воды. Я испугался, думал, ты тонешь. А ты вынырнул и засмеялся. Сказал: «Я просто хотел посмотреть, как ты волнуешься». Минхо засмеялся. Сухо, надрывно. — Дурак, — сказал он. — Ты всегда был дураком. Джисон стоял в дверях и сжимал кулаки. Он хотел крикнуть: «Это не я! Это не я, Минхо! Ты разговариваешь с воздухом! Я здесь — настоящий! Я стою в трёх метрах от тебя! Почему ты не видишь меня?!» Но он знал почему. Потому что настоящий Джисон был мёртв. А живой — тот, которого Минхо видел — был порождением его разбитого мозга. Защитным механизмом. Способом не умереть самому. «Но ты всё равно умрёшь», — думал Джисон. — «Ты умираешь каждый день. По кусочкам. По каплям. И я ничего не могу сделать». Иногда, очень редко, Минхо выходил на улицу. Он шёл на кладбище. Садился на скамейку рядом с могилой Джисона и разговаривал с камнем. — Привет, — говорил он. — Я принёс твои любимые цветы. Пионы. Ты говорил, что они пахнут как я. Не знаю, правда ли это. Но я их купил. Он ставил букет на могилу. Белые пионы на сером граните. Капли дождя на лепестках — как слёзы. — Ты не представляешь, как я скучаю, — продолжал он. — Это не слово «скучаю». Это что-то другое. Это когда ты дышишь, но воздух не заполняет лёгкие. Когда ты ешь, но не чувствуешь вкуса. Когда ты смотришь на людей, но не видишь их. Только тебя. Всегда тебя. Он замолкал. Смотрел на надпись на камне: «Хан Джисон. 2000–2025. Любимый, сын, друг. Ты навсегда в наших сердцах». — В моём сердце, — поправлял Минхо. — Не в наших. В моём. Потому что моего сердца больше нет. Оно лежит здесь, под этим камнем. Он оставался на кладбище до темноты. А потом возвращался домой — в пустую квартиру, где его ждал фантомный Джисон, который улыбался и говорил, что всё будет хорошо. *** Джисон понял, что что-то не так, в тот момент, когда Минхо впервые за много недель открыл шкаф. Не тот, где висела одежда. Тот, где на верхней полке, в обувной коробке, лежали важные вещи — паспорта, старые фотографии, запасные ключи. Минхо достал коробку, поставил на кровать и долго смотрел на неё, не открывая. — Что ты делаешь? — спросил Джисон, хотя знал, что ответа не получит. Минхо открыл коробку. Внутри лежали два конверта — их завещания, которые они шутливо написали год назад, лёжа в постели после просмотра фильма про апокалипсис. «На случай зомби-апокалипсиса», — сказал тогда Джисон. «На случай всего», — поправил Минхо. Он достал свой конверт. Распечатал. Прочитал. Там было всего несколько строк, написанных его неровным почерком: «Всё, что у меня есть, я оставляю Хан Джисону. Потому что без него я — никто. А с ним — всё». Минхо улыбнулся — той страшной, пустой улыбкой. — Я скоро приду к тебе, Джисони, — сказал он. — Не скучай там без меня. У Джисона не было сердца — физически оно осталось в том разбитом такси. Но если бы оно было, оно бы сейчас остановилось. — Нет, — прошептал он. — Нет, Минхо. Не делай этого. Не смей. Минхо встал. Подошёл к комоду. Открыл верхний ящик — там, где лежали носки и нижнее бельё. Достал маленькую бархатную коробочку. Джисон узнал её. Внутри лежали два кольца — простые серебряные, без камней, с гравировкой. На одном было написано «Моя жизнь». На другом — «Моя смерть». Они купили их месяц назад. Минхо хотел сделать предложение в их следующую годовщину. — Я так и не успел, — сказал Минхо, открывая коробочку. — Не успел надеть тебе кольцо. Не успел сказать, что хочу состариться с тобой. Ничего не успел. Он достал кольцо с надписью «Моя жизнь» и надел его на безымянный палец левой руки. — Теперь мы всегда будем вместе, — сказал он. — Даже там. — НЕТ! — закричал Джисон. — НЕТ, МИНХО, ПОЖАЛУЙСТА! НЕ НАДЕВАЙ ЕГО! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Он бросился к Минхо, пытался сорвать кольцо с его пальца, но руки проходили сквозь. Он бил по воздуху, рыдал, кричал, пока не сорвал голос — призрачный, несуществующий голос, который никто не мог услышать. Минхо пошёл в ванную. Побрился — впервые за много дней. Принял душ. Надел чистую одежду — ту самую, в которой они познакомились: чёрную рубашку и серые брюки. Достал из ящика флакон духов, которые Джисон подарил ему на годовщину, и брызнул на запястья. Пахло лесом и апельсинами. — Ты красивый, — прошептал Джисон, глядя на него. — Ты всегда был красивым. Даже сейчас. Даже разбитым. Минхо посмотрел в угол комнаты — туда, где, как ему казалось, стоял его призрачный Джисон. Улыбнулся настоящей улыбкой — тёплой, родной, той самой, от которой у живого Джисона когда-то подкашивались колени. — Ну что, идём? — спросил он у пустоты. — Я же обещал тебе звёзды. Помнишь? Джисон замер. — Какие звёзды? — спросил он дрожащим голосом. — В прошлую годовщину я сказал, что мы поедем смотреть на звёзды за город, — продолжил Минхо, поправляя манжеты. — Но тогда пошёл дождь. И мы остались дома, зажгли свечи, танцевали под дурацкую музыку. Ты наступил мне на ногу. Сказал, что это случайно. Я не поверил. Но мне было всё равно. Я просто хотел держать тебя за руки. Джисон вспомнил. Тот вечер. Дождь барабанил по крыше, они кружились по гостиной, босиком, смеясь над собой. И Джисон действительно наступил Минхо на ногу. Тот охнул, потом рассмеялся, подхватил Джисона на руки и закружил так, что у того закружилась голова. — Ты тогда сказал: «Я хочу умереть в твоих объятиях», — вспомнил Джисон. — А я сказал: «Не смей умирать раньше меня. Я не переживу». Минхо вышел на балкон. Ночь была холодной. Звёзды на небе горели ярко — ни одного облака. Идеальная ночь для того, чтобы смотреть на них. Идеальная ночь для того, чтобы проститься. Джисон стоял рядом, трясясь всем телом — призрачным телом, которое не должно было чувствовать холода, но чувствовало. Потому что холод шёл изнутри. Из ужаса, который разливался по всем невидимым венам. — Посмотри, Джисони, — сказал Минхо, поднимая голову к небу. — Звёзды. Наконец-то нет дождя. — Пожалуйста, — прошептал Джисон. — Пожалуйста, уйди с балкона, Минхо. Закрой дверь. Ложись спать. Завтра будет новый день. Я буду с тобой. Я всегда буду. Минхо поставил одну ногу на перила. Потом вторую. Стоял на узком бортике, держась за металлическую стойку, и смотрел вниз — в чёрную бездну десятого этажа. — Я люблю тебя, — сказал он. — Любил. Буду любить. Даже если там ничего нет. Даже если ты меня не услышишь. — Я СЛЫШУ! — заорал Джисон. — Я СЛЫШУ ТЕБЯ, МИНХО! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Я ЗДЕСЬ! Я НАПРОТИВ ТЕБЯ! ПРОТЯНИ РУКУ! ТЫ ПОЧУВСТВУЕШЬ ХОЛОД — ЭТО БУДУ Я! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРЫГАЙ! МЫ НЕ ВСТРЕТИМСЯ! ЕСЛИ ТЫ УМРЁШЬ ТАК — МЫ НИКОГДА, СЛЫШИШЬ, НИКОГДА НЕ БУДЕМ ВМЕСТЕ! Он упал на колени прямо перед Минхо, на балконе, заливаясь слезами. Протянул руки вверх, к лицу любимого — к этим острым скулам, к этому мягкому рту, к этим глазам, которые смотрели сквозь него в звёздное небо. — Минхо, — сказал он уже спокойно, потому что понял — слов больше нет. Осталась только правда. — Я люблю тебя. Всё, что у меня было — это ты. И если ты уйдёшь, я останусь один. Навсегда. Я не смогу за тобой последовать. Туда, куда ты идёшь, меня не пустят. Потому что самоубийцы не попадают туда, где есть мы. Понимаешь? Мы не будем вместе. Даже в смерти. Даже в вечности. Я останусь здесь — призраком, который будет ждать тебя в пустоте, но ты никогда не придёшь. Ты просто перестанешь быть. Он замолчал. Слёзы текли по его невидимому лицу, падая на бетонный пол балкона, но не оставляя следов. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, не заставляй меня жить в мире, где тебя нет. Потому что это не жизнь. Это ад. И я не хочу быть в аду один. Минхо смотрел на звёзды. Его лицо было спокойным — таким спокойным, каким не было ни разу за последние два месяца. На нём не было страха. Не было боли. Только тихая, глубокая уверенность, что он делает правильно. — Ты всегда говорил, что я красивый, — сказал Минхо. — Скажи, сейчас я красивый? — Да, — выдохнул Джисон. — Ты самый красивый. Всегда был. Всегда будешь. Но красота не стоит того, чтобы умирать. — А любовь стоит, — ответил Минхо. — Твоя любовь. Она стоила всего. Каждой секунды. Каждого вздоха. Каждой боли. Я не жалею ни о чём. Кроме одного — что не сказал тебе «я люблю тебя» в тот последний раз. Что бросил трубку. Что не успел. Джисон закричал — беззвучно, разрывая горло, которое уже не могло издавать звуков. — Ты успел! — кричал он. — Ты сказал! Ты сказал «я люблю тебя» тысячу раз! Каждое утро, когда просыпался! Каждый вечер, когда засыпал! Каждый раз, когда смотрел на меня! Я знал! Я всегда знал! Ты не виноват! Слышишь? Ты НЕ ВИНОВАТ! Минхо отпустил перила. — До встречи, Джисони, — сказал он, улыбаясь той самой улыбкой — тёплой, родной, бесконечно любящей. И шагнул в пустоту. Время остановилось. Джисон видел всё — каждое движение, каждую деталь, каждую пылинку, которая кружилась в воздухе. Он видел, как Минхо оторвал ноги от балкона. Как его тело наклонилось вперёд — сначала медленно, как будто он всё ещё сомневался. Потом быстрее. Как ветер подхватил его рубашку, надул её парусом. Как чёрная ткань развевалась на фоне звёздного неба, похожая на крылья. Минхо летел. Джисон рванул за ним — перепрыгнул через перила, повис в воздухе. Он не чувствовал гравитации, не чувствовал ветра, не чувствовал ничего, кроме отчаяния. Он пытался догнать Минхо, схватить его за руку, обнять, остановить. Но он был призраком. Он мог только смотреть. Минхо падал лицом вверх. Его глаза были открыты — широко, ясно, спокойно. Он смотрел на звёзды. На бесконечное чёрное небо, усыпанное бриллиантами. Он улыбался. «Ты видишь, Джисони?» — думал он. — «Звёзды. Я обещал тебе звёзды. Вот они. Все до одной. Для тебя». Джисон видел его лицо — каждую морщинку, каждую родинку, каждый волосок, развевающийся на ветру. Он видел, как ресницы Минхо дрожат от встречного потока. Как его губы шевелятся, произнося что-то беззвучно. «Я люблю тебя», — читал Джисон по губам. — «Я люблю тебя. Я люблю тебя». Десятый этаж. Девятый. Восьмой. Джисон кричал. Кричал так, как не кричал никогда в жизни — ни живой, ни мёртвый. Его крик разрывал тишину ночи, разбивал стёкла в соседних домах, заставлял людей просыпаться в холодном поту. Впервые кто-то его услышал. Но было поздно. Седьмой. Шестой. Пятый. Минхо закрыл глаза. Улыбка не сходила с его лица. «Я иду к тебе, Джисони. Не уходи. Подожди меня». Четвёртый. Третий. Второй. — НЕТ! — закричал Джисон, протягивая руки вниз. — НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! МИНХО! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я ВСЕГДА ЛЮБИЛ ТЕБЯ! НЕ УХОДИ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ОДНОГО! Первый этаж. Удар. Джисон услышал его. Глухой, мокрый звук — как будто арбуз упал с большой высоты. Как будто разбилась ваза. Как будто треснуло сердце — последний раз. Минхо лежал на асфальте. Его тело было сломано — руки вывернуты под неестественным углом, ноги скрючены, голова повёрнута в сторону. Из-под головы растекалась лужа — тёмная, блестящая в свете уличных фонарей. Кровь. Много крови. Джисон опустился на колени рядом. Протянул руку и коснулся лица Минхо. Пальцы прошли сквозь кожу, сквозь кости, сквозь кровь, которая уже начала застывать на холодном асфальте. — Минхо, — прошептал он. — Минхо, ты слышишь меня? Тишина. Кольцо «Моя жизнь» отскочило от руки Минхо при ударе и покатилось по асфальту. Оно катилось долго — звеня металлом о камень, пока не упало в сточную канаву. Джисон смотрел, как оно исчезает в тёмной воде. — Ты обещал, — сказал он. — Ты обещал, что мы будем вместе. Ты сказал: «Моя жизнь». А я назвал тебя «моя жизнь». Но ты не знал. Я не сказал тебе. Я хотел сказать. В тот вечер. Я хотел… Он замолчал. Слёз больше не было — они кончились. Осталась только пустота. Такая огромная, что в ней могла поместиться вселенная. Джисон сидел рядом с телом Минхо до рассвета. Он не двигался, не говорил, не дышал — он просто был. Призрак, который потерял свою причину. Соседи вызвали полицию. Приехала скорая. Врачи констатировали смерть. Кто-то плакал. Кто-то кричал. Кто-то закрывал лицо руками. Джисон смотрел на всё это и думал: «Они видят только тело. Они не видят, что душа уже ушла. Исчезла. Растворилась. Потому что самоубийцы никуда не попадают. Они просто… перестают быть». Он встал. Посмотрел на небо — звёзды уже гасли, уступая место серому рассвету. — Ты не пришёл ко мне, — сказал он. — Я ждал. Я думал, ты появишься. Как я появился. Будешь бродить за мной, говорить со мной, утешать меня. Но тебя нет. Ты ушёл насовсем. Он повернулся и пошёл обратно в дом. В их квартиру. На балкон, где всё ещё стояла его кружка с единорогом. Где на столе остывал кофе для двоих. Где в спальне на подушке остался запах кокоса. Он сел на пол балкона, обхватив колени руками, и стал смотреть вниз — туда, где убирали тело Ли Минхо. — Я люблю тебя, — сказал он в пустоту. — Я всегда буду любить тебя. Даже если ты меня не слышишь. Даже если тебя больше нет. Даже если я остался навсегда один. Ветер подхватил его слова и унёс в небо — туда, где когда-то горели звёзды. Эпилог. Навсегда Говорят, что у дома номер 24 по улице Чхондам до сих пор иногда видят тени. Две тени. Одна лежит неподвижно на асфальте — тёмное пятно, которое не смывает даже самый сильный дождь. Вторая сидит рядом на корточках, гладит первую по волосам и что-то шепчет. Что именно — никто не слышал. Но те, кто проходил мимо поздно ночью, клялись, что чувствовали холод. И запах апельсинов. И слышали тихий, едва уловимый смех — такой знакомый, такой родной, что у них у самих на глазах наворачивались слёзы. Хан Джисон и Ли Минхо. Один — мёртв. Второй — исчез. Но любовь не исчезает. Любовь остаётся. Она живёт в каждой капле дождя, в каждом луче солнца, в каждом вздохе ветра. Она живёт в тех, кто помнит. Помните. Конец.