Всё будет твоим

Холодный свет луны заливал покои короля, обличающе выхватывая из сумрака светлые волосы. Саурон неподвижно лежал и лишь блуждал глазами по нелепому в своей вычурности убранству спальни. Десятки шёлковых подушек, множество бесполезных, но невероятно дорогих украшений, безвкусно переполняющих пространство, и золото, столько золота, что на него можно было бы снарядить небольшую армию. В этот раз король пожелал, чтобы Саурон остался. Прекрасный пленник лишь покорно склонил голову и чарующим голосом шепнул: — Ваша воля, господин. Но внутри Майрон сжался от отвращения. Он уже натерпелся внимания короля, и сейчас ему хотелось смыть с себя следы его прикосновений и оказаться как можно дальше, но вместо этого Саурон улыбнулся, почти нежно, и по-кошачьи грациозно улегся подле Ар-Фаразона на шелковых простынях. Теперь же он лежал, вытянувшись в струнку, не в силах пошевелиться, чувствуя отдающее вином и мясом влажное дыхание короля на своей шее, давящую, собственническую тяжесть его руки на талии, колкость жестких коротких волос на плече. Простыни не успели просохнуть, их пропитал пахнущий тленом человеческий пот, а на бедрах и на шелке под ним подсыхала отвратительная корка. Саурон осторожно повернул голову и устремил взгляд на луну. Тяжелая, почти прозрачная, она приковывала к себе внимание, растравляя боль в бессмертной душе. Сердце Майрона сжало такой чудовищной, удушающей тоской, что он на мгновение зажмурился, сглотнул ком в горле. "Как далеко ты сейчас, мой господин? Сколько раз я взывал к тебе в молитвах, скольких жертв принес во славу твою? Я знаю, что между нами стена, которую не пробить ни криком, ни мольбой, но я все равно буду говорить с тобой, потому что иначе не могу, мне невыносимо думать, что ты никогда меня не услышишь, что больше никогда со мной не заговоришь. Три тысячелетия я строил новую империю, растил новую армию, заново собирал под свои знамена орков, троллей и людей, и для всей Арды я — Тёмный Властелин. Но вернись, только вернись, и все это станет твоим, а я, как и прежде, займу свое место возле тебя — по правую руку и на шаг позади. Я отдам все — королевства, Средиземье, всю власть, что есть у меня, я отдам тебе, только вернись. Вернись, я не могу без тебя, я не хочу без тебя. Мне так больно не видеть тебя, не чувствовать рядом." Рука Ар-Фаразона сжалась во сне, и Майрон вздрогнул. Усилием воли заставил себя расслабиться, заставил мышцы обмякнуть, заставил сердце биться ровнее. Слезы щипали горло, но он не мог позволить им пролиться. "Я уничтожу этот проклятый остров, он сгинет, сгинет со своими золотыми чертогами и самодовольными людьми, и не останется памяти о нем, кроме той, что сохранится в легендах о ярости и силе Тьмы и о цене непокорности. И никто больше не заговорит о жалком смертном короле, возомнившем себя достойным тягаться в силе с Айнур, пожелавшем заполучить то, что никогда не будет принадлежать ему по-настоящему." Одна слеза все же сорвалась с ресниц и стыдливо убежала в разметавшееся по простыням золото волос. Майрон часто заморгал, судорожно вдыхая, грудная клетка заходила ходуном. Ар-Фаразон заворочался, притягивая Майрона ближе к себе, но не проснулся. "Прости меня, — взмолился он так отчаянно, что, казалось, вырванная из самой души мысль должна была пробить стены реальности и достичь Пустоты, — прости меня за то, что я лежу здесь, что он касается меня, что я позволяю ему это. Прости мне то, что он еще жив, он умрет, я обещаю тебе, он и весь его род! Мне нужен ты! — Мысли Майрона уже казались ему самому надрывным, прерываемым рыданиями криком, — Мне нужен ты, Владыка! Не этот человек с его омерзительными руками и самодовольной улыбкой, не его обреченное королевство, а ты! Я так скучаю." "Моя прелесть, — прозвучало в ушах, перекрывая дыхание спящего короля, заполняя разум и выбивая дыхание из легких — мое преданное, светлое, глупое чудо."