Туфельки

      Аарон уже тысячу раз пожалел за этот день, что поддался на шантаж своего брата и пошёл на запланированное интервью вместо Эндрю.       Шантаж — потому что спором это можно было назвать только с очень большой натяжкой. Эндрю не предлагал пари, не кидал вызов, не подначивал. Он просто посмотрел на Аарона своим обычным взглядом — пустым, холодным, ничего не выражающим, — и сказал тихо, так, чтобы никто в раздевалке не услышал: — Ты идёшь вместо меня. Или я рассказываю всей команде, как Кейтлин на прошлых выходных…       Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что наслаждался тем, как лицо Аарона меняет цвет — от нормального к бледному, от бледного к красному, от красного к какому-то совершенно нездоровому оттенку свеклы.       Аарон тогда замер с бутылкой воды в руке, и вода эта вдруг стала тяжелой, как свинец. Он смотрел на брата — на его невозмутимое, почти скучающее лицо, — и не понимал, откуда Эндрю мог знать. Они были близнецами, но не настолько же, чёрт возьми! Он никогда не рассказывал. Кейтлин никогда не рассказывала. Это было их, только их, спрятанное за семью замками, укутанное в одеяла и тихие ночные разговоры, которых никто не должен был слышать. — Откуда ты… — начал Аарон, но голос его сел, превратившись в хриплый шепот. Эндрю не ответил. Только чуть приподнял бровь — жест, который они оба унаследовали от матери, и который Аарон ненавидел всей душой, потому что на лице Эндрю он выглядел особенно издевательским. — Вопросы не по существу, — сказал Эндрю. — Ты идёшь?       И Аарон пошёл. Аарон не мог рисковать. И теперь сидел в прокуренном гримерном кресле перед подсвеченным зеркалом, окружённый флаконами с тональными основами и спреями для волос, и чувствовал, как где-то глубоко внутри закипает то самое раздражение, которое всегда предшествовало его самым громким ошибкам.       Он, а ещё Нил и Кевин, должны были участвовать в интервью по поводу недавней победы на поле против их извечных соперников — Брэкенриджских Шакалов. Немыслимый счет, с которым Лисы оторвались вперед, привлёк внимание журналистов, и их пригласили на утреннее ток-шоу «Тайм-Аут».       Рядом, в точно таком же кресле, сидел Кевин Дэй — и вид у него был такой, будто он родился в этой гримерке, будто свет софитов был его родной стихией, а камеры — лучшими друзьями. Кевин поправлял воротник безупречно отглаженной рубашки, смотрел в зеркало с видом человека, который знает, что будет говорить, как будет сидеть и под каким углом падает свет на его скулы. Он участвовал в интервью сотни раз. Для него это была рутина. Скучная, привычная, но необходимая часть работы, чтобы продать свой образ подороже. — Расслабься, — сказал Кевин, не глядя на Аарона, но явно обращаясь к нему. — Ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь. «Хуже, — подумал Аарон. — На казнь ведут один раз. А этот ублюдок будет шантажировать меня каждый раз, когда ему что-то понадобится.»       Думать об этом было всё равно что ковырять ножом незажившую рану. Он злился. На Эндрю, на себя, на эту студию, на Кевина, который сидел с таким видом, будто всё в этом мире было ему по колено. — Так и есть, — ответил он вслух, крутя в пальцах пластиковый стаканчик с водой, которую ему сунула ассистентка с широкой, неестественной улыбкой. — Только на казни хотя бы не просят улыбаться.       Кевин хмыкнул — что-то среднее между смешком и фырканьем, — и вернулся к изучению своего отражения.       С другой стороны от Аарона сидел Нил. Он сидел спокойно — насколько вообще мог сидеть спокойно Нил Джостен, человек, в котором вечное напряжение въелось в мышцы раньше, чем он научился говорить. Но когда в гримерную вошли девушки-визажистки с кистями и спонжами, Нил вздрогнул.       Визажистка, молодая девушка с розовыми волосами, собранными в небрежный пучок, что-то весело щебетала, пытаясь разрядить обстановку, но Нил не слушал. Он сидел неподвижно, как изваяние, позволяя прикасаться к своему лицу, но не расслабляясь ни на секунду. Кисточка скользила по его скулам, спонж проходился по подбородку, и каждый раз, когда ворс касался кожи, веки Нила чуть заметно вздрагивали.       Аарона и Кевина тоже привели в порядок. Аарон терпел — стиснув зубы, глядя в потолок, пока визажистка наносила на его лицо какой-то тональный крем, который должен был скрыть синяки под глазами и придать ему «свежий, отдохнувший вид» для камер.       Кевину повезло меньше — или больше, в зависимости от того, как смотреть. Ему не просто наложили тональную основу и припудрили нос. Ему подвели глаза. Черным карандашом, тонко, аккуратно, с легкой растушевкой у внешнего уголка, чтобы взгляд казался глубже, выразительнее, драматичнее. Кевин смотрел в зеркало и, кажется, теперь то что он видел в зеркале, ему нравилось еще больше. — Идеально, — сказал он, поворачивая голову то влево, то вправо, разглядывая себя под разными углами. Его глаза — яркая, почти неестественная зелень в обрамлении черных ресниц казались ещё ярче, ещё выразительнее. Они горели, как два изумруда на белом снегу. —Рада то вам нравится, — улыбнулась девушка, явно польщённая реакцией. — Так будет лучше для камеры. Свет выбеливает лицо. Без подводки глаза могут потеряться. — Я знаю это, — кивнул Кевин, не отрывая взгляда от своего отражения. — Я всегда знаю, что нужно чтобы выглядеть на камерах идеально.       Аарон закатил глаза, но промолчал. Кевин и его вечная уверенность в собственной правоте — это было что-то, потому что Кевина невозможно было переспорить. Проще было согласиться со всем его бредом, даже если Дэй был не прав. Нил же остался неподвижен. Визажистка закончила с ним первой и теперь он сидел, откинувшись на спинку кресла, и его взгляд льдисто-голубых глаз был устремлён на Аарона, прожигая в нем дыру. Аарон почувствовал этот взгляд, попытался не обращать внимания, сосредоточиться на своей рубашке — длинные белые манжеты, которые нужно было поправить, чтобы они закрывали черные повязки, похожие на те, что носят и Эндрю и Нил, — но вес этого взгляда был слишком тяжёлым. — Пялишься, — сказал Аарон, не поднимая глаз. Он старался, чтобы голос его звучал ровно, холодно, безразлично. Так, как сказал бы Эндрю, даже голову чуть склонил набок — точно так же, как делал брат. Но Нил не был обычным человеком. И ответ его поразил Аарона до глубины души. — Прекращай изображать из себя Эндрю, — сказал Нил, голос его был тихим, спокойным. Немецкий Джостена был идеальным, как и память его брата близнеца. Аарон прикрыл глаза и выдохнул. Ну конечно Джостен узнал его, кто бы мог подумать. Аарон прикрыл глаза и выдохнул. Выдох этот был долгим, тяжелым, полным того смирения, которое приходит, когда понимаешь: маска сорвана, игра окончена, и единственное, что остаётся, — быть собой.       Он думал, что научился притворяться. Думал, что если подражать Эндрю, его интонации, двигаться как он, его манеру смотреть на людей сверху вниз, даже когда сидишь, — то никто не заметит разницы. Он практиковался перед зеркалом, когда никто не видел. Он запоминал, как брат держит голову, как складывает руки, как произносит слова — растягивая гласные и проглатывая окончания.       Но Нил был не «никто». Нил был человеком, который знал Эндрю лучше, чем кто-либо на свете. Который спал с ним в одной постели, дрался с ним бок о бок, смотрел на него каждый день — и видел не маску, а то, что под ней. И точно так же он видел Аарона. Настоящего. Того, который сейчас сидел в этом кресле, сжав зубы так, что сводило челюсть, и пытался не думать о том, как Эндрю точно улыбнется, когда узнает, что их подмену Нил расскусил мгновенно. — Откуда ты… — начал Аарон, но голос его сел, превратившись в хриплый шепот. — Оттуда, — ответил Нил, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки. Только констатация факта. — Ты слишком стараешься. Эндрю не старается. Эндрю просто есть. А ты — ты играешь роль. И у тебя неплохо получается, правда. Но не со мной. Аарон открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что Нил был прав во всём, что касалось Эндрю. Как всегда. —Почему ты здесь? — спросил Нил тихо. — Эндрю не захотел участвовать в этом, — сказал Аарон, продолжая разговор на немецком языке. — Поэтому сказал, чтобы я заменил его. Ну… я и заменил. Нужно же было делать вид, что я Эндрю, чтобы не заводить скандалы с журналистами. У него и так репутация не очень. Нил кивнул и отвернулся от Аарона — разговор был окончен. Всё, что нужно было сказать, сказано. Всё, что нужно было понять, понято. — Это очень похоже на него, — произнес Нил, и в голосе его прозвучало что-то, очень похожее на усталость. Аарон усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Похоже, — согласился он, косо взглянув на отражение Дея в зеркале, не подслушивает ли он их разговор, хотя это было невозможно. Кевин уже давно потерял интерес к их разговору, погрузившись в изучение чего-то более интересного в смартфоне. — Ты в порядке? — спросил Нил, не глядя на него. — Нет, — честно ответил Аарон. — Но это не важно. Главное, чтобы камеры не заметили. — Они заметят, — возразил Нил. — Камеры всегда замечают. Вопрос в том, что они увидят. Уставшего человека, который не хотел участвовать во всем этом цирке или парня, который пытается притвориться своим братом и у которого это плохо получается?       Аарон промолчал. Молчание его было тяжелым, густым, как сироп, — в нём уместилось всё: и нежелание признавать правоту Нила, и глухая злость на брата, и смутная, почти детская обида на то, что его собственная жизнь снова оказалась подчинена чужой воле. Он сжал зубы так, что желваки заходили под кожей, и уставился в одну точку на противоположной стене. — Просто будь собой, — сказал Нил. — Эндрю здесь нет. Его репутация не рухнет от того, что ты один раз улыбнёшься в камеру или ответишь на вопрос вежливо. Нил сделал паузу, словно взвешивал следующие слова, и Аарон краем глаза заметил, как тот чуть склонил голову к плечу — жест, который всегда означал, что Джостен собирается сказать что-то важное, возможно, даже слишком откровенное для их обычного, полу саркастического общения. — Думаю, даже если ты будешь отвечать на вопросы ведущей, ты повысишь репутацию Эндрю. — Голос Нила стал чуть тише, интимнее, будто он делился секретом, который не предназначался для чужих ушей. — Ну а что, будет хоть что-то позитивное и полезное из всей этой ситуации. Вместо обычного «отъебись» и ледяного взгляда — нормальный, адекватный человек, который может связать два слова без желания убить собеседника. Журналисты будут в шоке! Ха-ха. Им понравится. И Эндрю… Эндрю потом, может быть, даже скажет спасибо. Или нет. Но хотя бы не прибьёт.       Аарон промолчал, но мысленно согласился с Нилом. Потому что Нил был прав. Как всегда. Чёртов Джостен. Он прав в том, что Аарон не обязан быть тенью брата. Прав в том, что улыбка не убьёт ничью репутацию — особенно репутацию человека, у которого её, по сути, и не было. Прав в том, что из этой дурацкой ситуации можно выжать хоть что-то полезное, вместо того чтобы просто пережить её и забыть, как страшный сон.              Гримёрка гудела тихим, деловым шумом — кто-то собирал кисти, кто-то складывал одежду, что не подошла или парни не стали надевать на это интервью, ассистентка с широкой, неестественной улыбкой проверяла планшет с вопросами. Аарон глубоко вздохнул — так, как делал перед выходом на поле, когда счёт был с их и стороны противников равным, а до конца матча оставались считанные минуты. Потом медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает плечи, как разжимаются челюсти, как мир за стеклянной стеной перестает быть врагом и становится просто сценой. Он справится. — Выходим! — скомандовала помощница, прижав пальцы к наушнику, видимо на той стороне дали сигнал к началу.       Кевин поднялся первым, Нил за ним — тихо, почти неслышно, ступая так, будто пол под его ногами мог в любую минуту провалиться. Аарон встал последним, поправил рубашку, и шагнул к выходу.       Свет ударил в лицо, тёплый, яркий, почти осязаемый. Камеры смотрели на него чёрными круглыми глазами. Ведущая улыбалась той самой дежурной улыбкой, которую показывают по утрам, когда за окном ещё темно, а зрителям уже нужно подниматься на работу. Аарон сел в кресло, которое было чуть мягче, чем ему хотелось бы, и положил руки на подлокотники — не так, как это сделал бы Эндрю (расслабленно, почти небрежно), а по-своему: пальцы сжаты, спина прямая, взгляд устремлен прямо в камеру. — Доброе утро, фанаты Экси! — пропела ведущая, и голос её был таким сладким и звонким, что у Аарона заныло в висках. — Сегодня у нас в гостях легендарные Лисы, только что разгромившие Брэкенриджских Шакалов с невероятным счётом! Кевин Дэй, Нил Джостен и… Она театрально замолчала, заглядывая в карточку, хотя Аарон был уверен — она знала, кого объявлять, ещё с прошлой недели. Просто хотела создать эффект неожиданности. Для рейтингов. Для драмы. Для того самого утреннего вайба, который заставлял людей не переключать канал. — …Эндрю Миньярд! — выдохнула она, и в голосе её прозвучало столько пафоса, будто она объявляла не о выходе на сцену угрюмого парня в чёрном, а о возвращении Мессии. — Впервые вышедший на сцену! Давайте же похлопаем нашим гостям!       Студию заполнили аплодисменты. Они были громкими, тёплыми. А потом раздались улюлюканья и свист, пронзительный, весёлый, явно предназначенный для Кевина Дэя, звезды Экси номер один в стране.       Кевин улыбнулся той самой улыбкой, которую показывали на обложках спортивных журналов — безупречной, отрепетированной, сверкающей. Он поднял руку в лёгком приветственном жесте и чуть склонил голову, принимая заслуженные овации. Свет софитов падал на его лицо, делая зелёные глаза ещё ярче, черты еще острее, образ ещё более кинематографичным. Он был рождён для этого — для камер, для вспышек, для восторженных взглядов. И наслаждался каждой секундой.       Нил, сидевший рядом с Кевином, не аплодировал. Он сидел неподвижно, как изваяние, и его льдисто-голубые глаза скользили по залу — быстрые, внимательные, ничего не пропускающие. Он не улыбался, но и не хмурился. Аарон заметил, как пальцы Нила сжали подлокотник кресла — не сильно, но достаточно, чтобы побелели костяшки. Джостен не любил быть в центре внимания. И, наверное, никогда не полюбит.       Аарон же сидел с краю — там, куда падало меньше всего света, там, где камеры наводились в последнюю очередь, там, где можно было хоть немного спрятаться. Ведущая объявила Эндрю Миньярда, но на сцене сидел Аарон, и это несоответствие висело в воздухе, как незамеченная большинством, но от того не менее осязаемая фальшивая нота. Он не стал поправлять. Не стал вскакивать с места и кричать: «Я не Эндрю, я Аарон, и я здесь вместо брата, потому что он шантажирует меня, и вообще, доброе утро». Он просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал.       Зрители хлопали. Свистели. Кто-то выкрикнул «Кевин, ты бог!», и Кевин, услышав это, чуть приподнял бровь — с достоинством, с легкой снисходительностью, как человек, который привык к таким эпитетам и уже не удивляется им. Аплодисменты стихли. Ведущая, поправив микрофон на лацкане безупречного розового пиджака, повернулась к гостям с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу суперклеем. — Итак, Эндрю Миньярд, — сказала она, и в голосе её прозвучало то особенное, почти благоговейное любопытство, которое всегда появлялось у журналистов при упоминании этого имени. — Для нас большая честь видеть вас здесь. Вы редко даете интервью. Что изменилось сегодня? — Ничего не изменилось, — ответил он наконец. Голос его был ровным, низким, чуть хрипловатым — точь-в-точь как у Эндрю, когда тот не хотел тратить лишних слов. — Но вы же не думаете, что я мог бы отпустить этих двух одних? Уже был инцидент, и как-то не хочется повторения тех же ошибок дважды.       Он небрежным жестом указал на Кевина и Нила, сидевших рядом. Кевин, услышав это, чуть напрягся — его идеальная улыбка стала на долю секунды жестче, но он быстро взял себя в руки. Нил же остался неподвижен, только его льдисто-голубые глаза сверкнули в свете софитов чем-то, очень похожим на усмешку.       Ведущая неловко рассмеялась. Смех её был коротким, нервным, скорее рефлекторным, чем осознанным — так смеются люди, когда не знают, как реагировать на шутку, которая может оказаться вовсе не шуткой. Но она не потеряла лица. Профессионализм взял верх: улыбка осталась на месте, плечи не опустились, взгляд не дрогнул. Аарон смотрел на реакцию зала и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, шевелится что-то, очень похожее на удовлетворение. Эндрю возможно бы гордился им. Наверно. — Что ж, — сказала ведущая, возвращая себе контроль над эфиром, и её голос зазвучал бодрее, чем секунду назад. — Эндрю, мы рады, что вы заботитесь о своих товарищах по команде. Это… это очень благородно. Аарон чуть приподнял бровь — точь-в-точь как Эндрю, когда слышал что-то, что считал глупым. — Благородство тут ни при чём, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая ледяная нотка, от которой у журналистов сводило зубы. — Просто если с ними что-то случится, мне придется искать новых игроков для команды Ваймака. А это хлопотно.       В зале кто-то нервно засмеялся — видимо, тот самый зритель, который решил, что это шутка. Аарон откинулся на спинку кресла. Он сыграл свою роль. Сказал то, что должен был сказать. Теперь оставалось только досидеть до конца интервью и не выдать себя.       Он посмотрел в камеру — туда, где за стеклянным глазом объектива сидели операторы, режиссеры, ассистенты, все эти люди, которые видели его насквозь, но не понимали, что видят. И подумал о Кейтлин. О том, как она смотрит сейчас на него — на Эндрю, который говорит с экрана её телевизора. Знает ли она, что это он? Почувствует ли разницу? Он надеялся, что почувствует. Потому что если есть хоть один человек в этом мире, который видит его настоящего, — это Кейтлин.       Интервью продолжалось. Ведущая задавала вопросы, Кевин отвечал, Нил иногда добавлял что-то от себя, Аарон вставлял короткие, ледяные реплики, которые заставляли студию замирать. И ни один из зрителей, ни один из журналистов, ни один из тех, кто смотрел это утреннее шоу, не догадался, что перед ними — не настоящий Эндрю.       Аарон лишь на секунду погрузился в свои мысли, пропустив мимо ушей пламенную речь ведущей. Он думал о Кейтлин — о том, как она сидит сейчас перед экраном, поджав под себя ноги, с чашкой кофе в руках, и смотрит на него.       Он почти улыбнулся этой мысли, но вовремя одернул себя. Эндрю не улыбается. Эндрю смотрит на мир с лёгким презрением и не тратит эмоции на то, что происходит вокруг. А зря он отвлекся. Потому что следующее, что произошло на сцене, было хоть немного, но важным моментом сегодняшнего шоу. — Я хочу сыграть с вами в небольшую игру, — объявила ведущая, и её улыбка стала ярче, шире, почти хищной — такой она бывает у людей, которые задумали что-то, что должно поднять рейтинги до небес.       Аарон перевёл взгляд в центр сцены, куда указывала её рука. Там, освещенные мягким светом дополнительных софитов, стояли помощницы — две девушки в одинаковых синих платьях, с идеальными причёсками и одинаковыми, отрепетированными улыбками. Они вывозили на небольшой тележке несколько черных коробок. Всего их было шесть. — Не волнуйтесь, ничего опасного не будет, ахахах! — рассмеялась ведущая, и смех ее был таким звонким, таким искренним, что студия поддержала её — кто-то хохотнул, кто-то улыбнулся, кто-то одобрительно закивал.       Отсылку оценили все. Аарон перевёл взгляд в центр сцены, куда указывала её рука. Там, освещенные мягким светом дополнительных софитов, стояли помощницы — две девушки в одинаковых синих платьях, с идеальными причёсками и одинаковыми, отрепетированными улыбками. Они вывозили на небольшой тележке несколько черных коробок. Всего их было шесть. Коробки были одинаковыми — чёрный матовый картон, никаких надписей, никаких опознавательных знаков. Они стояли на тележке в два ряда: три на три. И выглядели зловеще — не потому, что были чёрными, а потому, что никто не знал, что внутри. — Правила просты, — продолжала ведущая, пока помощницы расставляли коробки на невысоком столике перед гостями. — В каждой из этих коробок лежит пара туфель. Ваша задача — выбрать коробку, надеть то, что внутри, и пройти из точки А в точку Б. — Она указала на красную линию, наклеенную на полу студии, и на финишную отметку у противоположного края сцены. — Ничего сложного, правда?       Она обвела взглядом троицу — Кевина, Нила, Аарона — и улыбнулась той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я знаю, что вы не любите такие игры, но рейтинги, рейтинги, рейтинги, дорогие мои».       Кевин вздохнул — негромко, почти незаметно, но Аарон услышал. Кевин Дэй, звезда Экси номер один в стране, участник сотен интервью и пресс-конференций, не любил импровизацию. Он любил, когда всё идёт по плану. Когда вопросы известны заранее, ответы отрепетированы, а камеры знают, с какого ракурса он выглядит лучше всего. Нил молчал. Его молчание было тяжелым, — он смотрел на коробки так, будто в любой момент из них выпрыгнет что-то, что напомнит ему о прошлом, от которого он так долго бежал. — Кто хочет начать? — спросила ведущая, обводя взглядом гостей. — Я начну, — сказал Аарон, и голос его прозвучал ровно, холодно, без тени энтузиазма. Ведущая просияла. Она явно не ожидала, что Эндрю Миньярд — тот самый Эндрю Миньярд, который, по слухам, ни разу не улыбнулся ни одному журналисту, — вызовется первым. — Отлично! — воскликнула она. — Какую коробку выбираете?       Аарон посмотрел на столик. Шесть черных коробок. Шесть пар обуви. Шесть неизвестностей. Он понятия не имел, что внутри. Эта женщина хочет шоу? Что ж, она получит то, что так сильно хочет. — Третью слева, — сказал Аарон, указывая на коробку во втором ряду.       Помощница в синем платье подошла к столику, взяла коробку и поставила её перед Аароном на небольшой кофейный столик. Аарон протянул руку. Пальцы коснулись матового картона — гладкого, прохладного, безликого. Он поддел крышку и поднял её. В коробке, на белой атласной подушке, лежали туфли. На высоком каблуке. Черные, лаковые, с узким аккуратным носком и тонким ремешком, оплетавшим щиколотку. Атласные бантики из тонких ленточек изящно дополняли картину. Аарон замер.              Сердце его пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая сохранять маску. Он узнал эту пару. Как мог не узнать? Эт была похожая пара на ту, которую он надевал совсем недавно в комнате девчонок. Те самые, с атласными бантиками, которые на ногах Аарона, как выразилась Марисса, были «произведением искусства».       Его лицо осталось неподвижным. Эндрю Миньярд не показывает эмоций. Эндрю Миньярд смотрит на мир с лёгким презрением и не удивляется ничему. Но внутри Аарона всё кричало. «Откуда? Как? Совпадение?» Ведущая наклонилась, заглядывая в коробку. — Ой, — сказала она, и в голосе ее прозвучало искреннее удовольствие. — Какая красивая пара! Эндрю, вы готовы примерить?       Нужно было продолжать играть роль. Аарон ничего не сказал, даже не посмотрел на ведущую. Он смотрел на туфли, которые казались ему почти милыми, а сегодня выглядели как орудие пытки.       Опустил лакированные туфли на пол, рядом с грубыми ботинками, которые Эндрю любезно отдал своему брату для маскировки. Аарон глубоко вздохнул и выдохнул, наклонившись, — и ухватился за пуллер, потянул замок на молнии вниз. Металлические зубья разошлись с тихим, почти музыкальным визгом       Ботинки были отставлены в сторону, серые носки были засунуты внутрь берцев и теперь все видели обнаженные ступни Аарона. Почему-то от этой мысли, Аарон чувствовал, как жар поднимается от шеи к лицу, заливая щеки, уши, даже лоб. Он поскорее склонился ниже — не потому, что торопился, а потому, что хотел спрятать лицо от камер, хотя бы на секунду. Схватил первую туфлю — правую — и сунул в нее ногу. Эта пара была жёстче.       Туфли Мариссы были разношены, мягкими, — она носила их не один месяц, и кожа успела принять форму ее ноги. Эти же — новые, давили на косточки у мизинцев, сжимали большой палец, впивались в подъем. Аарон стиснул зубы, проталкивая пятку внутрь. Ремешки болтались, ожидая, когда их застегнут, но он пока не думал о них — сначала нужно было влезть, привыкнуть, понять, сможет ли он вообще стоять в этом кошмаре. Вторая туфля далась не легче. Пальцы заныли, сжатые в узком лаковом плену. Аарон вытянул ногу вперед, не застегивая ремешки, — просто чтобы оценить, как оно. Туфли держали его. Шатко, ненадежно, но держали. — Ну что, Эндрю, готовы? — пропела ведущая, и в голосе ее прозвучало такое неподдельное, почти сладострастное удовольствие, что Аарон чуть не поморщился. — Ах да. Забыла сказать. Вам нужно пройтись как можно красивее, постарайтесь не упасть.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая, казалось, говорила: «Я знаю, что вы ненавидите это, и именно поэтому я получаю такое удовольствие».       Ведущая похоже ловила кайф, когда видела чужие унижения. Иначе Аарон не мог понять её. Этот блеск в глазах, этот хищный изгиб губ, эта лёгкая дрожь в голосе — всё выдавало в ней человека, который наслаждался властью над другими. Аарон ненавидел её. Ненавидел то, как она смотрела на него — как на цирковую зверушку, которую заставили танцевать под музыку.       Он наклонился, застегивая ремешки — сначала на правой, потом на левой. Пальцы не слушались, тонкие полоски кожи скользили, выскальзывали, не хотели влезать в крошечные пряжки. Но он справился. Потому что должен был.       Он выпрямился. Туфли сидели на ногах как влитые — жёстко, тесно, неудобно, но красиво. Чёрный лак блестел в свете софитов, отражая маленькие блики — отсветы камер, улыбок, затаённых вздохов. Атласные бантики на щиколотках подрагивали при каждом движении, словно чёрные бабочки, присевшие отдохнуть на мгновение перед тем, как снова взлететь.       В сочетании с прямыми брюками темно-синего цвета, белой рубашкой и такого же тёмного пиджака, не застёгнутого ни на одну пуговицу, туфли смотрелись очень изящно и даже восхитительно. Строгий мужской костюм — и вдруг эти лаковые шпильки, эти бантики, этот вызов всем правилам, которые Аарон когда-либо знал. Контраст был разительным — и в этом контрасте было что-то невероятно притягательное, что-то, от чего невозможно было отвести взгляд.              Даже ведущая умолкла.       Она стояла у своего кресла, приоткрыв рот, и просто смотрела. Микрофон в её руке опустился вниз, профессиональная улыбка исчезла с лица, уступив место чему-то, очень похожему на восхищение. Она хотела унизить, хотела увидеть, как Эндрю Миньярд, ледяной вратарь, которого никто никогда не видел в неловкой ситуации, будет краснеть и запинаться на каблуках. А увидела человека, который шёл так, будто делал это всю жизнь. Аарон сунул руки в карманы брюк — небрежно, расслабленно, как делал Эндрю. Каблуки касались ворсового покрытия маленькой круглой сцены с тихим, приглушенным цоканьем. Один шаг, другой вниз по маленьким ступенькам на более широкую часть сцены.       В какой-то момент звуковик включил музыку. Тяжелые, агрессивные биты ворвались в студию, разрывая тишину пульсирующим ритмом — «Breakin' Dishes» Рианны. Мелодия была дерзкой, почти вызывающей, с тем самым надломом в голосе певицы, который заставлял хотеть разбить что-нибудь или, наоборот, пройтись по сцене так, чтобы у всех отвисла челюсть.       Щелчки каблуков Аарона — четкие, сухие, как выстрелы, — вдруг вплелись в этот бит, и через несколько секунд они уже звучали в одном ритме с музыкой, словно он танцевал, а не просто шёл.       Шаги Аарона были широкими — размашистыми, как у хищника, почуявшего добычу. Он шагал так, будто эта сцена принадлежала ему. От одного края сцены до другого — метров десять, не больше — он прошёл так, словно это был подиум в Милане, а он — топ-модель, закрывающая показ под самую драйвовую композицию сезона.       Всё началось с первого шага. Как только первый тяжёлый бит ударил из колонок, Аарон оторвал правую ногу от пола, резко, с вызовом, будто говорил: «Смотрите на меня, я здесь главный».       Носок туфли смотрел строго вперёд, каблук взметнулся в воздух и опустился на пол с глухим, удовлетворяющим «щелк», идеально попав в ритм. Правая пятка коснулась пола первой — щелчок, и Рианна зарычала в динамиках про то, как она крушит тарелки. Аарон перенёс вес, и левая нога, оторвавшись от пола, уже летела вперёд — широко, свободно, с той же кошачьей грацией, смешанной с едва сдерживаемой агрессией.       Его бедра покачивались в такт музыке — не нарочно, не демонстративно, а просто потому, что иначе на таком каблуке было не удержать равновесие. Пиджак, не застёгнутый ни на одну пуговицу, распахнулся ещё шире, полы разлетались в стороны при каждом шаге, создавая иллюзию крыльев.       Руки Аарон выпустил из карманов и те повисли вдоль тела, теперь в них появилась лёгкая пружинистость. Пальцы чуть сжимались и разжимались в такт музыке, будто он отсчитывал биты — раз, два, три, четыре. Правая рука иногда чуть отводилась назад для баланса, но это движение было таким органичным, таким рваным, что никто не воспринимал его как попытку удержаться на ногах. Голова — прямо, подбородок — чуть приподнят, взгляд — сквозь камеры, сквозь зрителей, сквозь эту студию с ее дешевыми декорациями и фальшивыми улыбками. И уголок его губ дрогнул.       Не улыбка — нет, Эндрю не улыбается. Но что-то, очень похожее на удовлетворение, промелькнуло на его лице. Тень эмоции, которую камеры, возможно, не заметили, но которую почувствовали все, кто смотрел на него в этот момент. Аарон остановился, чуть привстал на носок, изящно развернулся, как только каблук коснулся красной финишной линии, и взглянул на ведущую с вызовом в глазах.       Музыка стихла, но эхо битов ещё гудело в воздухе, в полу, в спинах зрителей, которые никак не могли выдохнуть. Зал обрушился восторженными аплодисментами. Как только шум в студии поутих, Аарон, чуть задрав подбородок, произнес: — Я прошёл, — голос его прозвучал ровно, спокойно, без тени хвастовства. — Что дальше? Ведущая вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она моргнула, сглотнула, поправила микрофон — и профессиональная улыбка снова заняла свое место на её лице. Но в глазах осталось то, что нельзя было скрыть: уважение. И, может быть, капелька разочарования — потому что она не получила того, за чем охотилась. Она хотела падения. А получила триумф. — Дальше… — она запнулась, явно не ожидая, что игра зайдет так далеко. — Дальше ваша очередь, Кевин. И ваша, Нил.       Каблуки описали на ворсовом покрытии короткую дугу — тук-тук, два сухих щелчка, — и он зашагал обратно к дивану.       Обратный путь был иным. Он шёл медленнее, чем туда, широкие шаги сменились плавными, почти скользящими — он ступал так, будто пол под его ногами был зеркальным. Аарон подошёл к нему, и повернулся к залу лицом, потому что так было удобнее садиться. Опустился на сиденье плавно, пружинисто и закинул ногу на колено. Это получилось само собой — привычный жест, который он делал сотни раз в раздевалке, в автобусе, в гостиной Кейтлин, когда смотрел телевизор и она лежала у него на плече. Но сейчас, в этих туфлях, этот жест выглядел иначе.       Правая нога поднялась в воздух — плавно, почти лениво, — и перекинулась через левое колено. Каблук сверкнул в свете софитов, атласный бантик качнулся, и туфля замерла в воздухе, покачиваясь на носке. Чёрный лак отражал огни студии, и казалось, что на его ноге горит маленькое чёрное солнце.       В зале вспыхнуло несколько вспышек. Сначала одна — резкая, белая, как молния. Потом вторая, третья, четвёртая — и вот уже половина студии щелкала затворами, ловя этот момент. Фотографы, аккредитованные на шоу, те, кто обычно снимал улыбающихся звезд и ведущую с ее идеальной укладкой, сейчас забыли о всех правилах. Они наводили объективы на Аарона — на его ногу в лаковой туфле, на бантик у щиколотки, на распахнутый пиджак, на лицо, которое оставалось непроницаемым, холодным как лед.       Вспышки били в глаза, но Аарон не моргнул. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, закинув ногу на колено, и смотрел в зал с лёгким, едва заметным превосходством. Тень улыбки все еще пряталась в уголках его губ — не насмешливой, не злой, а скорее удовлетворенной. Как у человека, который только что выиграл партию, которую не мог выиграть.       Кевин поднялся с кресла. Он подошёл к столику с коробками, выбрал одну — не глядя, наугад, — и открыл её. Внутри оказались изумрудно-зеленые туфли на платформе, с открытым носом и толстым квадратным каблуком. Аарон же поднялся по ступенькам на круглую платформу, где расположились и ведущая и столик и гости на мягком диванчике. Аарон вновь развернулся лицом к зрителям и медленно опустился на диванчик, грациозно Кевин посмотрел на них. Потом на Аарона. В его зеленых глазах мелькнуло что-то, очень похожее на вопрос: «Как у тебя это получилось?» — Ты задал планку, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, очень похожее на вызов. — Держи её, — ответил Аарон голосом Эндрю — холодным, ровным, безразличным.       Но внутри, там, где прятался настоящий Аарон, улыбка становилась всё шире. Аарон качнул ногой — едва заметно, чуть-чуть, — и туфля на его поднятой ноге колыхнулась, как маятник. Чёрный лак блеснул в очередной вспышке, бантик на ремешке задрожал.       Он сделал это. Он прошёл в этих чертовых туфлях, босиком, на глазах у всей страны — и не упал.       Марисса может им гордится. Ее уроки действительно пригодились Аарону.