Клятвы

Ночь длилась целую вечность — как и любая ночь после завершения миссии, впрочем, — и к тому моменту, как он наконец показался на пороге квартиры, тьма за окнами уже рассеивалась, уступая место тусклому утреннему свету. В квартире было ожидаемо тихо. Он закрыл за собой дверь и разулся, стараясь не шуметь. Из гостиной, радостно мяукая, выбежал Пятница, и он опустился на одно колено, чтобы погладить его глупую лохматую голову. — Я здесь, — сказал он, не зная, к кому обращается — к коту или к самому себе. Он не появлялся дома всего четыре дня, но возвращение сюда ощущалось так же, как возвращение в хорошо знакомое место, в котором, однако, не бывал долгие годы. Видимо, так случается, когда вновь выскальзываешь из когтистых лап смерти. Начинаешь по-новому видеть все старое и привычное. Он прошел дальше, двигаясь почти бесшумно. Дверь в спальню была приоткрыта, и он на секунду остановился перед ней, вдруг похолодев от сковавшего грудную клетку ужаса. Что, если он заглянет внутрь, а спальня будет пуста? Такого никогда раньше не было — он уходил на миссии, зная, что его ждут обратно, и оттого всегда охотнее возвращался домой. Такого никогда раньше не было, но это вовсе не значило, что не будет и теперь. Когда он уходил, Луис едва ли на коленях не ползал, уговаривая его остаться, отказаться от миссии, а он не мог перестать на него смотреть — не мог на него насмотреться, — потому что был уверен, что видит в последний раз; все стоял в коридоре, как дурак, уже одетый, и не мог выдавить из себя ни слова, хотя так много крутилось на языке. Ты даже не поцеловал его на прощание, подумал он, с силой сжимая челюсть. Ты думал, что уходишь навсегда, и не поцеловал его на прощание. Гребаный, блядь, идиот. Осторожно, но решительно он толкнул дверь, готовый встретиться лицом к лицу с суровой реальностью, и всю злость в тот же миг смыло волной облегчения — такой мощной, что, казалось, вот-вот с ног собьет. Луис был здесь. Он спал на его половине кровати, даже во сне вцепившись в подушку так сильно, будто ее у него могли отобрать, и он был здесь, он был дома, цел и невредим — и как всегда прекрасен: длинные волосы, которые он обычно собирал в неряшливый пучок на затылке, разметались вокруг головы, лицо выглядело спокойным и расслабленным, несмотря на напряжение в пальцах. Он не брился в его отсутствие, и это была именно та длина, которую Леон любил больше всего. Какое-то время он просто стоял там, замерев и любуясь, любуясь тем, как размеренно вздымается грудная клетка, как подрагивают ресницы, как первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы, робко скользят по его смуглой коже. Он не думал, что когда-нибудь сможет отвести от него взгляд. Он прошел дальше, невольно задерживая дыхание, опустился на край кровати и снова замер, разглядывая Луиса будто бы в попытках заново насытиться им. Несмотря на кошмары, что вечно мучили его, он спал крепко, особенно когда сильно уставал, и в первые годы их отношений Леон жутко себя изводил, без конца вспоминая об этом, — все пытался уговорить Луиса переехать в место с более совершенным уровнем защиты. Луис смеялся и отмахивался, — никто не украдет твое сокровище, Санчо, не переживай, — и ему пришлось ограничиться установкой более надежного замка на входной двери и стволом в прикроватной тумбочке, чтобы хоть немного усыпить собственную тревогу. За прошедшие двадцать с лишним лет к ним в квартиру ни разу не попытались вломиться, так что это сработало: темное существо внутри него умиротворенно дремало, свернувшись клубочком. Теперь, глядя на Луиса, он чувствовал, как оно снова заинтересованно выпускает когти. Он был таким беззащитным во сне. С ним могло случиться что угодно, пока Леона не было рядом. С ним ничего не случилось, сказал он себе, хмуро глядя в сторону. На тумбочке рядом с головой Луиса лежали очки для чтения, книга обложкой вниз, а также бесчисленные браслеты, перстни и кольца. Он всегда снимал с себя все лишнее, когда ложился спать. Не снимал только обручальное. Оно и сейчас, конечно же, было на нем. Леон смотрел на него, больше всего на свете желая коснуться, ощутить знакомый, успокаивающий холод металла на кончиках пальцев, привычно скользнуть выше, пройтись по мягкой, теплой коже. Он не осмеливался — не знал, имеет ли право. В последнее время они отдалились друг от друга, и виноват в этом был лишь он — он и болезнь, которая сидела в нем, выжидая удобного момента, больше половины его гребаной жизни, прежде чем вцепиться зубами в обнаженное горло. Все начиналось безобидно: с головокружения по утрам, с одышки, со слабости и тремора в конечностях, которым не предшествовала никакая физическая нагрузка. Однажды он готовил им кофе, стоя на залитой солнцем кухне, и руку вдруг — всю, от плеча до кончиков пальцев — сковало спазмом такой силы, что невозможно было перебороть, и он выронил кружку, а потом наблюдал, как Луис, примчавшись на звук, собирает с пола осколки, успокаивающе бормоча: все в порядке, mi tesoro, не переживай, купим новую, — хотя кружек у них и без того было достаточно. Там же, на кухне, залитой солнцем, он впервые заметил ее, маленькую черную метку в центре ладони. Он показал ее Луису, потому что не было смысла скрывать то, что неизбежно всплывет наружу, от человека, с которым живешь в одном доме и ведешь общий быт. Луис посмотрел на нее и ничего не сказал, поспешно отвернувшись, чтобы Леон не заметил, как дрожат его губы. Оба они знали, что это такое, даже если и не осмеливались называть вещи своими именами. Какое-то время ему становилось хуже и хуже, пока не стало совсем плохо, пока надрывный кашель не стал оседать металлическим привкусом на губах. Каждый день он смотрел, как черная метка жадно расползается по ладони, ширясь, словно раковая опухоль, и занимая все больше места. В новостях к тому времени уже мельком упоминали о случаях загадочной смерти от недуга, который в народе назывался «синдромом Раккун-сити», и оба они знали, что это не может быть простым совпадением. Оба готовились к худшему. Леон не боялся смерти. Он знал, что прошлое рано или поздно догонит его — в конце концов, оно все время только этим и занималось. А он все время только и делал, что бежал. Он знал, что однажды настанет час, когда придется остановиться. Смерти он не боялся, но боялся умереть на глазах Луиса, и вероятность этого с каждым днем неумолимо становилась все выше. Он боялся, что одним прекрасным солнечным утром Луис проснется в луже его блевоты и крови, обнимая мертвое, остывающее тело, которое когда-то было его мужем. Он боялся, что очередной ужасный приступ скрутит его посреди какого-нибудь самого обычного и повседневного дела вроде чистки зубов, и он будет лежать и корчиться на кафельном полу, отхаркивая собственные внутренности, пока Луис по ту сторону двери бормочет что-то успокаивающее, трясущимися от нервов руками пытаясь взломать замок кухонным ножом. Он боялся, что Луис найдет его на полу посреди гостиной, когда вернется с работы домой, и не с первого раза сможет достать телефон из кармана, чтобы позвонить в «скорую», и раз за разом будет щупать пульс у него на шее, напрасно убеждая себя в том, что что-то чувствует, что еще не все потеряно, что можно успеть, если поторопиться, а Пятница будет бегать кругами вокруг них двоих и истошно орать. Подобных сценариев в его голове было множество, и наполняли они ее не только днем, но и ночью, приходили в форме кошмаров, от которых он просыпался чаще, чем обычно, с холодным потом на висках и бешено колотящимся сердцем. Он не хотел, чтобы Луис видел его таким в его последние дни. Поэтому он ушел. Не буквально, конечно, — хотя он и думал об этом, — просто… отстранился. Погрузился с головой в работу, проводил как можно больше времени вне дома, цеплялся за любое, даже самое смехотворное задание, которое ему предлагали. Шерри смотрела на него долгими сочувствующими взглядами, пару раз открывала рот, чтобы что-то сказать, но в итоге лишь головой качала. Она не могла осуждать его, потому что она его понимала — лучше, чем кто-либо еще. Луис, может быть, понимал его не так хорошо, как она, но зато он в точности знал, почему Леон поступает так, как поступает, и злился на него за это, и злился на самого себя за то, что ничего не может сделать. «В горе и в радости, в болезни и в здравии, — помнишь, как говорил мне что-то подобное?» — спрашивал он, и обида в его голосе тяжелым грузом ложилась Леону на плечи, мешая выпрямить спину. Две из трех попыток спокойно поговорить превращались в ссору, потому что Луис был горячим и темпераментным во всем, что касалось чувств — любых чувств, — а Леон не умел останавливаться вовремя; в итоге все, как правило, заканчивалось тем, что Луис, уже не чувствуя самого себя от бешенства, переключался на родной язык бесшовно и плавно, как озвучка в плеере «Нетфликс», и Леон, который искренне считал, что за прошедшие двадцать лет подтянул знания по испанскому до вполне приличного уровня, в удаляющейся от него тарабарщине чужой ругани улавливал лишь каждое пятое слово. Оказалось, его беглый испанский был далек от идеала, просто все эти годы Луис, как добрый и любящий муж, специально контролировал скорость и четкость произношения, чтобы Леон не испытывал трудностей в понимании его речи. Мысль об этом заставляла его сердце сжиматься даже теперь. В горе и в радости, думал он, в болезни и в здравии, и слова эти — голосом Луиса — отдавались эхом внутри него, хрупкие, как фарфор, священные, как любовь. Он ничего не обещал, если не был уверен, что сдержит слово, но, поклявшись, был готов на все, чтобы не подвести. К своей свадебной клятве он относился так же серьезно, как и к любой другой, — даже, может быть, сверх того, — и не понимал, что нарушает ее, пока не стало слишком поздно. В горе и в радости, в болезни и в здравии, думал он. Но из них двоих именно он был тем, кто ушел, когда стало невыносимо. Он думал, что делает лучше, избавляя Луиса от себя и от необходимости лицезреть свои предсмертные судороги, но в конечном итоге его это мало оправдывало — от холода дистанции между ними обоим становилось лишь хуже. В болезни и в горе он оставил его, как самый последний трус и предатель, и потому больше не мог рассчитывать на милость. Он с силой сжал ладонь в кулак. Затем протянул руку к лицу Луиса и отвел прядь волос со лба кончиками пальцев — невесомо и мягко, как если бы тот мог рассыпаться от любого неосторожного движения. Луис вздрогнул, сонно моргнул, фокусируя на нем взгляд, и расплылся в счастливой улыбке, от которой у Леона скрутило все внутренности. Боже, он его не заслуживал. Он не сделал ничего в своей жизни, чтобы его заслужить. — Ты наконец дома, bonito, — хриплым ото сна голосом сказал он, прижимая его ладонь к своему лицу; его руки были теплыми, в отличие от рук Леона. — Или ты просто снишься мне? — Я здесь, — ответил Леон, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться: он говорил это уже второй раз за утро и все еще не верил самому себе. — Тогда иди сюда. Ляг рядом и обними меня, как будто это правда. Это он, к счастью, мог исполнить легко и без промедлений, не волнуясь о своем внешнем виде — он привел себя в порядок еще до того, как вернулся домой. Он всегда так делал: мылся и переодевался после миссий прямо в штаб-квартире — не выносил саму мысль о том, чтобы тащить всю эту грязь и мерзость домой, туда, где они с Луисом спали, ели и занимались любовью. Он забрался на постель и лег рядом. Луис перевернулся, устроившись на боку, спиной к нему, и Леон по привычке придвинулся ближе, обвивая его поперек торса, утыкаясь носом в волосы и с удовольствием втягивая знакомый запах — запах его шампуня, его одеколона и — отдаленно — спирта, которым насквозь пахла вся его одежда, когда он возвращался домой из лаборатории. Поддавшись внутреннему порыву, Леон стиснул его сильнее, пытаясь прижаться ближе и вдохнуть глубже, отыскать под всеми этими слоями собственный запах Луиса, по которому он так скучал. Луис бархатисто рассмеялся, устраиваясь поудобнее и расслабляясь в его объятиях, позволяя делать все, что душе угодно. — Dios mío, это мой любимый сон. — Это не сон, — возразил Леон, целуя одну из своих любимых родинок у него на шее, прямо под линией роста волос, — ты не спишь. — Честно? — Честно. Луис замолчал, не двигаясь; кончики его пальцев едва ощутимо скользили по тыльной стороне ладони Леона. Какое-то время они просто лежали так, и когда пальцы Луиса остановились, перестав вырисовывать на его коже узоры, Леон подумал, что тот снова заснул. В любое другое время он с удовольствием заснул бы вместе с ним, но сейчас не мог: адреналин продолжал бурлить в его крови даже несмотря на бессонную ночь, и он чувствовал себя готовым провести на ногах еще часов двадцать минимум, прежде чем организм наконец потребует свое и его срубит на сутки. Впрочем, он не стал бы возражать, если бы ему пришлось провести все это время с Луисом в объятиях. Он не стал бы возражать, даже если бы потратил весь остаток своей жалкой жизни на это… Хотя вряд ли он сможет, учитывая, что Крис собирался связаться с ним — и, скорее всего, не для светского разговора. Леон постарался не думать об этом раньше времени. Вне зависимости от того, какие новости ему собирается преподнести Крис Редфилд, он будет недоступен для мира по крайней мере ближайшие пару дней — а то и всю неделю. Очередной апокалипсис никуда от него не денется. — Ты и правда здесь, — сказал вдруг Луис, вырывая его из мыслей. — А ты не верил? — Нет. До сих пор не верю. Все жду, когда проснусь, но не просыпаюсь. Его пальцы возобновили движение по коже Леона, и он поймал их собственными, тут же пользуясь этим, чтобы поднять руку и, поднеся к губам, мягко поцеловать. Луис чуть повернул голову, наблюдая за ним из-под полуприкрытых ресниц. — Как доказать тебе, что я реален? — Скажи мне что-нибудь неожиданное. Что-нибудь, что было бы странно услышать от тебя в любое другое время. Леон задумался на секунду. — Me encanta cuando me hablas en español, — сказал он, осторожно формулируя мысль на языке, который пусть и не казался ему больше чужим, но все же поддавался сложнее, чем английский, — y me llamas con varios apodos lindos. Cada vez siento que los escucho por primera vez. Луис рассмеялся в ответ — так открыто и просто, как мог только он. Леон почувствовал, как звук этот отдается эхом в его грудной клетке, как тает ледяная глыба в том месте, где, по идее, еще должно было находиться сердце. — Я попросил сказать что-нибудь неожиданное, а не самую очевидную вещь на свете. Леон фыркнул, пряча улыбку в изгибе его плеча. Луис прижался спиной к его груди и, переплетя их пальцы, обвил себя рукой Леона. — Я так рад, что ты дома. — Правда? Он не должен был это спрашивать. Он понял это по тишине, повисшей между ними на долю секунды. Он хотел бы — он страстно мечтал — взять назад все неловкие слова и глупые фразы, которые произносил, не задумываясь, хотел бы навсегда стереть их из памяти Луиса. Но тогда от него, наверное, ничего бы и не осталось. — Ты шутишь, cariño? — Луис недоверчиво посмотрел на него краем глаза. — Разумеется, правда. Я всегда рад, когда ты ко мне возвращаешься. — Я… плохо поступал с тобой в последнее время. Луис ответил не сразу, задумчиво поглаживая большим пальцем его указательный. — Это сложный период для нас обоих. Я ни в чем тебя не виню. Горло болезненно сжалось. Он мечтал услышать эти слова с той же силой, с которой знал, что не заслуживает их. Он сильнее стиснул Луиса в объятиях, бормоча: — Луис, я… — и тут же замолкая, потому что не было в английском, или испанском, или любом другом существующем языке слов, которые помогли бы ему выразить все, что он чувствует. Луису, казалось, и не нужно было их слышать. — Я знаю, я знаю, — сказал он, заводя руку назад, чтобы ласково провести ладонью по его волосам. — Я знаю. Все в порядке. Главное, что теперь ты здесь. Леон кивнул, жмурясь, утыкаясь лбом в основание его шеи. Луис вернул руку на место, вновь переплетая их пальцы, как будто это было единственным, что имело смысл. — Как твоя миссия? — Завершена. — Успешно, я полагаю? — Даже более, чем кто-либо из нас смел надеяться. — Он слабо улыбнулся самому себе. — Встретил пару старых знакомых, завел пару новых. Все как обычно, знаешь. — Дай угадаю: эти знакомые… пытались тебя убить? — Не без этого. — Я рад, что они снова не преуспели. Ты ранен? — Всего лишь пара царапин. — Ты всегда так говоришь. Потом обычно оказывается, что твои «пара царапин» — это сквозные ранения и ты истекаешь кровью. — В этот раз это правда лишь пара царапин. Я был у медика. Луис беззвучно рассмеялся. — Это успокаивает, — сказал он. Леон не видел его лица, но слышал улыбку в его голосе, теплую и мягкую, как весеннее солнце. — Отпустишь меня на секунду? — Куда? Луис дернул плечом: — Всего лишь в соседнюю комнату, cariño. Природа зовет, понимаешь ли. — И, так как Леон не торопился размыкать объятий, добавил, повернувшись: — Эй, я сейчас же вернусь к тебе, обещаю. Леон нехотя отодвинулся, давая ему пространство для маневра. Луис быстро отбросил одеяло в сторону и, нашарив ногами тапочки, встал с кровати. Леон проводил его взглядом. На нем не было ничего, кроме боксеров, и тело его — и без того обычно стройное и подтянутое — казалось теперь едва ли не изможденным. Он снова сбросил пару килограмм, потому что в моменты стресса всегда много курил и плохо питался, а в этот раз, к тому же, рядом не было никого, кто мог бы о нем позаботиться. Леон покачал головой, стараясь не думать об этом. В его силах было исправить все, что он натворил, и только это имело значение. Никому не станет лучше, если он продолжит винить себя по поводу и без. Он подтянулся на руках, садясь к изголовью кровати. Затем взял книгу с тумбочки и посмотрел на обложку. «Великий Гэтсби». Судя по расположению закладки, Луис уже приближался к финалу истории. Леон открыл книгу с самого начала и пробежал взглядом первые несколько страниц, разглядывая комментарии на полях и чувствуя, как глупая улыбка сама собой появляется на лице. Луис всегда оставлял небольшие заметки с мыслями о сюжете и персонажах по ходу чтения, чтобы Леон мог разделить с ним эмоции, если та или иная книга однажды тоже попадет ему в руки. Он продолжал заниматься этим и теперь, и Леону вдруг стало стыдно, стыдно почти до боли, потому что он позволил себе — пусть и всего на секунду — усомниться в нем. Они плохо расстались в последний раз, но для Луиса это не имело значения; он жил в их доме, спал в их кровати, ухаживал за их котом, общался с ним при помощи карандашных надписей на полях книг и ждал его возвращения, словно иначе и быть не могло, а Леон даже не был уверен, что найдет его в постели сегодняшним утром. Боже, каким дерьмовым мужем он был. Просто фантастика. Он откинул голову назад, вздыхая. В ванной комнате шумела вода. Он закрыл глаза, погружаясь в собственные мысли, а когда открыл снова, Луис стоял рядом, разглядывая его так, как разглядывают знакомый пейзаж, точно зная, что что-то изменилось, но не в силах понять, что именно. Он смутился, встретившись взглядом с Леоном, однако ничего не сказал. Леон почувствовал, как что-то противно перевернулось внутри него от волнения. Он поднял «Великого Гэтсби» обложкой вперед: — Интересная? — Не то, что я предпочитаю обычно, но для разнообразия — хорошо, пожалуй. — Луис пожал плечами, усаживаясь на край кровати, лицом к нему. — Вы, американцы, очень занятный народ. Леон с улыбкой закатил глаза: — Ты живешь в Америке больше половины своей жизни. Ты такой же американец, как и я. — Mierda, ничего оскорбительнее в жизни не слышал, — отозвался Луис, и негодование в его голосе казалось почти правдоподобным, только играющая на губах улыбка портила образ. Он склонил голову, заправляя прядь волос за ухо. — Отчего ты так груб со мной, príncipe mío? — Сам не знаю, что на меня нашло. Как я могу заслужить прощение? Луис не думал даже секунды. — Quiero que me beses. О боже, подумал Леон, о боже, да, пожалуйста, и что-то вдруг затрепетало внутри него, щекоча внутренности, прямо как тогда, в лифте, двадцать два года назад, когда они поцеловались впервые, прямо перед… Прямо перед Краузером. Прямо перед тем, как Леон едва не потерял Луиса в этой идиотской стычке его прошлого с его настоящим. Он закрыл глаза на секунду, подавляя дрожь, заставляя себя вернуться в реальность — в ту реальность, где Луис — его муж — сидел рядом с ним, живой и невредимый, и ждал, осторожно ему улыбаясь, ждал, когда он его наконец поцелует. Леон так и сделал: прижался губами к его губам, расслабленно выдыхая, чувствуя, как от одного этого соприкосновения смывает всю боль и усталость прошедших дней. Его рот, мягкий и теплый, был на вкус как мятная паста, и до Леона только теперь дошло, что из объятий его минутой ранее он выскользнул не столько по нужде, сколько из желания почистить зубы, чтобы иметь возможность поцеловать его правильно. Не то чтобы Леона хоть сколько-то беспокоила проблема утреннего дыхания после всего, через что он прошел за последние пару дней. Он прильнул ближе, и руки его будто бы сами собой скользнули вверх, пальцы пробежались по шее Луиса, вызывая волну легкой дрожи. Привычным движением Леон заправил прядь волос ему за ухо и положил ладони на щеки, осторожно поглаживая, притягивая ближе, потому что пространство между ними — слишком большое, по его личным меркам — начинало нервировать. Луис улыбнулся сквозь поцелуй и положил ладонь ему на бедро, чтобы не потерять равновесие. Прикосновение было таким невинным, что за собственное мгновенно сбившееся дыхание даже стало неловко. Об этом он, впрочем, тоже беспокоился мало. Луис тихо рассмеялся, прижимая его ладонь к своему лицу. В его глазах не было ничего, кроме безграничной любви, когда он снова посмотрел на Леона сквозь прикрытые ресницы. — Cariño, eres hermoso, — протянул он, целуя внутреннюю сторону его запястья. — Как это возможно, что после миссии ты выглядишь даже лучше, чем был, когда уходил на нее? Леон невольно замер, встречаясь с ним глазами. Он знал, что должен был сказать ему. Он должен был сказать об этом в первую гребаную очередь, не оттягивая, потому что с такими вещами медлить нельзя. Но как он мог сообщить ему нечто подобное? Какие слова он должен был подобрать, чтобы это не звучало как издевательство? Эй, Луис, тут такое дело… Помнишь, пару дней назад я, вроде как, умирал, а ты пытался смириться с мыслью, что со дня на день станешь вдовцом? Так вот, планы изменились — больше никаких смертей. Восхитительно. Просто, блядь, блестяще. Леон прикусил нижнюю губу и вздрогнул от неожиданности, когда чужие пальцы скользнули по его ладони, обводя линии судьбы и жизни. Луис опустил взгляд, все еще слабо улыбаясь чему-то. Двадцать лет назад, разглядывая его ладонь, он заявил, что знает толк в хиромантии, и нагадал ему длинную, счастливую супружескую жизнь с «одним невероятно горячим испанцем», а потом — шесть лет спустя — припомнил ему этот разговор, когда надевал кольцо на его палец перед небольшой толпой свидетелей. «Не представляю, как тебе это удалось», — ответил Леон, красноречиво вскидывая брови. Луис скромно пожал плечами: божий дар, должно быть. Леон не знал, почему это вдруг пришло ему в голову. Слишком много визуальных совпадений, наверное: тогда они тоже сидели в постели, едва одетые, и было раннее утро, и солнечные лучи пробивались сквозь шторы, ласково касаясь кожи на спине и плечах Луиса. — Погадаешь? — спросил он, зная, что Луис думает о том же самом. Луис рассеянно улыбнулся его словам, а потом вдруг замер, ошеломленный; улыбка сползла с его лица, как грим с лица паяца. Он увидел. Он увидел давно, конечно же, но только теперь — по-настоящему. — Леон, — пробормотал он, бессильно сжимая его ладонь в собственных. Затем, будто сам в себе сомневаясь, покачал головой; непослушные волосы упали ему на глаза, заслоняя обзор, но он, казалось, и не заметил. — Леон, куда… — Он судорожно вздохнул, не зная, как закончить фразу. Несколько мгновений он сидел не шевелясь; потом поднял голову и уставился на Леона широко распахнутыми глазами, будто бы требуя хоть какого-нибудь логичного объяснения. Затем, ничего не говоря, снова схватил его за руку и вгляделся в ладонь, поворачивая ее под разными углами, как будто дело было в ракурсе или в освещении, как будто метку — черную и уродливую — можно было проглядеть, пропустить, не заметить. Но ее там больше не было — ни там, ни где-либо еще. По крайней мере, в тех местах, которые Леон смог осмотреть, стоя перед зеркалом в ванной комнате штаб-квартиры под противным флуоресцентным освещением. Неудовлетворенный результатами осмотра, Луис забрался на него сверху и склонился над ним, как над каким-то чудны́м подопытным; заглянул в глаза, оттягивая веки и проверяя белки, туда-сюда покрутил голову, чтобы удостовериться, что подбородок и шея тоже чисты. Затем, по-прежнему не веря собственным глазам, по очереди тщательно осмотрел обе его ладони. Ни на одной из них ничего не нашел. — Леон, — снова сказал он, тяжело сглатывая и глядя вниз, в одну точку, куда-то между его ключицей и шеей, и губы его задрожали, — cariño, что… что происходит? Больше всего на свете Леон ненавидел видеть Луиса в таком состоянии. Больше всего на свете Леон ненавидел быть его причиной. Больше всего на свете Леону хотелось притянуть его к себе, спрятать в объятиях и утешить; гладить по волосам, пока он не поверит, что все в порядке, пока это выражение страха и потерянности не исчезнет с его лица. Меньше всего на свете Леон этого заслуживал. Он осторожно положил руки ему на бедра, чуть выше колен. Луис перевел невидящий взгляд вслед за его левой ладонью. — Грейс нашла антивирус, — сказал он, стараясь звучать как можно мягче. — Антивирус? — Да. Луис влажно рассмеялся, поднимая взгляд: — Все это время существовал антивирус. — Мы ничего не знали о нем. Никто не знал. Все получилось случайно… и только благодаря Грейс. — Получилось что, Леон? Он хотел конкретики. Он не позволял себе делать поспешных выводов, потому что боялся, что неправильно его понял. Он ждал, когда Леон скажет прямо, когда не останется пространства для интерпретаций. Леон открыл рот. Я не умру, хотел сказать он, но слова — неозвученные — осели у него во рту гадким пеплом. Как мог он обещать нечто подобное? Т-вирус был изгнан из его организма, но он никогда не был единственной угрозой. Он все еще мог умереть из-за пули в голову — или чего-нибудь еще более прозаического, вроде аварии или внезапного сердечного приступа. — Я больше не умираю, — сказал он, и это, по крайней мере, звучало честно. Мой собственный организм больше не пытается убить меня, пока я сижу здесь, с тобой. Мое существование больше не отравлено неотступными мыслями о мучительной смерти, что ждет меня в недалеком будущем. Я больше не умираю, подумал Леон, и внезапное осознание этого сотрясло всю его суть; он почувствовал, как реальность ускользает сквозь пальцы, и — в попытках остановить ее — крепче сжал бедра Луиса. Луис, словно зачарованный, смотрел, как его пальцы оставляют белые отметины на коже, и даже не думал возражать. — Ты уверен? — спросил он, снова вскинув взгляд. Слезы скатились по его лицу, но он не обратил внимания, продолжая смотреть на него широко раскрытыми глазами. — Да. — Леон кивнул, поднимая руку и бережно стирая влагу с его лица большим пальцем. — Метки исчезли, и я чувствую себя лучше, чем за все последние лет десять, — сказал он, а потом — потому что Луис был ученым и всегда требовал настоящих фактов вместо субъективного опыта — добавил: — Я был в лаборатории после того, как все кончилось. Сдавал кровь, чтобы убедиться. Анализы чистые. — О боже, — пробормотал Луис, смаргивая слезы, — о боже, Леон. О господи. — А потом вдруг всхлипнул — тяжело и громко, и прижал запястье к губам, будто бы пытаясь заглушить рвущиеся наружу звуки, и слезы продолжали безудержно катиться по его лицу. Он качнулся вперед, будто сломанная игрушка, сгорбившись и беспомощно прижав руку к губам, и не было у Леона больше никаких внутренних сил, чтобы продолжать безучастное наблюдение; он подался навстречу, притягивая его в объятия, потому что так и должно было быть, потому что не было ничего более естественного и правильного, чем держать его и быть рядом, когда он так страдает, даже если причиной этих страданий был он сам. — Я знаю, — сказал Леон и — одной рукой поглаживая его волосы, а второй выводя узоры на голой спине — продолжал, почти не думая над тем, что говорит и что собирается сказать дальше: — Я знаю; прости меня; я знаю. Я здесь. Прости меня. Он не слышал половину того, что срывается с его губ, просто бормотал бессмыслицу на одной и той же громкости до тех пор, пока Луис не перестал сотрясаться всем телом в беззвучной истерике, пока все вдруг не утихло. — Если это все же окажется сном, я пойду в ванную и утоплюсь к чертовой матери, — спустя пару минут тишины проворчал Луис, не поднимая головы от его плеча, — no me importa una mierda. — К счастью, сделать это в нашей душевой кабине будет весьма проблематично, — сказал Леон, добавляя ироничных нот в тон голоса, хотя сердце его болезненно сжималось от того, как убийственно-серьезно звучал Луис в своем обещании. Через секунду послышался приглушенный смех. — ¿Siempre has sido tan gracioso, o simplemente te extraño tanto? — Оба варианта имеют место быть. Луис фыркнул, поднимая голову. Его глаза были красными от слез, но на губах играла мягкая улыбка. — Как всегда прав, Санчо. Леон улыбнулся ему, убирая волосы с лица и мягко целуя его губы. Луис с жаром подался навстречу, обхватывая его лицо ладонями и отвечая на поцелуй, как будто от этого зависела вся его жизнь. Затем, чуть отпрянув, принялся покрывать мягкими поцелуями его лицо — щеки и подбородок, не обращая внимания на колючую щетину, бормоча: — Ты снова здесь, ты со мной, — словно пытался наконец убедить себя в этом. Слов было недостаточно. Он выпрямился, глядя на него сверху вниз так, будто это был его единственный шанс; глаза вновь наполнились слезами, но губы подрагивали в счастливой улыбке. — Спасибо, что вернулся ко мне, — сказал он, после чего вдруг, подняв взгляд к потолку, быстро перекрестился и перешел на испанский, вознося благодарности богу, в которого верил, — «спасибо, что вернул его мне». Леон на такое обычно глаза закатывал — все это казалось слишком патетичным даже для Луиса, — но теперь не стал; теперь он и сам чувствовал торжественность момента, чувствовал, будто случилось чудо, объяснимое если не божественным, то, по крайней мере, вселенским вмешательством. Поистине чудесно было возвращаться из мертвых без единой царапины. Потом они какое-то время лежали, прижавшись друг к другу, молча, почти без движения. Луис устроил голову у него под подбородком, положил ладонь на грудь, туда, где билось сердце. Леон поглаживал его голову, путаясь пальцами в густых волосах, и ни о чем не думал, и никуда не торопился. Луис прервал тишину первым: — Так кто же эта Грейс, благодаря которой мой муж вернулся домой живым и здоровым? — Агент ФБР. Она тебе понравится. — Понравится? — Луис выпрямился, сидя на нем сверху; его вес создавал потрясающее давление на промежность Леона… что, вообще-то, здорово отвлекало от темы. — Ты собираешься нас познакомить? — Да, я… — Леон нахмурился, изо всех сил пытаясь не потерять нить разговора, потому что Луис — кажется, без всякой задней мысли — продолжал ерзать, как будто не мог найти удобную позу, а он всегда был немного… на взводе, возвращаясь после миссий домой. — Да, я бы хотел. Если ты не против. — Я не против, только за. Счастлив буду принять ее у нас дома. — Хочешь, чтобы я пригласил ее к нам? — Конечно. Почему нет? Поужинаем, выпьем вина, поболтаем. Будет здорово. — Да… думаю, да. — Правда. — Луис улыбнулся, быстро наклоняясь, чтобы поцеловать его. — Не волнуйся. Все будет замечательно. Приготовлю свой фирменный гаспачо. Она ведь любит испанскую кухню? — Наверное. Откуда мне знать? У нас не было времени поболтать о вкусовых предпочтениях. Луис задумчиво покивал ему в ответ, постукивая указательным пальцем по нижней губе и мысленно что-то прикидывая — пункты меню, предположил бы Леон, если бы его спросили. Он всегда становился таким взвинченным, когда они ждали кого-нибудь в гости. — Что ж, полагаю, мы сможем что-нибудь… ¡Oye! — Луис прервался, широко улыбнувшись, бросил взгляд вниз и снова двинул бедрами — на этот раз целенаправленно. — Что у нас тут? Леон, виновато отведя взгляд в сторону, выдохнул сквозь сжатые зубы. — Прости. — «Прости»? Серьезно? Почему ты извиняешься? — Луис посмотрел на него, вскинув брови, но, так как Леону нечего было на это ответить, через секунду продолжил: — Мой мужчина считает меня привлекательным даже в самом непрезентабельном моем виде. Знаешь, мне, в общем-то, не на что жаловаться. — Я всегда считаю тебя привлекательным, потому что ты всегда выглядишь потрясающе, — возразил Леон. — Я просто… не уверен, что это уместно сейчас. Не хочу, чтобы ты думал, будто я пытаюсь сместить фокус, потому что мне не важны твои чувства. Луис расплылся в улыбке от его слов. — Eres un caballero, querido, — проворковал он, обхватывая его лицо ладонями и прижимаясь лбом к его лбу. — Я это очень ценю; но у тебя нет причин для беспокойства, правда. Я скучал по тебе каждую секунду каждого дня, что тебя не было рядом. Я рад, что ты вернулся ко мне целым и невредимым. Y, por supuesto, quiero hacer el amor contigo. ¿De acuerdo? Я люблю тебя, подумал Леон, глядя ему в глаза. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Голова шла кругом, кровь стучала в ушах. Когда он открыл рот, сил хватило лишь на то, чтобы хрипло выдохнуть: — Sí. Луис улыбнулся, вновь наклоняясь, чтобы поймать его губы своими и вовлечь в поцелуй, сладкий и тягучий, как мед; одна из его ладоней легла на шею Леона, другая скользнула по груди, пальцы пробежались по ткани рубашки, будто бы случайно задевая сосок. Острая волна удовольствия прошила тело Леона, концентрируясь прямо в паху. Он несдержанно застонал в поцелуй и обвил плечи Луиса рукой, притягивая ближе; слои одежды между ними показались вдруг досадной, раздражающей помехой. Какого черта он не разделся перед тем, как забраться в постель? Луис рассмеялся, чувствуя его нетерпение, искрящее в воздухе. Он отодвинулся, нависая над ним с плутовской улыбкой. Его темные волосы, ниспадающие вниз, красиво обрамляли залитое румянцем лицо. Блядь, Леон мог бы смотреть на него вечно. — Как ты хочешь меня, mi amor? — спросил он, заправляя волосы за ухо. Леон открыл рот, но понял, что не знает ответа; от вариантов, проносившихся в голове, мгновенно пересохло горло. Он хотел его — он хотел его любым и повсюду, сверху, снизу и внутри себя, прямо под кожей. Луис спрашивал не из вежливости: он готов был сделать для него что угодно, точно так же, как он — для Луиса, так что все, о чем бы он ни попросил, будет тут же исполнено. Мысль об этом заставила его сердце биться быстрее. — Прямо так, — в конце концов сказал он, потому что должен был сказать хоть что-нибудь, потому что не мог получить все сразу, потому что у них еще будет время на все, что они захотят, — и даже больше. Луис прикусил нижнюю губу, улыбаясь. — В позе наездника, значит? — с притворной застенчивостью переспросил он, проводя пальцем по груди Леона. — Как скажешь, ковбой. Твое слово — закон для меня, ты ведь знаешь. Леон фыркнул, чувствуя, как жар бросается ему в лицо, хотя он давно уже не был тем неловким мальчишкой, что в свои двадцать, и слишком привык к провокациям Луиса, чтобы продолжать на них вестись. — Замолчи. Иди сюда. Луис засмеялся, но мгновенно затих, стоило только их губам вновь соединиться. Леон положил ладонь ему на затылок и приоткрыл рот, углубляя поцелуй; их языки столкнулись, и ощущение это было таким же ярким, таким же острым, как в первый раз, как будто они не целовались бессчетное количество раз до этого, как будто никогда не видели друг друга обнаженными и никогда не заставляли тела друг друга дрожать от удовольствия. Леон скользнул ладонью по его спине, обводя пальцами напряженные мышцы и выступающий позвоночник, и едва не застонал от мысли о том, какая это роскошь — на протяжении стольких лет иметь возможность прикасаться к этому прекрасному телу. Он и подумать не мог, что однажды встретит кого-то, кого спустя двадцать лет отношений будет хотеть так же сильно, как в самый первый раз. Он определенно был счастливейшим мужчиной на свете. Он опустил ладонь ниже и сжал его зад, жадно ловя чужой рваный вздох приоткрытым ртом, наслаждаясь ощущением упругой плоти под прикосновением пальцев. Луис обнял его, с жаром целуя, хаотично поглаживая шею и волосы пальцами. Леон сместил руки выше, положил обе ладони ему на спину, пытаясь прижать теснее к себе. Его задница проехалась по промежности Леона таким идеальным, слитным движением, что он не смог сдержать гортанного стона. Луис улыбнулся и двинулся снова — и снова, и снова, с неприкрытым удовольствием наблюдая за реакцией. Леон положил руки ему на бедра, сам не зная, хочет он помочь ему в этом — или же остановить. Он прошелся глазами вниз по его телу, наслаждаясь открывающимся видом. Член Луиса под тонкой тканью боксеров был твердым и выделялся так явно, что от одного взгляда на него рот Леона наполнился слюной. Он пошевелил пальцами, рассеянно дергая краешек ткани. — Тебе не кажется, что это лишнее? Луис моргнул, обрабатывая вопрос. Дымка возбуждения в его глазах рассеялась, и он посмотрел на Леона с почти праведным возмущением, вскидывая брови: — Прости, это ты мне говоришь? Ты, который только что пришел и нагло нарушил главное правило нашей спальни? — Что за правило? — Правило «не залезать в кровать, когда на тебе больше одного предмета одежды». — Ничего об этом не слышал. — Конечно-конечно. Я самолично установил его, пока тебя не было дома. И, тем не менее, его уже не отозвать, так что тебе остается лишь смириться. — Луис скрестил руки на груди и демонстративно бросил взгляд через плечо. — Мило, что, по крайней мере, ты удосужился снять обувь, и все же… мы собираемся делать что-нибудь с тем, что ты до сих пор в рубашке и брюках? — Тебе не нравится? Луис закатил глаза, не в силах побороть улыбку: — Мне нравится. У меня тут, сверху, просто потрясающий вид. Но знаешь, чтó мне нравится больше, чем одетый Леон? — Могу предположить, что… голый Леон. — В точку, Санчо. Eres muy inteligente. — Ты абсурден, — с не менее абсурдной нежностью в голосе сказал Леон, проводя пальцами по его волосам. — Я знаю. — Луис хмыкнул, наклоняя голову в сторону его руки. — Но еще я знаю, что сойду с ума, если как можно скорее не запрыгну на твой член, и ты вряд ли собираешься возражать против этого, так что… эй, давай уже избавим тебя от всего лишнего, что скажешь? — Он подмигнул ему и, не отводя глаз, поймал его руку своими, чтобы поцеловать ладонь — мягко, но одновременно с тем так горячо, что очередная волна возбуждения пронеслась по телу Леона, заставив вздрогнуть. — Если ты так настаиваешь, — выдохнул он, едва шевеля губами. Луис широко улыбнулся, не скрывая того, как доволен собой. Он прижался губами к его губам, пальцы завозились с пуговицами рубашки, целеустремленно расстегивая одну за другой. Леон, вообще-то, мог бы помочь ему справиться с этим быстрее, но вместо этого вернул обе ладони на его зад, сжимая и надавливая до тех пор, пока их стояки не прижались друг к другу. Они синхронно застонали, разрывая поцелуй. Луис требовательно подался бедрами навстречу в поисках большего трения, губы сместились к линии челюсти. — Прости, что не побрился, — пробормотал Леон, податливо выгибая шею, запуская пальцы под тугую резинку боксеров в слепом стремлении ощутить больше кожи. Луис вздрогнул, на мгновение отрываясь от него, чтобы произнести: — Мне нравится, — и снова присасываясь к местечку рядом с кадыком. — Да? — М-м. — Помнится, ты говорил, что тебе нравится, когда я бритый. — Да. И когда небритый — тоже. Оба варианта… весьма и весьма хороши. — Он вдруг фыркнул, отодвинувшись, чтобы взять его лицо в ладони. — Mierda, Леон, eres el hombre más caliente del mundo. Тебя ничто не способно испортить, поверь мне. Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь вроде спасибо, или я люблю тебя, или прости за то, что был таким гребаным мудаком, или что-угодно-другое, лишь бы не молчать, но не смог выдавить ни звука. Он был хорош в том, чтобы отдавать короткие команды во время работы в поле и отпускать глупые шутки, бегая вокруг очередного монстра в попытках не умереть, попав под одну из его смертоносных конечностей, но он не знал, как быть, когда люди ведут себя с ним по-доброму и искренне, и до сих пор не научился с достоинством принимать комплименты. К счастью, Луис знал его слишком хорошо, чтобы ждать какого-нибудь ответа. Он прильнул ближе, мягко вовлекая его в поцелуй, пока его пальцы расправлялись с последними пуговицами на рубашке, и почти заурчал от удовольствия, пробежавшись по его голому прессу костяшками. Он дождался, пока Леон выпутается из рукавов рубашки, и нетерпеливо отбросил ее куда-то в сторону, за кровать. Затем ненадолго замер, окидывая его взглядом, полным трепета и восхищения. — Зрелище, ради которого стоит жить, — пропел он, явно удовлетворенный тем, что видит. Леон почувствовал облегчение, хотя до этого момента и не думал, что о чем-то тревожится. Он не беспокоился насчет своего внешнего вида по большей части потому, что у него не было на это лишнего времени, но он знал, что выглядит теперь не так хорошо, как мог бы выглядеть и как выглядел раньше, — из-за болезни приходилось тратить вдвое больше усилий, чтобы поддерживать хорошую физическую форму, да и возраст брал свое, не спрашивая разрешения. Приятно было знать, что Луис, несмотря на все это, по-прежнему считает его привлекательным. Леон постарался отогнать все лишние мысли, сосредотачиваясь на руках и губах, блуждающих по его телу. Луис казался таким довольным теперь, когда ему ничего не мешало: исследовал приоткрытым ртом его грудь, оставляя влажные поцелуи повсюду, куда только мог дотянуться, не прикасаясь к свежим синякам и царапинам. Леон не сдержал слабой дрожи, когда чужая рука скользнула вверх, обводя мышцы живота, к груди, пальцы сжали сосок — не сильно, но ощутимо, ровно так, как надо было, — и волна удовольствия снова пробежала по его телу, горячим клубком сворачиваясь в паху. Боже, он и не думал, что успел так изголодаться. — Все хорошо? — спросил Луис, подняв голову. Леон молча кивнул, нетерпеливо обхватывая его за шею, чтобы утянуть в очередной поцелуй — уже не такой ленивый и медлительный, как поначалу. Луис застонал, ерзая на нем сверху; его ладонь продолжала поглаживать грудь Леона там, где могла достать. — Как думаешь, — спросил он, дыша тяжело и загнанно после поцелуя, — стоит ли мне спуститься вниз и милосердно помочь тебе избавиться от этих надоедливых брюк, как минуту назад я помог тебе избавиться от твоей надоедливой рубашки? — Было бы очень вежливо с твоей стороны, пожалуй. Луис рассмеялся его ответу и, быстро поцеловав в губы, спустился ниже, проводя языком влажную дорожку по его телу — от ключиц до самой кромки брюк. Затем выпрямился и на пару мгновений сосредоточился на том, чтобы расстегнуть пряжку ремня и пуговицы, бормоча ругательства себе под нос — от напряжения руки тряслись и пальцы не слушались. Он издал победный возглас, когда у него наконец получилось. Леон приподнял бедра над кроватью, чтобы помочь, и застонал от облегчения. Его член, больше не скованный тесными брюками, тяжело качнулся, натягивая тонкую ткань белья. Луис застонал следом за ним, разглядывая его с неприкрытой жадностью. Скользнул ладонями вверх по ногам, сжал бедра и наклонился, потираясь щекой о стояк с таким видом, будто одно это доставляло безграничное удовольствие ему самому. — Блядь, как я люблю твой член, — пробормотал он, и Леон отстраненно подумал о том, знает ли он — осознает ли он, — что говорит это вслух. Не то чтобы для Луиса это было хоть сколько-то в новинку: слова являлись одним из его ведущих языков любви, наравне с прикосновениями. Он вплетал любовь в свою речь беззаветно и непрестанно, так, будто не мог существовать по-другому. Его любовь проглядывалась в каждом слове и в каждой реплике, обращенных к Леону, в каждом театрально брошенном комплименте и в каждом пропетом ласковом обращении. Он даже не должен был говорить «я люблю тебя» — Леон слышал это во всех его «cariño» и «querido», без которых он не мог обойтись и дня. Разумеется, телом его он тоже восхищался в открытую, беззастенчиво, и не уставал повторяться — постоянно напоминал, как любит его, любит его глаза, рот, руки, ноги и член; каждую клеточку его тела. Казалось, за столько лет к подобному обращению можно было бы и привыкнуть, но у Леона не получалось — не с этим мужчиной, по крайней мере. В ярких лучах его обожания он каждый раз чувствовал себя все тем же смущенным, растерянным и залюбленным идиотом, что и тогда, долгих двадцать лет назад, в самом начале их отношений. Еще более удивительным было то, что Луис никогда не ждал от него в ответ того, что так щедро отдавал ему сам. Никогда ничего не требовал. Даже сейчас — ничего не требовал. Готов был сделать для него все, что он попросит, без всякой корысти и без всяких надежд на обратное. Леон полагал, что может воспользоваться этим по-своему. — Луис, — позвал он. — Да, mi querido? — Луис посмотрел на него, продолжая мучительно медленно тереться щекой о член. — Все в порядке? Леон быстро кивнул: — Да, я просто… — но тут же прервался, потому что Луис, не считая нужным дослушивать остаток фразы, повернул вдруг голову и прижался к члену губами. Леон втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его член изнывал, требуя внимания, и ему пришлось приложить все возможные усилия, чтобы не вскинуть бедра навстречу чужому рту, хотя эти губы, припухшие и красные от поцелуев, были так заманчиво приоткрыты. Он вплел пальцы в его волосы, слегка сжимая в попытках удержать на месте, хотя Луис, очевидно, воспринял это как призыв к действию. Поддев пальцами резинку, он стянул с него боксеры и снова наклонился, с удовлетворенным стоном проводя языком влажную линию от яиц до головки. Леон зашипел, откидываясь назад и на секунду теряясь в удовольствии, разрядом тока пронзившем все его тело. Затем сильнее сжал пальцы в чужих волосах и настойчиво потянул вверх, заставляя приподнять голову. Луис, вынужденный прервать свое занятие, выглядел до смешного недовольным таким хамским поведением с его стороны. — Что такое, mi amor? — спросил он, балансируя между терпеливостью и негодованием. — Луис, я хочу, чтобы ты… Пожалуйста, просто… — Леон резко качнул головой, злясь на собственное невежество во всем, что касалось выражения мыслей при помощи слов. — Ты мне нужен, — беспомощно закончил он, надеясь, что этого будет достаточно. — Конечно, — без раздумий отозвался Луис. Он сморгнул удивление, и взгляд его тут же смягчился. — Конечно, querido, что угодно. Я здесь. Скажи, что я могу сделать для тебя? — Просто… иди сюда. Луис, поколебавшись, кивнул. Он отрывался от его члена с таким явным сожалением, что это даже польстило бы ему, если бы возбуждение не стучало барабанной дробью в висках, затуманивая разум. Он смотрел, как Луис поднимается вверх по его телу, оставляя маленькие влажные поцелуи то тут, то там, а потом кивнул в сторону прикроватной тумбочки: — Можешь достать… — Да, секунду. — Луис выгнулся и, потянувшись вперед, пошарил в верхнем ящике, на ощупь отыскивая все необходимое. — Вот так, — проворковал он, выудив презервативы и флакончик смазки. Он не успел толком устроиться поудобнее, когда Леон подался вперед, нетерпеливо сталкивая их рты, целуя его так медленно, правильно и основательно, что Луис с наслаждением застонал ему прямо в губы, упираясь ладонью в грудь для поддержания равновесия. Он уже успел избавиться и от своих боксеров тоже, и хотя обычно Леону нравилось раздевать его самостоятельно — это было чем-то похоже на распаковку долгожданного подарка, — сейчас он лишь порадовался отсутствию лишних преград между ними. Никаких ненужных телодвижений — он мог сразу заняться чем-нибудь… полезным. Разорвав поцелуй, он положил руки ему на бедра и, без особых усилий приподняв над собой, сдвинул вверх — так резко, что Луису пришлось вскинуть руку ладонью вперед, чтобы не впечататься в стену напротив. Леон сполз ниже, устраиваясь таким образом, что Луис теперь нависал над ним сверху, уперевшись коленями в кровать по обе стороны от его груди. Член его, налитый кровью и блестящий от выступившей смазки, наконец был в свободном доступе, прямо перед лицом Леона. — Блядь, — пробормотал Луис, со священным благоговением разглядывая его, — блядь, Леон. Ты такой горячий. Краска заливала его лицо и шею, медленно спускаясь к покрытой темными волосами груди, в глазах, направленных вниз, плескалось что-то сумасшедшее, лихорадочное, из-за расширенных зрачков почти не было видно радужек. Он опирался рукой о стену, глядя на него с жадностью нищего, случайно забредшего на шведский стол, и продолжал рассеянно бормотать что-то восторженное себе под нос, неосознанно переключаясь с английского на испанский и обратно через каждую вторую рваную реплику. Слова были одним из его ведущих языков любви, и хотя он никогда ничего не требовал, прекрасно зная, что Леон не силен в разговорах, иногда он все же нуждался в том, чтобы слышать что-то в ответ. Леон не умел говорить красиво, но сейчас от него и не ждали никакого изящества. Он взглянул вверх, соединяясь глазами с Луисом. Это было несложно: тот смотрел на него, не отрываясь, зачарованный и поплывший. — Я люблю твой член, — сказал он, перекатывая на языке каждое слово, прежде чем произнести вслух. — Я люблю твой вкус и твой запах… и то, как ты смотришь на меня, когда я беру его в рот. Ты и представить себе не можешь, как сильно я хочу снова тебя попробовать. Он старался не думать о том, как неестественно и картонно все это звучит от его лица; просто говорил, что думает, и надеялся, что это не слишком похоже на глупый мальчишеский лепет или наигранные фразы из порно. Надеялся, что Луис не станет смеяться над ним. Луис смеяться не собирался — он вдруг глухо заскулил, прикусив костяшку указательного пальца и зажмурившись, как будто ему тяжело было сдерживаться. — Леон, mi amor, ты убить меня пытаешься? Если так, то ты чертовски, блядь, близок к цели. — Он посмотрел вниз, утыкаясь взмокшим лбом в тыльную сторону ладони, прижатой к стене. — Mierda, cariño. Te ves tan maldito hermoso. Клянусь, я мог бы кончить от одного этого вида. — Тогда мне, наверное, лучше поторопиться. Короткий смешок Луиса плавно перетек в стон, когда он наконец обхватил его член ладонью и медленно провел языком по головке, собирая капли предэякулята. Ощущение было знакомым на языке, знакомым и таким чертовски желанным… Он подался вперед, обхватывая головку губами, и приглушенно застонал. Боже, он не солгал ни на грамм — его вкус был идеален. И этого было недостаточно. Этого, блядь, было недостаточно — он хотел больше, больше, больше; он хотел взять его целиком. И он мог это сделать, он мог это сделать прямо сейчас… но остатки самоконтроля велели ему двигаться плавно, и — неожиданно даже для самого себя — он прислушался. Ему больше некуда было спешить — им обоим больше некуда было спешить, и мысль эта принесла ему вспышку облегчения взамен разгорающейся жадности. Он выпустил его изо рта, скосив взгляд на ниточке слюны, тянущейся от его губ к головке. Луис, будто бы боясь пропустить что-то важное, продолжал наблюдать за ним затуманенными глазами, и взгляд его — немигающий — был таким сильным, что ощущался на коже почти как прикосновение. Леон, наверное, мог бы даже покраснеть от его интенсивности, если бы только вся кровь в его организме не устремлялась в одно конкретное место. Он медленно провел ладонью по его члену, от головки до основания, размазывая по всей длине смешанную с предэякулятом слюну. Луис сверху издавал потрясающие звуки — что-то среднее между стонами и жалобным поскуливанием, — и это только поощряло его двигаться в намеченном темпе. Продолжая неспешно поглаживать его ладонью, он снова обхватил головку губами и, посасывая, втянул щеки. Луис, охнув, по инерции качнулся вперед, но тут же отстранился, будто опомнившись. Продолжай, хотел сказать Леон, мне это тоже нужно, но решил не отрываться от дела ради такой ерунды; вместо этого скользнул по его телу руками, оглаживая напряженные мышцы живота и грудь, по очереди сжимая оба соска подушечками пальцев. Затем, сместив руки ему за спину, ухватился пальцами за свое запястье и, сцепив их таким образом, надавил на самый низ спины, притягивая Луиса ближе, заставляя его скользнуть глубже, до тех пор, пока головка его члена не уперлась в заднюю стенку глотки; и даже тогда отпустил не сразу — дождался, когда станет трудно дышать. — Блядь! — вскрикнул Луис, откидывая голову назад. — Блядь, как хорошо. Он выпустил его, пытаясь отдышаться, и на какое-то время снова сосредоточился на головке, посасывая и облизывая ее, мельком улавливая сбивчивое бормотание Луиса сверху — что-то о том, какой он потрясающий и как прекрасно справляется. Все это звучало до очаровательного привычно: его рот не закрывался никогда — ну, разве что в тех случаях, когда был чем-то занят. Леон не возражал — несмотря на все попытки убедить Луиса в обратном, ему нравилась эта его черта. Он провел языком по нижней стороне члена и, продолжая двигать ладонью, скользнул еще ниже, чтобы по очереди втянуть яйца в рот. Луис зашипел, вплетая пальцы ему в волосы — не оттягивая и не привлекая ближе, просто касаясь. Леон одобрительно прогудел, слишком поглощенный своим занятием, чтобы заботиться о том, какие звуки издает. Затем подтянулся обратно и несколько секунд лишь молча смотрел вверх, будто лицо Луиса могло помочь ему отыскать нужные слова в его затуманенном от возбуждения разуме. — Хочешь трахнуть мой рот? — в конце концов спросил он, и голос прозвучал неожиданно хрипло. Луис посмотрел на него бессмысленным взглядом, кажется, не вполне улавливая суть вопроса. Пауза затянулась, но в момент, когда Леон начал думать о том, чтобы повторить то же самое на испанском для ясности, что-то наконец мелькнуло в его глазах. Он озабоченно нахмурился, облизывая нижнюю губу. — Блядь, — сдавленно пробормотал он, бегая взглядом по его лицу. — Ты уверен? — Да. Это было бы только логично, учитывая их позу. Не то чтобы Леону что-то не нравилось — он всегда был в восторге от возможности полюбоваться видом снизу, — просто в таком положении он был лишен необходимой подвижности. В отличие от Луиса. — Está bien, querido. Дай знать, если я сделаю что-то не то. Вообразить, что Луис может причинить ему какой-нибудь дискомфорт, было почти невозможно: он всегда обращался с ним предельно осторожно и бережно. Леон все равно кивнул — просто для того, чтобы успокоить его. Луис слегка сместился, придвигаясь ближе, по-прежнему опираясь рукой о стену для баланса. Головка его члена скользнула по губам Леона, и он поймал ее ртом, втягивая внутрь. Луис коснулся пальцами его щеки, делая первые осторожные толчки навстречу. Леон простонал, ловя его руку своей в нетвердой попытке удержать на месте. — Mierda, ты такой красивый, — забормотал Луис, прерывая самого себя полузадушенными вздохами и стонами. — Eres tan bueno en eso, eres… Он продолжал говорить еще что-то, но так тихо и сбивчиво, что ни одно из слов не достигало разума Леона. Он не особенно беспокоился об этом, фокусируясь на приятной тяжести члена у себя во рту и старательно втягивая щеки. Луис толкался поверхностно и быстро, постанывая с каждым новым движением бедер, и все эти восхитительные звуки горячими волнами направлялись прямо в пах Леона. Он положил руки ему на бедра, поощряя делать более глубокие толчки. Луис ахнул от неожиданности, закатывая глаза. — Блядь, Леон… ох, блядь… Ты знаешь, независимо от того, чем именно мы занимаемся, мне нравится, когда… когда твои руки и губы находятся где-то на мне, но это… Блядь, да, por favor! Не сочти за грубость, если я скажу, что в этом ты просто… п-просто феноменально хорош. Joder, cariño… eres muy bueno, muy precioso… Леон на мгновение потерялся в звуке его голоса и только почувствовал, как напряглись бедра под прикосновением его ладоней, когда все вдруг закончилось — Луис отодвинулся, дыша тяжело и шумно. Леон моргнул в попытке сфокусировать зрение. Челюсть ныла, но это было приятное ощущение. — Все в порядке? — спросил он. — Извини, mi amor, — мгновенно отозвался Луис, — все замечательно, мне просто нужно немного… ох… замедлиться. ¿Está bien? Его грудная клетка вздымалась, как у марафонца, виски взмокли, бедра все еще подрагивали от напряжения. Он прервался только потому, что не хотел слишком быстро кончить, вдруг понял Леон. Теперь это было очевидно. — Claro. Solo quiero que te sientas bien. Луис расплылся в улыбке. — Me siento tan jodidamente bien, cariño. Всегда, когда ты со мной. — Тогда иди ко мне, — сказал Леон, не позволяя смущению завладеть им. Луис улыбнулся шире, наклоняясь, чтобы соединить их губы в поцелуе, нежном и страстном одновременно. Леон обвил его поперек торса руками, погладил спину, осторожно обводя пальцами старый, давно заживший шрам-напоминание. Затем скользнул ниже, к пояснице, вырисовывая пальцами узоры на коже. Луис задрожал, пытаясь притиснуться ближе, его пульсирующий член был зажат меж их животами. Леон опустил ладони на его ягодицы и сжал, раздвигая в стороны, коснулся входа подушечкой пальца — легко и нетребовательно, будто спрашивая. Дыхание Луиса замерло напротив его губ — всего на секунду, прежде чем он горячо выдохнул ему в рот: — Sí, por favor, — и вновь поцеловал, не давая задать ни один из вопросов, назойливо крутящихся на языке. Леон подался вперед, углубляя поцелуй, и, поощренный, снова погладил меж ягодиц, чувствуя, как трепещет сжатая мышца под его прикосновением. Луис одобрительно застонал ему в губы, ерзая на нем сверху в бесплодных попытках добиться большего. Леон продолжал касаться его, поглаживая медленными, круговыми движениями, пока не почувствовал, как он расслабляется, открываясь ему. Затем слегка надавил, дразня, но не проникая. Другой рукой он вслепую пошарил по кровати рядом с собой, но ничего не нашел. Раздраженно выдохнув, он неохотно оторвался от губ Луиса, чтобы взглянуть туда, где, по его воспоминаниям, должна была лежать смазка. Луис понимающе улыбнулся ему, выпрямляясь с искомым флакончиком в руках. Заправив мешающие волосы за ухо, щелкнул крышкой, выдавил немного на пальцы и завел руку за спину, сосредоточенно прикусывая нижнюю губу. Ракурс мешал Леону увидеть происходящее в подробностях, но он не сильно жалел — ему и без того было на что посмотреть: Луис, возвышающийся над ним, в великолепии своем затмевал все семь чудес света вместе и по отдельности. В этой позе, с волосами, струящимися по голым плечам, с пятнами краски на щеках и приоткрытыми в беззвучном выдохе губами он был похож на образ, сошедший с картины секунду назад. Леон не мог перестать смотреть на него, рассеянно поглаживая ладонями бедра. — Позволишь мне? — спросил он, из последних сил ворочая языком, чтобы продолжать звучать внятно. Луис, приоткрыв глаза, посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся. — Sí, — сказал он, наклоняясь для быстрого, дразнящего поцелуя, и вкладывая смазку в его раскрытую ладонь. — А я позабочусь о том, чтобы тебе не было скучно, пока ты занят делом. Леон не знал, что это значит, но возражать не планировал: идеи Луиса — даже самые безумные — при ближайшем рассмотрении, как правило, оказывались просто блестящими. И эта — ох, эта была одной из них, понял Леон, наблюдая за тем, как Луис, гибкий и ловкий, поворачивается к нему спиной, по-прежнему сидя сверху. Несколько секунд повозившись, чтобы устроиться удобнее, он с улыбкой взглянул на него через плечо и, отбросив волосы с лица, нагнулся. Теперь он снова почти лежал на нем, чуть приподнявшись на коленях и локтях для удобства, и зад его приглашающе покачивался перед лицом Леона, и… и блядь, он хотел его съесть. Хотел вылизать его, впиться зубами в аппетитную плоть, трахать языком, пока колени не задрожат. Но еще он хотел поскорее оказаться внутри него, и Луис тоже хотел, чтобы он оказался внутри него, и никто из них не отличался большим запасом терпения, так что он пообещал себе вернуться к этой мысли чуть позже. Не то чтобы это имело значение: через секунду губы Луиса сомкнулись вокруг его члена так идеально и правильно, будто были для этого созданы, и все мысли — желанные и не очень — по щелчку пальцев вымыло из его головы штормовой волной, такой мощной, что после осталась лишь тишина, прерываемая электрическим потрескиванием радиостатики. Он был прекрасен. Он называл навыки Леона «феноменальными», что, вообще-то, было приятно и мило, но даже близко не соответствовало действительности, поскольку он никогда не испытывал на себе того, что творил его собственный рот; талант к хиромантии был не единственным из тех, что щедро даровал ему создатель. Он, конечно же, прекрасно об этом знал. Энтузиазм, с которым он каждый раз брался за дело, даже теперь казался Леону невероятным, и удивительнее всего было то, что он его нисколько не преувеличивал — не было нужды: он и правда любил это, любил брать его в рот. Он обращался с его членом так, будто тот был сделан из золота. Он знал все приемчики, что сводили Леона с ума. Ездил языком и губами по всей длине, помогая себе ладонью, ласкал головку, будто имитируя французский поцелуй, страстный и чувственный, solo perfecto, и насаживался так глубоко, что глотка его, горячая и узкая, казалась бездонной. Затем все неожиданно прекратилось, и до ушей Леона — будто сквозь толщу воды — донесся насмешливый голос: — Эй, кажется, кое-кто не может сосредоточиться на своей задаче, — и он открыл глаза, осознавая, что понятия не имеет, сколько он провел вот так, беспечно покачиваясь на волнах собственного удовольствия вместо того, чтобы заниматься тем, что ему доверили. — Сколько самодовольства я слышу, — пробормотал он, не зная, как у него до сих пор получается формулировать слова в осмысленные предложения. Луис, глядя на него через плечо, выпятил нижнюю губу в ответ: — Вздумал обломать мне все веселье, Санчо? Он нарочно соединился с Луисом глазами, прежде чем толкнуться большим пальцем внутрь него, а потом — насколько мог спокойно — ответил: — Вовсе нет. Он, впрочем, не был уверен, что Луис услышал хоть слово. Он приоткрыл губы в очередном беззвучном стоне, почти без сопротивления принимая его палец в себя на одну фалангу. Затем — в поисках большего — попытался двинуть бедрами навстречу, но Леон не позволил ему, предусмотрительно придержав за поясницу свободной рукой. Луис подавил стон разочарования, снова наклоняясь, чтобы поймать ртом его член. — Блядь, — хрипло выдохнул Леон, едва сдерживаясь, чтобы не вскинуть бедра навстречу чужому рту, влажному и горячему. Он попытался сосредоточиться на своем занятии, не отвлекаясь на то, сколько удовольствия получало его измученное за прошедшие пару дней тело; с жадностью наблюдал за тем, как его палец исчезает внутри Луиса, с каждым размеренным толчком погружаясь все глубже и глубже. Луис отозвался недовольным гудением, когда он на секунду прервался, чтобы смазать пальцы, но тут же замолк, едва он толкнулся обратно — на этот раз двумя, средним и указательным. Он двигался твердо, но осторожно, не позволяя возбуждению взять верх над ним; растягивал его с терпеливостью, которой и сам от себя не ожидал. Луис, не выпуская его изо рта, отзывчиво постанывал в ответ на каждое точное движение пальцев или смену ритма, и стоны его отдавались вибрирующим жаром в члене Леона. Он продолжал насаживаться на него, пропуская его так глубоко, как только мог, в самое горло, и одновременно с тем подаваясь бедрами назад, и какое-то время в спальне не было слышно ничего, кроме этих влажных, хлюпающих звуков. Потом — чувствуя, как наслаждение, клубясь, начинает концентрироваться внизу живота — Леон позвал: — Луис. Тот поднял голову, отбрасывая волосы с лица, чтобы взглянуть на него с немым вопросом в мутных глазах. — Ты хочешь, чтобы я кончил? — Не-ет, — запротестовал Луис, и в хриплом голосе его зазвучали капризные нотки. — Я ведь на тебе еще даже не прокатился. — Тогда остановись, любимый. Иначе этой поездке не суждено будет случиться. Луис удивленно посмотрел на него пару секунд, прежде чем расплыться в счастливой улыбке, от которой в уголках глаз его появлялись очаровательные лучики морщинок. Возбуждение мешало ему мыслить четко и стройно, сбрасывало все настройки до заводских, и каким-то образом от этого он становился лишь еще прекраснее. Он перевернулся лицом к нему и, наклонившись, поцеловал в губы — настойчиво, сладко, опьяняюще. Его ладони коснулись лица Леона, поглаживая колючую щетину, пальцы пробежались по взмокшим от пота волосам. — Думаю, я уже готов, — сказал он, тепло дыша ему в губы. — Ты уверен? — Sí. — Но… Луис покачал головой, припечатывая поцелуем все, что готово было сорваться с его губ, и с ухмылкой выпрямился. — Я не впервые занимаюсь этим, cariño, мне не нужна полуторачасовая подготовка. Леон хотел было возразить, что качество подготовки не должно зависеть от того, в который раз ты этим занимаешься, но понял, что не может собрать больше ничего осмысленного из той каши, в которую превратились вдруг все его мысли и соображения об окружающем мире. Луис и не ждал его возражений, опускаясь, чтобы зарыться носом в его шею, в то место, где она соединяется с плечом, медленно втянуть его запах и отправиться ниже, ниже, ниже, прокладывая себе путь влажными, чувственными поцелуями. Он вернулся к члену Леона, но теперь только ради того, чтобы раскатать по нему презерватив быстрыми и ловкими движениями пальцев. Довольный собой, он снова оседлал его, уперевшись коленями в кровать по обе стороны от его бедер, и неустойчиво поерзал сверху, будто бы пытаясь найти удобное положение, хотя это было лишь оправданием для того, чтобы позволить члену Леона бессмысленно проскользить по расщелине меж его ягодиц — туда и обратно, — вызывая приглушенный, дрожащий стон. Блаженством и мучением было наблюдать за тем, как он играет с ним, прекрасно зная, что они оба уже давно на пределе, но он не собирался ему мешать — любил, когда Луис, каким бы садистом он ни был, сам задает темп процессу и сам выбирает подходящий момент, чтобы двигаться дальше. Не было никакого смысла спешить — в конечном счете они оба всегда оставались в выигрыше. Луис с сосредоточенным видом щелкнул крышкой флакончика и завел руку за спину, чтобы добавить смазки. Он двигался нарочито неспешно, хотя и — без всяких сомнений — сходил с ума от нетерпения точно так же, как сам Леон. Он медленно прошелся по нему взглядом из-под прикрытых ресниц, вызывая глубоко внутри него волну дрожащего предвкушения, прежде чем спросить — хрипло и тихо: — Ну что, ковбой? Покатаешь? — А потом, не дожидаясь ответа, слегка подался всем корпусом вперед, направляя член внутрь себя твердым, уверенным движением пальцев. — Блядь, да, — только и успел выдохнуть Леон, когда почувствовал, как головка его члена, преодолевая легкое сопротивление, медленно проскальзывает внутрь. Ощущение горячего, тугого давления, обхватывающего со всех сторон, было знакомым, но таким сильным и резким, что прокатившаяся по телу Леона волна удовольствия казалась шокирующей. Он вздрогнул, откидывая голову назад, до белых следов впился пальцами в кожу на бедрах Луиса и несдержанно застонал. — Боже, ты такой, блядь… узкий, — пробормотал он, и от взгляда его не укрылось, как дернулся член Луиса в ответ на эти слова. — Просто… просто потрясающий. Краска разлилась по щекам Луиса, стекая к шее, губы дрогнули в смущенной улыбке. Он не торопился двигаться, давая себе привыкнуть, одной рукой продолжал придерживать его член направленным внутрь себя, другой опирался об его грудь для поддержания равновесия. — Так щедр ко мне, Санчо, — проворковал он, одновременно с тем надавливая чуть сильнее, проталкивая чуть глубже, прежде чем снова замереть с приоткрытым в беззвучном выдохе ртом. — Недостаточно, если тебя это так удивляет. Lo siento. Я исправлюсь. Буду говорить чаще о том, насколько ты замечательный. — Нет-нет, mi amor, ничего подобного. — Он рассеянно улыбнулся, соединившись с ним глазами. — Просто… для меня все еще удивительно получать комплименты от такого невероятного мужчины, как ты. Никак не привыкну. — Каким образом каждый раз, когда я пытаюсь сказать тебе что-то хорошее, у тебя получается перехватить инициативу и забросать комплиментами меня? Луис коротко рассмеялся, скользнув пальцами по его груди. — Прости, мне сложно сдержаться. Но я, так и быть, постараюсь. Продолжай, пожалуйста. Что еще тебе во мне нравится? Что еще ему нравится? Какой нелепый вопрос. Он не мог придумать, что ему могло бы не нравиться, даже когда очень старался. Все, хотел сказать он, потому что это было правдой, а правда всегда красива в своей лаконичности; потому что не было нужды рассыпаться в многословных метафорах, чтобы выразить суть, простую и ясную. Он любил его всего, целиком, до последней капли. Он не стал говорить этого — знал, что у их игры другие правила. И видел, какими глазами на него смотрит Луис, за игривостью и кокетством пряча искреннюю нужду. — Я люблю… — сказал он, тяжело сглатывая, чувствуя, как осторожно шевелится Луис сверху, — я люблю, когда ты на мне такой, как сейчас. Люблю, когда от возбуждения ты теряешь голову. Люблю доводить тебя до этого состояния. Он говорил, говорил, говорил; говорил все, что приходило на ум, говорил не думая, потому что больше не был способен на подобные подвиги: медленно его член погружался все глубже, парализуя способности к умственной деятельности — или, по крайней мере, то, что от них оставалось. — Люблю, как пахнут твои волосы и твое тело. Люблю… твое тело. Люблю знать его, как свое собственное. Люблю, что ты знаешь мое, как свое собственное. Он замолчал и зажмурился, изо всех сил пытаясь не потерять связь с реальностью. Капля пота тяжело скатилась по его виску. Когда он открыл глаза, то увидел, что Луис смотрит на него, словно зачарованный, почти не моргая. Теперь он опустился на его член достаточно, чтобы не было необходимости придерживать, поэтому вторая его рука тоже лежала на груди Леона, пальцы рассеянно гладили ареолу соска. — Люблю видеть тебя, трогать тебя, слышать тебя, — сказал он, делая над собой усилие, чтобы продолжить, потому что Луис ждал продолжения. — Люблю твою улыбку и смех, и твои глаза. Люблю, когда ты смотришь на меня, как сейчас. Как будто не можешь отвести взгляда. Как будто… Как будто я этого заслуживаю, хотел сказать он, но не смог закончить — Луис вдруг наклонился, обхватывая его лицо ладонями, сталкивая их рты, жадно и лихорадочно, словно странник, отыскавший прохладный оазис спустя долгие недели путешествия по пустыне. Леон с удовольствием ответил на поцелуй, обвивая его шею руками, чтобы притянуть ближе к себе, так близко, что их грудные клетки столкнулись, и счастливо выдохнул ему в губы. Боже, боже, я люблю все в тебе, потому что люблю тебя. — Я был настолько плох, что тебе пришлось заткнуть меня? — поддразнил он, когда Луис, оторвавшись, выпрямился. — Иди ты, — фыркнул тот. И добавил, прикрыв глаза: — Ты знаешь, что я поцеловал тебя не поэтому. Леон открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, что-нибудь вроде да, знаю, хотя вообще-то вопрос был в другом, но все мысли выпорхнули из его головы стаей вспугнутых бабочек, когда Луис вдруг подался назад, погружая его еще глубже в себя, почти до середины, а потом начал раскачиваться, медленно и плавно, мучительно хорошо, с каждым новым толчком принимая все больше, сантиметр за сантиметром, и то, что он делал с ним, уже можно было приравнять к пытке, но против пыток такого рода Леон ровным счетом ничего не имел. Он бесцельно скользнул пальцами по его запястьям и выше, к плечам, погладил шрам на груди. Затем положил ладони на бедра, небольно сжимая. Луис снова нетвердо качнулся, и последнего этого движения ему хватило, чтобы опуститься до самого основания, вырвав приглушенный стон из груди Леона. Он сильнее сжал его бедра пальцами, почти не сознавая этого. Луис под прикосновением его ладоней едва заметно дрожал, пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями; сосредоточенность, с которой он так уверенно продвигался все время до этого, исчезла с его лица, сменившись рассеянной безмятежностью — как всегда, когда он принимал его до упора. — Dios mío, — пробормотал он, — ты так глубоко. — Ты в порядке? Луис, казалось, и не слышал его вопроса (или попросту не счел достойным внимания), продолжая глухо бормотать себе под нос: — Так хорошо, mi amor, так… хорошо, — что, в общем-то, можно было посчитать за ответ. Он на какое-то время замер вот так, давая себе привыкнуть к ошеломляющему ощущению заполненности. Леон не торопил его, успокаивающе поглаживая все, до чего мог дотянуться, наблюдая за тем, как меняются эмоции на чужом лице, чувствуя, как от одного этого вида растет что-то большое в его груди — растет и ширится, словно пузырь, мешая ровно вдохнуть. Я люблю тебя, подумал он — и даже открыл рот, чтобы сказать это, но слова застряли где-то в горле, так глубоко, что не выцарапать, не вырвать. — Ты такой красивый, — сказал он, потому что, по крайней мере, был способен хотя бы на это, — такой, блядь, красивый. Как ты можешь быть таким красивым? Луис застонал, осторожно покачиваясь взад и вперед. Взгляд, которым он одарил Леона, казался таким бессмысленным, что сложно было сказать, услышал ли он его, понял ли он его. Не то чтобы это было проблемой — он и сам уже с трудом понимал смысл собственных слов. Луис наклонился, чтобы быстро украсть у него поцелуй. Затем, выпрямившись, слегка сменил позу: откинулся всем корпусом назад, уперевшись пятками в кровать, и, заведя руки за спину, обхватил ноги Леона чуть ниже колен для устойчивости. На пробу покрутил бедрами, сжимаясь вокруг него — так правильно, так потрясающе. Леон толкнулся вверх в поисках большего — большего контакта, большего трения, — что, в общем-то, было бессмысленно: они уже были близко, настолько, насколько могут быть близки два разных человека. Он опустил взгляд туда, где соединялись оба их тела, и все его внутренности перевернулись вдруг от осознания того, насколько глубоко он в нем был, а потом от мысли, что даже этого ему недостаточно — он хотел забраться в него целиком, залезть под кожу, обвиться цельнометаллической лентой вокруг всей длины позвоночника. Остаться в нем навсегда. — Блядь, пожалуйста, — хрипло протянул он, понятия не имея, о чем именно просит, и лишь отдаленно осознавая, что говорит это вслух. К счастью, даже у Луиса больше не было терпения продолжать эти игры. Он приоткрыл глаза, скользнув по нему поплывшим, расфокусированным взглядом, задумчиво провел языком по нижней губе и наконец начал движение, поначалу просто раскачиваясь на нем взад и вперед в потрясающем, размеренном темпе, почти не отрывая их бедра друг от друга. Затем, крепче сжав его ноги, приподнялся над ним так высоко, что внутри осталась только головка, а потом с громким стоном опустился обратно, до самого основания, — плавно, но уже не так медленно, как прежде; острая вспышка удовольствия исказила черты его лица, когда член Леона под идеальным углом проехался по простате. Он повторил это снова, и снова, и снова, с каждым новым движением опускаясь все быстрее и резче. С губ его — вперемешку со вздохами и стонами — срывались бессвязные ругательства. Леон вторил ему тем же бессмысленным набором слов и звуков, отчаянно подаваясь навстречу его движениям. Каждый толчок, каждый их стон и каждое соприкосновение кожи с кожей отдавались невыносимым жаром в его нервных окончаниях, вынуждая с остервенением искать большего. Луис продолжал двигаться на нем в быстром, исступленном темпе, не обращая внимания на дрожь в руках и выступающую на лбу испарину. Он был красивым, таким дьявольски красивым, что Леон не мог отвести от него взгляда даже теперь, сквозь мутную пелену любуясь тем, как он вскидывается и опускается в поисках их общего удовольствия, как выгибает спину и дрожит от нетерпения. Даже то, как он откидывал мешающие пряди волос с лица, раздраженно взмахивая головой, казалось Леону очаровательным. Член его, истекающий смазкой, тяжело покачивался в такт движениям бедер. Он снова был близок, так близок. Леон облизал пересохшие губы. Он мог обхватить его ладонью и довести до долгожданного оргазма парой быстрых, твердых движений. А еще он мог заставить его кончить без рук. Он мог — и в точности знал, что нужно сделать для этого. — Луис, — позвал он, слегка сжимая рукой его ногу пониже колена, чтобы привлечь внимание. Луис замедлился, тяжело дыша, нетерпеливо перенося вес тела с одной руки на другую. — ¿Qué quieres, marido mío? — Quiero besarte. Луис пару секунд посмотрел на него, размышляя над смыслом услышанного. Затем, улыбнувшись дрогнувшими губами, быстро перебрался повыше и, склонившись к его лицу, с удовлетворенным стоном соединил их рты во влажном, беспорядочном столкновении языков и губ. И хотя ни поцелуй, ни смена позы не заставили его остановить лихорадочных толчков навстречу, двигаться ему теперь было не так удобно, как прежде, о чем он тут же поспешил сообщить возмущенным стоном. Леон рассмеялся бы, если бы не был так же оглушительно возбужден. — Что ты думаешь о том, чтобы немного… ускориться? — спросил он, оторвавшись от губ Луиса. — Por favor, — горячо выдохнул тот. — Тогда держись. Леон метнул взгляд вверх, показывая, чего именно хочет. Луис, не тратя ценных секунд на раздумья, послушно приподнялся и трясущимися от напряжения пальцами ухватился за изголовье кровати. Леон не смог сдержать удовлетворенного стона, окидывая его взглядом снизу вверх. Луис — залитый краской и взмокший, с вздымающейся грудью — был потрясающим зрелищем. Леон коснулся пальцами его подрагивающего живота, скользнул выше, к груди, рассеянно задевая левый сосок. Затем провел ладонями по спине, чувствуя, как перекатываются напряженные мышцы под кожей. Он был таким горячим под его прикосновениями, горячим и живым, настоящим. Жаждущим. — Вот так, — протянул Леон, — вот так, любимый. Боже, ты так хорошо справляешься. Он не мог справиться с искушением, притягивая его ближе, чтобы коснуться торса губами, оставить пару влажных поцелуев на солнечном сплетении. Луис застонал, пытаясь податься навстречу его рту и одновременно с тем толкнуться бедрами назад, чтобы вобрать его глубже. Леон не собирался дразниться — по крайней мере, не теперь. Они оба ждали этого слишком долго. Он согнул ноги в коленях и слегка подвинулся, чтобы отыскать удобный угол. Луис продолжал бесконтрольно толкаться назад, уткнувшись взмокшим лбом в сгиб руки и бормоча что-то настолько бессвязное, что в этом, вероятно, не стоило искать даже крупицы смысла. Леон положил руки ему на бедра, фиксируя на месте твердой хваткой, и наконец подался навстречу, входя до упора — медленно и основательно. Луис вскрикнул и тут же перешел на быстрый, сбивчивый шепот, умоляя его не останавливаться. Леон и не собирался; он толкался внутрь него, постепенно набирая темп, переходя от размеренных покачиваний бедрами к более быстрым, размашистым, попадающим точно в цель, судя по тому, каким разбитым выглядел Луис. Он любил видеть его таким, таким разобранным, распадающимся, без единой связной мысли в голове. В такие моменты он, казалось, забывал половину того, что знал, и вряд ли назвал бы не то что улицу — планету, на которой живет, если бы его вдруг спросили. Для английского языка место тоже внезапно заканчивалось — он полностью переключался на родной, бормоча что-то несвязное, что-то, что у Леона не хватало навыков распознать, и даже имя его, скороговоркой срывающееся с приоткрытых губ, начинало звучать как-то особенно по-испански. — Ты такой красивый, такой красивый, просто невероятный, — бормотал Леон, не обращая внимания на собственное сбитое дыхание, мешающее говорить, вскидывая бедра вверх и вниз в резком, полубезумном темпе, ни на миг не отрывая зачарованного взгляда от чужого лица. Он не знал, было ли дело в его словах, но Луис вдруг замолчал и, вытянувшись, словно струна, крупно вздрогнул; удовольствие застыло маской на его лице, и он кончил, сжимаясь и пульсируя вокруг него, брызги спермы упали на грудь и живот Леона, и этого почти хватило, чтобы вытолкнуть его за грань следом за Луисом. Почти, почти, почти. Он был так близко, боже, так близко. Близко, но все равно недостаточно. Он продолжал толкаться, осторожно замедляясь, пока Луис не перестал дрожать. Его пальцы ослабли, и он соскользнул вниз, почти упав на Леона сверху. Леон с готовностью прижал его к себе, обвив обеими руками. Все внутри него горело и плавилось, по венам бежала не кровь, а расплавленный металл, бедра дрожали от напряжения, член ныл, требуя разрядки, и он знал, что ему хватило бы всего пары движений для этого, но не позволял себе шевелиться — дополнительная стимуляция после оргазма могла причинить дискомфорт. Он не хотел ничего подобного. Он ждал, наслаждаясь ощущением тела, прижатого к нему так плотно, ощущением его веса сверху и тепла его кожи. Ждал, поглаживая Луиса по спине и волосам, — недолго, всего, может быть, полминуты, прежде чем тот, отдышавшись, поднял голову и посмотрел на него прояснившимися глазами. — Почему ты остановился? — Подумал, что тебе может быть неприятно. Луис растянул губы в нежной улыбке, шевеля бедрами. — Ничего подобного, mi caballero. Пожалуйста, продолжай; я справлюсь. — Он приподнялся, чтобы поцеловать, быстро скользнув языком ему в рот, и тут же сместился в сторону — его теплое дыхание прошлось по щеке Леона и ниже, к уху. — Хочу, чтобы ты был внутри меня, когда кончишь, — шепотом добавил он, прихватывая губами мочку. Это, вероятно, было одной из самых горячих вещей, которые Леону доводилось слышать когда-либо. Член его дернулся внутри Луиса, и волна дрожи пробежалась жаром по телу, вверх и вниз. Он застонал. Он не был достаточно силен, чтобы отказываться от столь заманчивых предложений. Вообще-то говоря, он был чертовски, чертовски, блядь, слаб. Он возобновил движение, медленно раскачиваясь внутри него, проникая на всю длину, чувствуя, как возбуждение скручивается тугой спиралью внизу живота. Луис, прижатый к нему сверху, тихо постанывал ему на ухо, подаваясь навстречу в попытках подстроиться под ритм его толчков, обхватывая его член горячо и плотно, так потрясающе, так божественно. Он толкался, и толкался, и толкался, с каждым движением заново набирая темп, поверхностный и быстрый, заставляющий его терять рассудок, и на какую-то долю секунды он и впрямь потерялся в этом — и очнулся, когда, содрогнувшись всем телом, кончил. Я люблю тебя, я люблю тебя, думал он, по инерции продолжая двигать бедрами в ленивых поисках остатков накрывшего его удовольствия, а потом пелена рассеялась, и он понял, что, как заведенный, повторяет это вслух, одни и те же три слова, правдивее которых ничего в мире не было. — Я люблю тебя, — сказал он, увереннее и тверже, чем прежде, и в тот же миг ему стало легче дышать. — Я люблю тебя, mi corazón, — отозвался Луис, и он не видел его лица, но чувствовал его улыбку напротив своей кожи, и это было единственное, что имело значение, потому что — несмотря на все — Луис по-прежнему любил его и по-прежнему ему улыбался. Он обвил его обеими руками, чувствуя, как Луис прижимается губами к его шее в ленивом, нежном поцелуе, как кончик его носа скользит по коже под ухом. Какое-то время они просто лежали так, купаясь в посторгазменной неге, выравнивая дыхание и сердечный ритм, давая телам остыть. Леон не думал ни о чем, просто наслаждаясь тишиной и спокойствием, абсолютной гармонией, царящей внутри и снаружи. Его мысли бесцельно блуждали от темы к теме, не задерживаясь ни на чем дольше нужного. — Давай в отпуск слетаем? — спросил вдруг он, нарушая устоявшуюся тишину. — Что? — пробормотал Луис. Его голос звучал приглушенно — он по-прежнему лежал сверху, уткнувшись лицом в шею Леона. — А что? Мы давно уже нигде вместе не были. — Леон посмотрел на него краем глаза, прежде чем снова уставиться в потолок. Его рука выписывала узоры на чужой спине, между лопаток. — Мне кажется, было бы здорово вырваться куда-нибудь… подальше от Штатов. Может, в декабре или январе. Луис приподнялся, чтобы посмотреть на него с немым вопросом в глазах. Затем выпрямился, сидя у него на бедрах. Они смотрели друг на друга пару секунд, прежде чем Луис вдруг весело расхохотался, запрокинув голову. — Dios mío, — простонал он, отсмеиваясь, — ты знаешь, Леон, быть замужем за тобой — одно из самых захватывающих приключений, что случались в моей гребаной жизни. — Надеюсь, в хорошем смысле. Луис нежно улыбнулся ему. — В хорошем, конечно, — прошептал он, наклоняясь, чтобы поцеловать. Он энергично скатился с него на другую сторону кровати, добавляя: — Я спрошу у начальства по поводу отпуска. Вряд ли меня отпустят надолго, но пара недель звучит вполне… реалистично, я полагаю. — Не заморачивайся — я сам спрошу. Он собирается связаться со мной в ближайшее время по какому-то делу. Луис посмотрел на него, лукаво наклоняя голову вбок. — По-моему, мы слишком часто пользуемся его добротой. Он скоро тоже это поймет. — Ему лучше оставаться таким же добрым, если он хочет не потерять наше расположение, — фыркнул Леон. — Тут ты прав. — Луис щелкнул пальцами. — Мы — ценные кадры. — Еще бы. Они улыбнулись друг другу. Луис снова склонился, нежно целуя его губы, зарываясь пальцами в волосы, будто бы даже теперь не верил в реальность его существования, в его присутствие рядом. Леон ответил на поцелуй, чувствуя то же самое и зная, что ни этого, ни следующего, ни десятка других поцелуев, которые они разделят, не будет достаточно, чтобы это исправить, — но он готов был стараться. Луис оторвался от его губ, улыбаясь так, будто не мог не улыбаться, расслабленный и затраханный до блеска в глазах. Повозившись, он снял с него презерватив и, завязав, бросил на пол рядом с кроватью. Леон пробормотал слова благодарности, устраиваясь поудобнее в ожидании, когда он ляжет рядом, чтобы обвить его всеми конечностями и не отпускать, когда Луис вдруг воскликнул: — Не-ет! Черт возьми, серьезно? Что ты здесь делаешь вообще? Леон недоуменно моргнул, поднимая голову, чтобы проследить за направлением взгляда Луиса. На комоде, прямо напротив кровати, сидел Пятница, с по-царски отрешенным видом разглядывая их двоих. Он был независимым котом, но иногда все же опускался до того, чтобы наградить их своим обществом. Сейчас, похоже, был как раз один из тех моментов. — Только не говори мне, что он сидел здесь все это время. — Не знаю, — безразлично отозвался Леон. — У меня не было времени глазеть по сторонам. Луис улыбнулся ему, принимая комплимент, но тут же нахмурился снова. — Надо было закрыть дверь. Терпеть не могу, когда он наблюдает за нами в такие моменты. У него такой взгляд… Мне вечно кажется, что он критикует. — Не говори глупостей. Тебя не в чем упрекнуть. Луис удивленно взглянул на него сверху вниз и тихо рассмеялся, качая головой. — Ты чересчур ко мне великодушен, Леон, mi vida. Он, похоже, наконец отпустил ситуацию, расслабленно падая головой на подушку. Леон мгновенно придвинулся ближе, чтобы сгрести его в охапку и стиснуть в объятиях, как давно хотел. Луис рассмеялся, без возражений устраиваясь поудобнее. Они больше не видели лиц друг друга, и это был идеальный момент, чтобы спросить то, что так рвалось из него, то, что он так жаждал узнать, но слова не хотели покидать его рта, вязли глубоко в горле, будто нуга, которую он так ненавидел, и язык казался слишком большим и неповоротливым для его рта, таким неуклюжим. Он уткнулся лбом в плечо Луиса, жмурясь и чувствуя, как от одной только мысли о том, чтобы сказать это вслух, тревога начинает образовывать ледяную корку на легких. Дыхание сбилось, но он тут же постарался справиться с этим, вдыхая и выдыхая так, как его учили на терапии. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня? — спросил он, изо всех сил стараясь звучать ровнее. Луис не размышлял даже секунды. — Смогу, — отозвался он, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Леона. — Конечно, смогу. Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — выдохнул Леон. Облегчение накрывало его легкими, ласковыми волнами, возвращая спокойствие и умиротворение его душе — на этот раз окончательно. Он был рад, что Луис сказал именно то, что сказал, а не что-нибудь вроде «я не обижаюсь» или «уже простил», потому что это было бы ложью. У его «смогу» был горький привкус, но он нес в себе обещание. Этого было достаточно. Он прижался к нему крепче, проталкивая ногу меж его двух. Он знал, что рано или поздно им придется выбраться из постели, но хотел оттянуть этот момент как можно сильнее. Пятница, будто бы недовольный его намерениями, наконец спрыгнул с комода, выразительно мяукнув, и умчался куда-то в сторону кухни. — Он, наверное, хочет есть, — сказал Луис, повернув голову в сторону двери. — Да, скорее всего. — А нам с тобой стоило бы в душ сходить, пока это все… ну, знаешь, не засохло. — М-м. — Хочешь чего-нибудь? Может, воды? Леон не хотел ничего, кроме того, что у него уже было, так что лишь обнял его сильнее в ответ, вновь вызывая волну приглушенного, но искреннего смеха. — Я понял, я понял, cariño. Никуда от тебя не уйду, — воркующим тоном протянул Луис — а потом, едва заметно посерьезнев, добавил: — И ты тоже больше никуда не… — И замолчал, будто бы не в силах произнести недостающее слово, будто от пяти этих букв, собранных вместе, вся вселенная могла по швам расползтись. Леон почувствовал, как на секунду что-то снова тревожно сжалось в его груди — сжалось и отпустило. — Ладно, — сказал он, рассеянно поглаживая обручальное кольцо на чужом пальце, — ладно. Больше — никогда, клянусь.