Перемирие в Сингапуре

      Это началось не вчера и не на прошлой неделе. Это тлело годами, прожигая исподволь дыры в переговорных, в боксах, в тесном пространстве кокпита, где они оказывались разделенными тысячными долями секунды. Каждая пресс-конференция была партией в шахматы, каждое рукопожатие — перетягиванием каната. И оба знали, что рано или поздно этот канат лопнет.              Себастьян знал этот запах. Моторное масло, дорогой пот и терпкий древесный одеколон, который Марк использовал еще со времен «Уильямса». Сейчас этот запах заполнял тесное пространство гостиничного номера в Сингапуре, смешиваясь с влажным уличным воздухом, врывавшимся через открытое окно. Номер был люксом, но даже его простор казался тесным из-за напряжения, скрутившегося между ними тугой пружиной.              — Ты сказал это намеренно, — голос Марка был низким, без обычной расслабленной насмешки. Он стоял у окна, широкие плечи напряжены, и в отражении стекла Себастьян видел его сжатые челюсти. Австралиец был выше, массивнее, и сейчас в нем чувствовалась опасная, едва сдерживаемая сила. — На пресс-конференции. «Команда делает ставку на того, кто приносит результат». Ты посмотрел на меня, когда это говорил.              Себастьян не торопился с ответом. Он сидел на краю кровати, сняв часы и методично протирая их мягкой тканью. Движения его были точными, почти педантичными, каждый палец знал своё место. Перфекционизм, въевшийся в кровь. Он чувствовал взгляд Марка на своей шее — тяжелый, почти физический, но не поднимал глаз.              — Это была констатация факта, — наконец произнес он, не повышая голоса. — Не моя вина, что тебя это задевает.              Марк резко развернулся. В полумраке номера его глаза казались почти черными, а скулы выделялись жесткой линией. Он сделал шаг вперед, и пол под его ногами, казалось, дрогнул.              — Констатация факта? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ты манипулируешь каждым словом, выходя к журналистам. Делаешь вид, что борешься с «соперником», хотя мы сидим в одной боксовой яме. Ты хочешь, чтобы я злился. Тебе нужно, чтобы я злился, чтобы я ошибался.              — И что? — Себастьян отложил часы на тумбочку, поставив их с идеальной ровностью. Наконец-то он поднял взгляд, и в этом взгляде не было и тени той мягкости, которую он иногда демонстрировал камерам. Сейчас перед Марком сидел хищник, уверенный в своей силе, но почему-то не желающий наносить решающий удар. Глаза Себастьяна, светлые и холодные, изучали Марка с той же въедливостью, с какой он изучал телеметрию после гонки.              — А что, если я просто хочу, чтобы ты смотрел на меня? — спокойно спросил Себастьян. — Не сквозь призму контрактов, не как на напарника, который портит тебе статистику. А просто смотрел.              Тишина повисла тяжелая, как сингапурская влажность. Марк знал этот прием. Себастьян всегда вел двойную игру — одну на трассе, другую в личном пространстве. Марк считал себя слишком старым и слишком опытным, чтобы вестись на это. Но горло пересохло, а в груди разгоралось знакомое, обжигающее чувство, которое он привык называть злостью. Но была ли это злость?              — Ты псих, — выдохнул Марк, но не сделал шаг назад, когда Себастьян поднялся с кровати.              — Возможно, — согласился немец, сокращая дистанцию. Он был чуть ниже, но энергия, исходившая от него, заставляла пространство сжиматься. Себастьян двигался плавно, текуче, как вода, находящая любую трещину в обороне. — Но это не отменяет вопроса.              Марк вскинул руку, упираясь ладонью в грудь Себастьяна, останавливая его. Жест получился двусмысленным — и отталкивание, и прикосновение. Под его пальцами сердце чемпиона билось ровно, без единого сбоя. Это бесило еще больше. Марк чувствовал тепло тела сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал, как напряглись мышцы под его ладонью, но пульс оставался спокойным. Всегда, блядь, спокойным.              — Ты думаешь, что всё можно просчитать, — прошипел Марк, и его пальцы непроизвольно сжались, вминаясь в ткань. — Траекторию, давление в шинах, мою реакцию. Я не шина, Себастьян. И не твой трофей.              — Я знаю, — ответил Себастьян, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то настоящее, сорвавшее защитную пленку высокомерия. Голос стал ниже, с хрипотцой, которую Марк слышал только в редкие минуты, когда Себастьян срывался на эмоции после гонки. — Ты — единственный, кто не дает мне спать по ночам. Не из-за очков в чемпионате. А потому что я ненавижу, как ты пожимаешь мне руку после гонки, когда я выиграл, а ты сходишь. Ты делаешь вид, что тебе всё равно.              — А тебе нужны мои эмоции? — Марк приблизился сам, сокращая хрупкое пространство между ними до нуля. Ладонь, лежавшая на груди Себастьяна, сжалась в кулак, вцепившись в ткань футболки. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Марк чувствовал дыхание Себастьяна — теплое, чуть учащенное. — Ты хочешь увидеть, как я ломаюсь?              Марк смотрел в эти глаза и чувствовал, как рушатся последние барьеры. Всё, что он копил месяцами — раздражение, восхищение, злость, желание — ударило в голову единой волной. Он не думал. Он просто сделал то, что хотел сделать с момента, когда Себастьян впервые обошел его по внешней траектории на пределе сцепления.              Поцелуй, когда он случился, не был нежным. Марк вжал Себастьяна в стену с глухим стуком, и тот даже не поморщился. Это было продолжением их борьбы — за позицию, за инициативу, за право дышать чужим воздухом. Рот Себастьяна был горячим и податливым, но язык встретил язык Марка с той же агрессией, с какой они атаковали друг друга в первом повороте. Марк вцепился одной рукой в затылок немца, сжав короткие волосы, запрокидывая его голову, чтобы углубить поцелуй, сделать его грубее, влажнее.              Себастьян выгнулся ему навстречу, и его руки скользнули под край поло Марка. Ногти впились в жесткую ткань мышц спины, оставляя длинные красные полосы — метки, которые австралиец почувствует завтра на брифинге, когда будет сидеть в двух креслах от него, чувствуя, как саднит кожа под формой. Себастьян кусал его нижнюю губу, почти до крови, и Марк зарычал от смеси боли и удовольствия.              Марк оторвался от его губ, тяжело дыша, и уставился в глаза. В них, наконец, не было ни просчета, ни тактики. Только ответная, зеркальная ярость и желание, такое же острое, как лезвие.              — Ты хоть понимаешь, — прорычал Марк, расстегивая джинсы Себастьяна рывком, грубо, почти больно, — что я могу сделать с тобой сейчас? Что я представляю каждый раз, когда ты обгоняешь меня по внешней траектории, рискуя вылететь?              Он дернул молнию, затем с силой стянул джинсы вместе с бельем вниз, до колен, открывая бледную кожу, которая так редко видела солнце вне подиума. Себастьян дернулся, но Марк прижал его к стене предплечьем, блокируя любую попытку перехватить инициативу. Нога Марка скользнула между бедер Себастьяна, раздвигая их, и он почувствовал, как тот уже тверд, как напряжен.              Себастьян, прикусив губу до металлического привкуса крови, запрокинул голову, открывая длинную шею. Кадык дернулся, когда он сглотнул.              — Докажи, — бросил он вызов. Голос сел до хриплого шепота, но в нем звучала та же сталь, что и в командах по радио.              Марку не нужно было повторять. Он рывком стянул с себя поло, ткань затрещала, но ему было плевать. Его тело горело, каждый мускул был напряжен, как перед стартовой решеткой. Он навис над Себастьяном, вжимая его в прохладную стену, и их торсы соприкоснулись — горячая, вспотевшая кожа Марка и гладкая, чуть прохладная кожа Себастьяна. Контраст заставил обоих вздрогнуть.              Марк одной рукой держал Себастьяна за бедро, пальцы вминались в мышцы, наверняка оставляя синяки, а другой нащупал в кармане джинсов маленький тюбик — он носил его с собой после Монако, когда впервые поймал себя на мысли, что хочет сделать это. Мысль была идиотской, но интуиция редко подводила его.              Себастьян увидел тюбик, и на его лице на секунду мелькнуло удивление, быстро сменившееся пониманием. Он усмехнулся, даже сейчас пытаясь сохранить контроль.              — Подготовился? — выдохнул он.              — Заткнись, — рыкнул Марк, но в голосе не было настоящей злобы. Он быстро смазал пальцы, и когда холодный гель коснулся чувствительной кожи Себастьяна, тот дернулся, выдохнув сквозь зубы.              Марк действовал жестко, но не безрассудно. Первый палец вошел медленно, и он чувствовал, как Себастьян напрягается, кусая губу, как его пальцы впиваются в плечи Марка. Глаза немца были закрыты, ресницы дрожали.              — Открой глаза, — потребовал Марк, добавляя второй палец. Он растягивал его с настойчивостью, не оставляющей места для протеста. — Я хочу видеть, как ты это принимаешь.              Себастьян открыл глаза. В них стояла влага — то ли от напряжения, то ли от чего-то еще. Зрачки расширились, взгляд был затуманен, но он смотрел прямо на Марка, не отводя глаз, пока тот двигал пальцами, находя нужный угол, ища тот самый центр, который заставил бы его сломаться.              Когда Марк нажал, Себастьян выгнулся, вцепившись ногтями в плечи австралийца, и из его груди вырвался сдавленный, гортанный звук, который Марк никогда от него не слышал. Это было похоже на звук перегруженного мотора — вибрирующий, низкий, полный напряжения. Марк почувствовал, как у него самого перехватывает дыхание от этого звука.              — Давай, — прохрипел Марк, убирая пальцы и нанося гель на себя. Его член был твердым до боли, головка блестела в полумраке, и он приставил его к входу, чувствуя, как мышцы Себастьяна сжимаются в предвкушении. — Смотри на меня.              Себастьян смотрел. Марк вошел одним толчком — глубоко, резко, без подготовки. Себастьян застонал, запрокидывая голову, ударяясь затылком о стену, и Марк замер на секунду, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его сжимают со всех сторон — жарко, туго, идеально.              — Боже, — выдохнул Марк, и это прозвучало почти как молитва. Он прижался лбом к плечу Себастьяна, ощущая его дрожь. — Ты чувствуешь…              — Двигайся, — прервал его Себастьян. Голос сорван, но приказной тон никуда не делся. — Не останавливайся.              Марк подчинился. Он начал двигаться — мощно, глубоко, вбиваясь в него с каждым толчком. Стена ходила ходуном, гипсокартон жалобно скрипел, но Марку было плевать. Он держал Себастьяна за бедра, приподнимая его, чтобы войти под нужным углом, и с каждым движением срывал с губ немца всё более громкие, несдержанные звуки.              Себастьян обвил ногами талию Марка, скрестив лодыжки за его спиной, и это позволило войти еще глубже. Марк зарычал, чувствуя, как головка упирается в самую глубину, как внутренние мышцы сжимают его в спазме. Руки Себастьяна скользили по его спине, то царапая, то гладя, и он кусал Марка в плечо, чтобы заглушить собственные стоны.              — Не сдерживайся, — прорычал Марк, усиливая темп. Он схватил Себастьяна за подбородок, вынуждая поднять лицо. — Пусть слышат. Пусть знают, что ты не только умеешь красиво стоять на подиуме.              Себастьян взглянул на него из-под полуопущенных век. В этом взгляде смешалось всё — вызов, боль, удовольствие, что-то пугающе близкое к отчаянию. Его лицо, обычно такое сдержанное и идеально сфокусированное, сейчас было открытым, уязвимым, покрытым испариной. Пряди волос прилипли ко лбу.              — Ты… — выдохнул Себастьян, и его голос сорвался на стон, когда Марк попал в нужную точку. — Ты хочешь, чтобы я… кричал твое имя?              — Хочу, чтобы ты забыл, как кого-то зовут, кроме меня, — ответил Марк, ускоряясь до предела. Каждый толчок был резким, глубоким, он вколачивал в Себастьяна всё раздражение за годы подчинения, за доминирование на трассе, за то, что этот парень с идеальной прической был единственным, кто мог заставить его чувствовать себя вторым. Но сейчас, в этом номере, Марк был тем, кто владел ритмом, и это опьяняло.              Себастьян сломался. Он выгнулся дугой, вцепившись в плечи Марка с такой силой, что ногти оставили глубокие полумесяцы. Стон, вырвавшийся из его груди, был долгим, хриплым, полным, без единой попытки сдержаться. Имя Марка прозвучало в его устах как ругательство и как молитва одновременно — низко, гортанно, с немецким акцентом, который вдруг стал очень заметным.              — Марк, — выдохнул Себастьян, и этот звук пробил австралийца насквозь, заставив его ритм сбиться, стать беспорядочным, почти животным.              Марк перехватил его под бедра, отрывая от стены и перенося на кровать. Себастьян рухнул на спину в ворох простыней, и Марк навис сверху, не выходя из него, тут же возобновляя движения. Теперь он мог видеть всё — раскрасневшуюся грудь, твердый член, прижатый к животу и истекающий прозрачной влагой, разметавшиеся по подушке светлые волосы. Себастьян выглядел разрушенным и абсолютно прекрасным.              Марк схватил его запястья, зажимая над головой одной рукой. Другой он провел по животу Себастьяна, чувствуя, как напрягаются мышцы, как дрожит тело под его пальцами. Он замедлил темп, делая движения длинными и глубокими, намеренно растягивая удовольствие.              — Посмотри на себя, — прошептал Марк, наклоняясь к самому уху. — Такой идеальный всегда. А сейчас дрожишь подо мной.              Себастьян зажмурился, пытаясь отвернуться, но Марк сжал его челюсть, заставляя смотреть.              — Нет. Ты хотел правды. Получи её.              Он снова ускорился, отпуская запястья Себастьяна. Те свободно упали на кровать, и Себастьян вцепился в простыни, пальцы побелели от напряжения. Марк чувствовал, как близок — напряжение внизу живота достигло пика, но он хотел, чтобы Себастьян кончил первым, хотел увидеть это.              Он запустил руку между их телами, сжимая член Себастьяна. Тот дернулся, выгнулся, и из груди вырвался сдавленный всхлип. Марк двигал рукой в такт своим толчкам, сжимая ритмично, и чувствовал, как внутренние мышцы Себастьяна начинают сокращаться хаотично, предвещая разрядку.              — Давай, — прорычал Марк ему в губы. — Кончай для меня.              Этого хватило. Себастьян кончил с громким, прерывистым стоном, выгибаясь так сильно, что Марк едва удержался сверху. Сперма горячими толчками покрыла его собственный живот и пальцы Марка. Внутренние мышцы сжали Марка в тугом, пульсирующем спазме, и этого оказалось достаточно, чтобы сбросить и его за край.              Марк кончил секундой позже, сдавленно выругавшись, вжимаясь лицом в изгиб шеи Себастьяна, чувствуя, как его наполняет оргазм — ослепительный, оглушительный, выбивающий воздух из легких. Он толкнулся еще несколько раз, глубже, сильнее, выдыхаясь в последнем спазме, и замер, тяжело дыша.              Они лежали в тишине, тяжело дыша, покрытые испариной и следами борьбы. Кондиционер гонял спертый воздух, но ни один не шевелился. Тела слиплись от пота, смешанного с остатками геля и спермы. Марк все еще был внутри Себастьяна, и чувствовал, как тот медленно расслабляется, мышцы перестают сжиматься.              Первым пришел в себя Марк. Он откатился на спину, уставившись в потолок. Адреналин схлынул, оставляя послевкусие горечи и невысказанных слов. Тело ломило, на спине горели царапины, плечо саднило от укуса. Он повернул голову и посмотрел на Себастьяна — тот лежал с закрытыми глазами, и его грудь поднималась и опускалась всё еще неровно.              — Я не извинюсь, — глухо сказал Марк.              — Я и не прошу, — ответил Себастьян. Его голос сел, звучал непривычно низко, почти незнакомо. Он повернул голову, глядя на профиль Марка, и в его глазах уже возвращалась привычная ясность, но где-то глубоко осталась трещина. — Завтра на трассе я всё равно буду пытаться тебя уничтожить.              Марк хмыкнул, и это был первый звук, похожий на смех за весь вечер.              — Знаю. Иначе это было бы неинтересно.              Он с трудом поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. Прошел в ванную, и через минуту оттуда послышался шум воды. Когда он вернулся, с влажными волосами и с полотенцем на бедрах, Себастьян уже сидел на кровати, надевая часы обратно на запястье. Жест возвращения контроля — знакомый, почти болезненный в своей привычности.              Марк бросил ему чистое полотенце.              — Иди в душ. Ты пахнешь мной.              Себастьян поймал полотенце, и в уголках его губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Он поднялся, пошатнувшись на секунду — мышцы, видимо, затекли, — и Марк машинально протянул руку, чтобы поддержать, но тут же убрал.              — Тебя это раздражает? — спросил Себастьян, имея в виду запах.              Марк не ответил. Он просто отвернулся к окну, скрестив руки на груди, и стал смотреть на огни ночного Сингапура. Но когда Себастьян проходил мимо, его ладонь на мгновение замерла в опасной близости от поясницы австралийца — не касаясь, но так, что можно было почувствовать жар.              Завтра они снова будут врагами. Но сегодня, в духоте Сингапура, война на время объявила перемирие. И когда вода в душе зашумела, Марк позволил себе закрыть глаза и вдохнуть запах, оставшийся на подушке.              Он сказал, что не извинится. Но и врать не стал.