Непредсказуемая точность

Ковальски лежал и пустым взглядом смотрел в потолок. Он давно отложил смартфон как можно дальше, но рука всё равно тянулась посмотреть туда ещё раз. Ну, вдруг Дорис написала "Я ошиблась, Брендон полный придурок, в отличие от Ковальски. Надеюсь, ещё не поздно к нему вернуться!". Впрочем, даже такой олух в распознавании человеческих эмоций, как Ковальски, понимал, что вероятность этого сообщения стремится к минус бесконечности. В глазах уже не представал образ кремового платья, обрамлённого стразами, и дополняющей его белоснежной улыбки Дорис. Не мутило от целующего её двухметрового шкафа, у которого бицепс даже сквозь пиджак было видно. После двухчасовых рыданий, сопровождаемых сначала критикой так называемого мужа Дорис, потом негодованием в сторону самой Дорис, настолько слепой, чтобы не заметить по-настоящему любящего его человека, а в итоге и самобичеванием, уже не оставалось сил на проявление хоть каких-нибудь эмоций. Ковальски даже было плевать, если кто-то из спящих сослуживцев слышал его всхлипы. После настолько тотального поражения в деле всей его жизни мало что имело смысл. Несмотря на истощение, спать не хотелось. Наверное, всему виной тот самый сгусток надежды, теплившийся за грудиной. Ковальски был уверен, что ещё после первого отказа Дорис, когда он полгода плашмя пролежал на койке, вся надежда была уничтожена. Сначала сожжена, потом вытоптана, и напоследок вырвана с куском сердца. Зря Ковальски так думал. И вообще, был хоть в чём-то уверен. Он тихими шагами пробрался на кухню. Есть не хотелось, аппетит ушёл ещё вместе с недоеденным завтраком. А вот жажда после такой истерики была вполне естественным состоянием. Ковальски жадно проглотил стакан холодной воды и глубоко вздохнул. Пора обратно. По пути назад взгляд снова упал на телефон, но не с целью растоптать самолюбие обновлением страницы Дорис. В голове Ковальски словно щёлкнуло пальцами, передёрнув ход мыслей совершенно странным образом. Он нахмурился от своей дурацкой идеи, но, тем не менее, взял телефон, с ним и вернувшись на койку. Уже там Ковальски открыл переписку с одной серой личностью и, не задумываясь, попросил об одолжении.

***

— Подъём, Ковальски! Это и Вас касается! — судя по громкости, Ковальски проснулся позже всех. Он с трудом открыл опухшие от недосыпа и слёз глаза: наверное, эту ночь надлежало провести нормально, чтоб не стало совсем плохо. — Бодрее, живо! Окончательно придя в себя (насколько это было возможно), Ковальски натянул уличную одежду и пошёл с остальными на пробежку. Потом разминка, тренировка, чистка зубов и всё прочее, что могло на время отключить его мысли. Лишь неловкие взгляды Рядового в духе "ты в порядке?" заставляли слегка съёживаться. — Шкипер, можно Вас на минутку? Тот едва заметно кивнул и отошёл от с аппетитом налегающего на рыбное рагу отряда. Нахмурившись, он скрестил руки. — Что случилось, лейтенант? — начал Шкипер, явно намекая на нечто большее, чем просто подзыв в угол. А, может, Ковальски показалось: ровно как ему когда-то казалось, что он нравится Дорис. — Шкипер, мне нужен сегодня отгул, — после того, как бровь командира попозла вверх, Ковальски тихонько добавил. — Пожалуйста. — Знаете, Ковальски... — на лице Шкипера проскользнула тень задумчивости. — Я не буду лезть в Ваши дела, если Вы сами того не хотите и если они не связаны с вражескими операциями. Идите, с одним условием. — Каким? — Доешьте, а, вернее сказать, начните и закончите есть свой завтрак. Сквозь Вас скоро расписание на той стене будет видно. Такие дохлые бойцы мне не нужны, у Вас и так подготовка худшая в команде. — Будет сделано, — без особого энтузиазма ответил Ковальски и поплёлся к столу. Звучало неприятно, но, услышь это Рядовой, он бы точно сказал, что их командир просто беспокоится о состоянии бойца. Тот и сам знал, что от стресса превращается в глиста. Неудивительно, что Дорис предпочла Брендона... Проглотив стоящие поперёк горла куски еды и закинув в себя щедрую порцию кофе, Ковальски принялся собираться на встречу. Отчего-то сегодня он был более внимателен к своей внешности, чем прежде: уложил обычно слегка растрёпанные волосы гелем, замазал консилером глубокие синяки под глазами (и не такое было в арсенале учёного), надел атласную чёрную рубашку на выход. Наконец, брызнул на шею пару капель Молекулы 01. Наверное, ему просто хотелось почувствовать себя нормальным мужчиной, а не тем, во что он превратился в последнее время.

***

Как и ожидалось, место назначения было с явным налётом мистики. Узорные обои глубокого фиолетового цвета создавали ощущение замкнутого, почти камерного пространства. Несколько ламп под полупрозрачными абажурами давали мягкий свет, из-за которого границы предметов слегка размывались. На стеклянном столе лежали журналы по нумерологии, астрологии и прочей дребедени. Они были отсортированы по номерам и тематике в несколько стопок, чередуясь с другими разложенными предметами. В целом, зал ожидания производил впечатление не столько таинственного, сколько тщательно выстроенного образа того, что и ожидали увидеть её клиенты. Ковальски ни на йоту не сомневался, что попал именно туда. В подтверждение он увидел визитку с курсивной надписью "Римма Блюхен", которую на всякий случай положил в карман. — Можешь проходить, — подозвала она. Ковальски руками отодвинул звеняще-стучащую занавеску из бус и не был удивлён увиденному. Ещё меньшего размера кабинет, создающий ощущение полного уединения с гадалкой. Свечи и амулеты с причудными рунами на полках, значения которых он не знал и знать не хотел. А на столе, по завету низкосортных сериалов об экстрасенсах, полупрозрачный "магический" шар. Чему Ковальски удивился, так это Блюхен. Точнее, бурной реакции, которую та на него произвела. Во всех этих цыганских побрякушках женщина смотрелась крайне органично. Массивные серьги и чёрные локоны обрамляли её нежное лицо, характера которому придавал нос с горбинкой. С покатых плеч свисала накидка, под которой пряталось синее многослойное платье. Ниже шла единственная часть тела, не занятая украшениями и тканью: она и заставила Ковальски задержать на ней взгляд больше, чем на всей блестящей бижутерии вместе взятой. Римма определённо знала свои преимущества, и речь не о тех полушариях, что в голове... — Сколько лет, сколько зим, Ковальски, — Блюхен отставила протёртый шар в сторону. — Технически, одна зима и одно лето, прошло чуть больше года. — Фигура речи, дорогой недогений, — заметила Римма беззлобно, скорее даже игриво? Она поправила очки с чёрной оправой и ещё более пристально вгляделась в Ковальски. Тот почувствовал себя достаточно комфортно для того, чтобы закинуть ногу за ногу. — Римм, тебе правда нравится этим заниматься? Ты же слишком умна для всей этой гадательной истории. — Людишкам всегда было проще поверить в чью-то "волю свыше", чем признать силу логики и психологического анализа, — усмехнулась Блюхен. — Впрочем, в выигрыше остаюсь я, ведь получаю в разы больше хорошего психолога. Но ты ведь не обо мне пришёл поговорить, верно? — Ну... — Дорис вышла замуж и ты убиваешься по ней, — слегка нахмурившись, выпалила Римма. — Откуда ты знаешь? — Ковальски, в девяноста процентах случаев ко мне приходят по делам сердечным. А профиль этой дурынды всегда был открыт на всеобщее обозрение. — Я бы попросил... — хотел было заступиться он за Дорис, но почему-то остановился. — Как думаешь, это надолго? Уже который раз Римма усмехнулась, как будто дразня Ковальски. — Ты же умный парень, вспомни теорию вероятности. В скольких случаях твоя Дорис оставалась в отношениях дольше, чем месяц? — Это другое, — Ковальски угнетённо скрестил руки. — Она вышла замуж! Кольцо, брак. — Если не залетит, даю им два месяца. Если залетит, максимум год. — Слушай, да ты..! — Ковальски резко встал и посмотрел на "гадалку" сверху вниз. Ох, не самый удачный ракурс. — Что я? — в ответ Римма также подалась вперёд. — Пытаюсь вправить тебе мозги или называю вещи своими именами? Эта дура не дала тебе ничего, кроме головной боли и иллюзии симпатии. Даже если у вас рано или поздно что-то получится, она выбросит тебя за борт точно так же, как и семь своих бывших. Римма одним движением вышла из-за стола и столь же резко схватила Ковальски за воротник: — Ковальски-и, одумайся, она птица не твоего полёта. Пальцы сильнее сжали воротник, притягивая ещё ближе, будто проверяя, где у Ковальски предел. Он чувствовал на себе горячее дыхание и древесно-терпкий аромат её парфюма, ему становилось душно. — Где же твоя хвалёная логика и рассудительность, дорогой? — слегка ослабив хватку, но всё с той же настойчивостью в голосе продолжила Римма. — Или тебе нравится вести себя... иррационально? Не было сомнений, Римма намекала на их незаконченную в прошлом игру. Только теперь вёл не Ковальски, без сомнения, эта женщина взяла над ним полный контроль. Дыша всё чаще, он, наконец, ответил: — Возможно, ты права, Дорис мне ничего не дала. А что дашь ты? Вызов — прямой и бесповоротный. Римма не дожидалась уточнений и потянулась к молнии на джинсах Ковальски, даже со своими нарощенными ногтями расстегнув её в мгновение. Ещё быстрее она управилась с пуговицей и без колебаний взялась за ткань боксеров. — Я дам тебе гораздо больше, чем она, уж поверь мне. — Умоляю, продолжай... — позабыв о снобистской гордости, просил Ковальски. Римма снова дразняще усмехнулась – медленно, с явным удовольствием от того, как легко он сдаёт позиции. Она повалила его на стоящий рядом диван и стянула ненужную ткань, с явным намёком его кладя руку на свои плечи. — Нет, твоя очередь поработать. Ковальски вдруг почувствовал себя девственником. Конечно, это было не сильно далеко от правды, но он не думал, что настолько безопытен. Подобно школьнику, он подрагивающими руками сбросил накидку и прикоснулся к её нежным плечам. Столь же аккуратно, словно перед ним находилось самое хрупкое произведение искусства в мире, а не женщина едва ли не сильнее его, Ковальски стянул тонкие бретели бархатного платья и сглотнул. Наконец, он в полной мере лицезрел её невероятный бюст, напоминающий своей пышностью и мягкостью тот хлопковый десерт из Японии. Уже с гораздо большим рвением, но без капли грубой силы, Ковальски стянул с Риммы оставшиеся кружева. Безо всякого стыда он стал на колени и начал расцеловывать каждый сантиметр её безупречного тела, поднимаясь от пышных икр до самой макушки. Римма довольно мурлыкала, пока Ковальски не дошёл до уровня её глаз. На контрасте, она бесцеремонно схватила его голову и притянула к себе в страстный, дерзкий поцелуй. Она буквально пожирала его губы, покусывая их и играя ловким языком. Наконец, она отпустила обомлевшего Ковальски и ладонью направила его вниз, не оставляя места для раздумий. Он послушно начал действовать, сначала немного неуверенно, будто всё ещё пытался удержать остатки контроля. Но Римма не давала шанса вернуться в привычное состояние. Ковальски ускорялся, восхищённо исследовал языком каждую зону вокруг. Нежная рука с противоположно жёсткими кольцами скользила по его волосам, слегка направляя, как будто Ковальски для неё был чем-то вроде сложного механизма, который она настраивала под себя. Впрочем, и Римма всё реже отдавала отчёт своим действиям. Её дыхание становилось чаще, звуки удовлетворения – громче и выразительнее. Ковальски на время перехватил бразды правления и стал дирижёром, направляющим инструмент ровно так, как того требовала ситуация, безо всяких предварительных расчётов и заготовок. Наконец, аччелерандро подошло к концу и Ковальски, будто Штраусс в "Марше Радецкого", помог Римме достичь кульминации. Взрыв. Вот и всё. Музыка внезапно оборвалась, оставив после себя гулкую тишину под постепенно восстанавливающееся дыхание. И в этой тишине стало ясно: ещё не финал сцены. Это была лишь пауза перед следующим актом, где дирижёром станет уже Римма. — Совсем неплохо. Римма одобрительно погладила слегка опешившего Ковальски и первой сделала шаг – почти ленивый, как будто она просто вернулась в собственную стихию. Положения сменились, но игра осталась прежней: Римма приложила палец к его губам, дав понять, что она прекрасно понимает его желания. Вероятно, лучше, чем он сам. Со всей страстью она взяла ситуацию в свои руки и, забыв все прошлые обиды и недосказанности, приложила максимум стараний, чтобы довести Ковальски до блаженства. Идеальный ритм: быстрее, медленнее, плавнее и резче, когда нужно. Ковальски мог лишь восхищаться и получать удовольствие, отмечая с высоты положения плавность изгибов Риммы. Эта женщина вряд ли сидела на новомодных диетах, но ей они были нисколько не нужны. Лучше пусть как-нибудь посидит на кое-чём другом. Ковальски раскраснелся, и даже не от смущения. Римма заботливо расстегнула рубашку, чтобы он мог дышать полной грудью. — С твоей стороны было бы логичнее выбрать одежду с меньшим количеством пуговиц, но, чёрт, тебе она чертовски идёт. Если умнейшая Римма позволила себе тавтологию, вожделение застелило разум не только ему, – подумал Ковальски. И это было последнее, о чём он подумал. Сердце билось немеренно быстро, Ковальски жадно хватал воздух и диван, впиваясь в него со всей силой. Римма знала. Конечно же, знала. Она позволила моменту дозреть, как будто специально удерживая бедного Ковальски на грани, давая ему сделать глубокий вдох перед последним шагом. — Сейчас... сейчас! — констатировал очевидный факт Ковальски. Наконец, он открыл неизвестно в какой момент закрытые глаза и посмотрел на прекрасную Римму. Она ему улыбнулась, в этот раз совсем без издёвки, подала влажные салфетки и присела рядом. Мысли снова вернулись, всего две: первая – насколько же это было охренительно великолепно, и вторая – сколько же усталости накопилось в Ковальски за эти дни. Он наспех накинул рубашку и надел боксеры, после чего прилёг на плечо тоже одевшейся Риммы. Оно казалось более мягким, чем подушки у них в отряде. — Когда у тебя следующий посетитель? — безжизненно спросил он. — Мой ты наивный. Говорила же, я могу предугадать всё, записи со вчерашнего дня отменены, — Римма подмигнула, чего Ковальски уже наверняка не видел, и помогла ему комфортно лечь на диван. — Отдыхай, сколько нужно. Женщина уже развернулась и направилась в другую комнату, как вдруг Ковальски её тихо позвал: — Римма. — Что? — Ты лучше, чем Дорис, — в подтверждение он блаженно улыбнулся. — Я знаю, — с той же улыбкой ответила ему Римма и скрылась. Впервые за долгое время Ковальски спал крепко и спокойно.