Сошедшие. История любви

      Люнетт сидела у узкого окна своей спальни, кутаясь в тяжёлую шерстяную накидку. Снаружи выл ветер, а в душе было ещё холоднее. Её взгляд замер на голых ветвях старого дуба, росшего прямо под стеной поместья. Вдруг ветки затрещали, послышалось тяжёлое сопение, и над подоконником показалась макушка с иссиня-черными волосами.       Это был Соларио.       Весь в пыли, с поцарапанными ладонями, но с той самой дерзкой улыбкой, от которой у Люнетт замирало сердце. Она тут же вскочила, и на её лице впервые за день просияла радость.       — Соларио! С ума сошёл, ты же разобьёшься! — прошептала она, помогая ему ухватиться за выступ.       Юноша перемахнул через подоконник и, тяжело дыша, посмотрел на неё своими светлыми серыми глазами.       — Отчего же госпожа моя так грустит? — спросил он, переводя дух. — Я видел твою тень в окне, и сердце моё почуяло недоброе.       Люнетт поникла, её пальцы судорожно сжали край подоконника.       — Отец готовит луки для большой охоты, — тихо ответила она. — Ты же знаешь, что это значит. Как только он вернётся с добычей, то сразу же начнёт искать мне мужа. Кого-то, чьё золото перевесит моё приданное… Скоро меня выдадут за барона или богатого рыцаря, и я навсегда покину этот дом.       Соларио на мгновение нахмурился, но тут же попытался подбодрить её, хотя в голосе его слышалась горечь.       — Радуйся же! Будешь жить в счастье, в окружении слуг и почестей, как и подобает твоей красоте, — сказал он, отводя взгляд.       Люнетт резко повернулась к нему, и в её фиолетовых глазах сверкнули слёзы гнева и любви.       — Нет счастья там, где нет тебя! — воскликнула она, забыв об осторожности. — Что мне их замки и их золото, если по утрам я не буду слышать звонкий смех твой, а по вечерам не буду ждать у этого окна?       Соларио замер, поражённый её словами. Тем временем Люнетт уже подошла к нему вплотную, и в тусклом свете масляной лампы её фиолетовые глаза казались почти чёрными от охватившего её отчаяния. Схватила его за грубую ткань туники, словно пытаясь удержать ускользающее будущее.       — Пусть хоть амортенцию выпить заставят, всё равно не полюблю другого!.. — её голос дрожал, но в нём звенела клятва. — Магия может затуманить разум, но она не зажжёт огонь там, где пепел… Мне мил лишь ты, Соларио, и никакое зелье, никакая воля отца этого не изменит!       Соларио тяжело вздохнул. Его сердце рвалось к ней, но рассудок, привыкший к суровой правде жизни их времени, твердил о невозможном. Он осторожно, почти благоговейно, взял её лицо в свои ладони. Его пальцы, огрубевшие от раскалённого железа и тяжёлого молота, касались её кожи с невероятной нежностью.       — Опомнись, Люнетт, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в душу своими светлыми глазами. — Я лишь кузнец. Моё богатство — это уголь да наковальня. В жилах моих не течёт благородная кровь, за мной не стоят корабли и земли. Негоже дочери купца так убиваться по простому мастеру. Твой отец никогда не отдаст тебя за такого, вроде меня.       Люнетт отшатнулась, словно его слова ударили её сильнее, чем молот бьёт по наковальне. Она посмотрела на меч, висевший у него на поясе — простое, надежное оружие, которое он выковал сам.       — Значит, таков твой ответ? Ты прикрываешься моим статусом? — её голос сорвался на крик. — Тогда отдай мне свой меч, Соларио! Я вонзу его в своё сердце прямо здесь, на твоих глазах, коль вместе мы быть не можем. Ибо жизнь без тебя — это лишь долгая смерть в золотой клетке, и я предпочитаю закончить её сейчас, чем мучиться десятилетиями!..       Соларио резко перехватил её ладони, сжимая их, возможно, чуть крепче, чем следовало. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное у наковальни, теперь выражало крайнее смятение.       — Опомнись, любовь моя!.. — воскликнул он, и в его голосе послышался неподдельный испуг. — Не жар ли у тебя, часом, раз такие речи ведешь? Меч — это орудие защиты, а не то, чем губят невинную душу ради минутной боли!       Люнетт, чей пыл внезапно угас, сменившись бессилием, поникла. Весь её протест вылился в тихие слезы. Она подалась вперед и уткнулась лбом в его крепкое плечо.       — Прости... не со зла я, Соларио… — прошептала она, и плечи её мелко задрожали. — Просто скорбь эта... она нутро мне выжигает. Не могу больше слушать отцовских речей о женихах!..       Соларио на мгновение замер, а затем осторожно обнял её, прижимая к себе так бережно, словно та была сделана из тончайшего стекла, которое он боялся повредить своими грубыми руками. Чувствовал, как её слезы пропитывают ткань.       — Послушай меня, Маленькая Луна, — он приподнял её подбородок, заставляя снова встретиться взглядами. — Скорбь — плохой советчик, она туманит взор. Но я клянусь тебе всем, что мне дорого: мы найдем выход. Пусть весь мир твердит о сословиях и золоте, но наши сердца будут вместе. Я что-нибудь придумаю, Люнетт. Даже если мне придется выковать само чудо…       Люнетт приподнялась на цыпочки и коснулась его небритой щеки мимолетным, почти невесомым поцелуем. В этом жесте было столько чистоты и им кренеомтр, что Соларио на мгновение забыл, как дышать.       — Раз уж дело касается нас двоих, — прошептала она, утирая слезы рукавом своего дорогого платья, — то и план мы должны придумать вместе.       Они сели прямо на холодный пол у окна, скрытые тенями тяжелых портьер. Время бежало, и они принялись перебирать один вариант безумнее другого.       — Давай просто сбежим! — горячо предложила Люнетт. — Уедем на север, к границам земель Лох-Нэсс!.. Там никто не знает, чья я дочь. Ты будешь ковать подковы, а я... я научусь печь хлеб!       — Милая моя, — Соларио грустно улыбнулся, погладив её по руке. — Леса полны разбойников, а зимы там лютые. Я не допущу, чтобы ты спала на сырой земле и голодала. Твой отец пошлет погоню, и нас найдут прежде, чем мы пересечем реку.       — М-м-м, а если я скажу отцу, что дала обет и ухожу в монастырь простецов?.. — прищурилась Люнетт. — Он испугается потерять меня навсегда, и тогда...       — И тогда он закроет тебя за монастырскими стенами под замок, — отрезал кузнец. — И я буду видеть лишь камни башни, а не твой лик. Нет, этот путь ведет в тупик. Может он объявит состязание? — предложил Соларио, и в его глазах блеснул азарт. — Кто выкует самый крепкий щит или самый острый меч...       — О нет, — вздохнула Люнетт. — Тогда приедут лучшие мастера со всей округи, и отец выберет того, кто богаче, а не того, кто искуснее.       Они замолчали, глядя на серебристый свет луны, проникающий в узкое окно. И тут Соларио, вспомнив, как Люнетт жаловалась на отцовское золото, заговор:       — Твой отец любит тебя, Люнетт. Но он купец, он привык измерять мир золотом. Что, если я приду к нему не как проситель, а как мастер, совершивший чудо?.. Я выкую для тебя тиару. Не из золота, а из лунного серебра, и вставлю в неё камни, что точь-в-точь как твои глаза!.. Когда он увидит, как ты расцветаешь, надев её, он поймет...       — Он поймет, что никакое золото не вернет мне улыбку, которую вернул ты!.. — подхватила Люнетт, и её лицо озарилось надеждой. — Отец суров, это правда, но он отдаст всё, лишь бы я снова стала его счастливой дочерью. Даже если для этого ему придется отдать мою руку простому кузнецу…       Соларио кивнул, чувствуя, как внутри него закипает решимость. План был дерзким, почти невозможным для человека его сословия, но иного пути у них не было.       — Иди, — прошептала Люнетт, слыша шаги в коридоре. — Куй за двоих, Соларио!.. А я буду смиренно ждать.

***

      Прошло пять долгих дней, в течение которых молот в кузнице Соларио не умолкал ни на час. Люнетт же, изображая из себя великую мученицу, не смела покидать свои покои, дабы отец заволновался. Дерево под окном Люнетт снова затрещало, и в проёме показалось лицо юноши — осунувшееся, со следами копоти на скулах, но с глазами, светящимися торжеством.       Он не стал запрыгивать внутрь, а лишь присел на подоконник, тяжело переводя дух. Из-под туники он достал сверток из грубой кожи и протянул его Люнетт.       — Пять ночей я трудился над ней… — хрипло произнес он. — Руки мои устали, но сердце пело, вспоминая твой лик. Взгляни, Люнетт.       Она дрожащими пальцами развернула кожу. В полумраке спальни серебро вспыхнуло мягким, призрачным светом. Тиара была так тонка и искусна, что казалось, будто она сплетена из застывшего инея. Аметисты, вставленные в оправу, поймали слабый свет свечи и отозвались глубоким фиолетовым мерцанием — точь-в-точь как глаза самой девушки.       — О-о... — выдохнула Люнетт, и на её губах расцвела та самая улыбка, ради которой Соларио готов был свернуть горы. — Соларио, это не просто украшение...       Она осторожно подняла тиару над головой, и металл холодом коснулся её кожи.       — Посмотри! — воскликнула она, подбегая к зеркалу из полированной меди. — Она как сама Луна, спустившаяся с небес, чтобы увенчать простую смертную. В этом серебре нет той тяжести и жадности, что в золоте моего отца. В нём — твоя душа, твой труд... Твоя любовь!..       Она повернулась к нему, и в этот миг тиара на её челе сияла так величественно, что кузнец невольно склонил голову.       — Теперь я знаю, — твердо сказала Люнетт. — С этим даром я выйду к отцу. Иди, Соларио. Отдыхай. Скоро нам предстоит самый главный бой в нашей жизни.       Но Соларио не шелохнулся. Спрыгнул с подоконника внутрь комнаты, и тяжелые сапоги глухо стукнули по каменным плитам. Лицо его, измазанное сажей и бледное от бессонных ночей, выражало непоколебимую решимость.       — Нет, Люнетт, — отрезал он, перехватывая её руку. — Я не оставлю тебя одну перед гневом купца. Негоже мастеру прятаться за спиной той, ради кого он заносил молот. Раз уж я выковал этот венец, я сам отвечу за свою дерзость.       Люнетт взглянула на него с тревогой, но в глазах её вспыхнула гордость. Она поправила тиару, которая сияла на её челе, точно магический нимб, и крепко сжала пальцы Соларио.       — Тогда идем, — прошептала она.       Они шли по темным коридорам поместья, мимо заснувших слуг и гобеленов, повествующих о былых битвах. Соларио, простой кузнец в помятой тунике, шел плечом к плечу с дочерью хозяина, и в его осанке было больше достоинства, чем у иного рыцаря.       В главном зале, у догорающего камина, сидел отец Люнетт. Перед ним на столе лежали карты торговых путей и тяжелые кошели с монетами. Услышав шаги, он поднял голову, и брови его сурово сдвинулись.       — Люнетт? В такой час? И... кузнец? — его голос прозвучал подобно рокоту надвигающейся грозы. — Что это значит? И что за безделушка у тебя на голове, дочь моя? Где твои золотые цепи?       Люнетт сделала шаг вперед, не выпуская руки Соларио.       — Это не безделушка, отец, — голос её был чист и звонок, как серебро на её челе. — Это дар любви, который стоит дороже всех твоих караванов. Пять дней и ночей этот человек не знал сна, чтобы вернуть мне радость, которую не смогли купить твои богатства.       Купец долго молчал, вглядываясь в лицо дочери. Он видел её с рождения: капризным ребёнком, прекрасной девой, а в последние годы — тенью самой себя, увядающей в золотых чертогах. Но сейчас перед ним стояла женщина, чей взор лучился силой, которую не купишь ни на одном рынке Востока.       Люнетт сделала ещё шаг, и свет камина заиграл на гранях аметистов, отбрасывая фиолетовые блики.       — Посмотри на меня, отец! — воскликнула она, и в её голосе зазвучала торжествующая нота. — Ты осыпал меня жемчугом, но я задыхалась!.. Ты сулил мне горы золота, но сердце моё оставалось холодным, как лед в январе. Лишь он... лишь этот простой мастер сумел своим трудом и верностью разогнать мою скорбь. Этот венец — не просто металл, это его душа и сердце, вверенные мне. Отец, это лучший дар за всю мою жизнь!..       Соларио почувствовал, как рука Люнетт в его ладони слегка дрожит, и он сжал её крепче, подавая знак, что он рядом. Купец перевёл тяжёлый взгляд на кузнеца.       — Ты, мастер Соларио... — медленно произнёс старик, — выковал это за пять ночей? Без золота? Из простого серебра и камней, что дешевле алмазов?       — Вес камня не важен, господин, — твёрдо ответил Соларио. — Важно лишь то, что я ковал эту тиару не для твоей казны, а для её глаз.       Люнетт опустилась на колено, увлекая Соларио за собой.       — Отец, молю тебя, — её голос сорвался на шёпот, полный надежды. — Не ищи мне мужа среди знатных и богатых. Дай добро на нашу женитьбу! Благослови тот огонь, что согрел мою душу, и те руки, что создали это чудо. Позволь мне быть счастливой не королевой в чужом замке, а женой того, кто любит меня больше жизни.       В огромном зале воцарилась тишина. Было слышно только, как трещит полено в очаге. Купец смотрел на тиару, на склонённые головы молодых людей и на то, как крепко они держатся друг за друга. Он вспомнил свою покойную жену и те времена, когда сам был молод и беден, и как её улыбка была для него ценнее первой прибыли.       Наконец, тяжёлая рука купца легла на плечо дочери, а затем — на плечо кузнеца.       — Встаньте, — негромко сказал он, и в его голосе впервые за вечер послышалась теплота. — Видит Мерлин, я копил богатства, чтобы защитить тебя от бед, Люнетт. Но если этот юноша сумел выковать ключ к твоему сердцу из серебра и аметистов... значит, он богаче меня. Будь по-вашему. Женитесь, и пусть ваша любовь будет крепче дамасской стали.       Люнетт вскрикнула от радости и бросилась на шею отцу, а Соларио, выдохнув, наконец улыбнулся — открыто и светло, зная, что отныне его Маленькая Луна всегда будет сиять только для него.       Много у них хорошего впереди. И истинное предназначение свое они сумеют узнать, и род продолжить, и побыть рядом успеют…       Всё у Соларио и его милой Люнетт будет хорошо.       Ибо Серебряная мать позаботится о них.       Да не прервется же круг!..