Анатомия горя

‎За окном завывала вьюга. Своими ветряными массами она поднимала колючий серебристый снег в воздух, направляла его в устало гребуших ногами в глубоких сугробах путников с огромными, громоздкими рюкзаками на плечах, отчего те жмурились, бранились что есть мочи, а после успокаивалась, всё ещё легонько подгоняя снежинки по сугробам. Одинокий парень сидел за столом, нервно теребя локоны своих длинных тёмных, почти что чёрных волос. Прямо перед ним на отшибе лежала потрёпанная временем книжка, на страницах которой была какая-то писанина и небрежно зачёркнутые фразы. Да, он был писателем: ещё с ранних лет идея написания красивых стихов, занимательных рассказов и трогающих сердце трагедий казалась ему невероятно привлекательной. Но сегодня вдохновение не посещало его, застряло где-то в закупоренных артериях сознания, оставив после себя лишь звенящую, давящую пустоту. Оно, словно маленький тёплый огонёк в печи, предательски потухло, оставив вслед за собой ничего. Слова… О, слова, которые раньше текли самотеком, послушные и гибкие, как нагретый воск, теперь рассыпались сухим песком. Мартин в отчаянии ловил рифмы в замутнённых водах воображения, но они ускользали, как проворные пескари в мутной речной воде, оставляя лишь ощущение холодной ряби. Вместо строф в голове навязчиво, с гипнотической чёткостью, вертелся один и тот же образ: тёмные, неживые глаза, которые на искристом солнечном свету внезапно оживали, изнутри зияя бардовым цветом, как дорогое красное вино, милые синячки под ними — последствия от любви ночью поразмышлять о чём-то своём перед сном, из-за чего тот отправлялся на второй план. И белое платье. Да, её любимое платье, которое она надела в день их первой встречи. ‎ ‎Внезапно дверь открылась в паре с характерным для застоявшихся дверных петель скрипом и неожиданным басистым кряхтеньем. Это был Матео Гарсия — мужчина, возрастом слегка превысивший отметку в сорок лет, испанского происхождения и начальник Мартина. В его жилистой руке была жестяная кружка с кипячёной водой, чей пар красивыми завитками стремился к потолку, но почти сразу угасал в воздухе. Он сурово посмотрел на Уилсона, отчего тот немного ссутулился в тревоге, боясь, не натворил ли он чего, а затем сел за стол прямо напротив парня. Его злобный взгляд, который, казалось, мог бы испепелить любого, кто только попался бы под взор его зорких глаз. ‎ ‎— Чё горюешь, Мартин? — внезапно заговорил Гарсия, отпив кипяток с кружки с неприятным хлюпаньем и поставив со звонким стуком жестянку на деревянную столешницу. ‎ ‎Парень, будучи готовым к выговору за какую-либо оплошность, вздёрнул брови от удивления, но почти сразу же постарался не проявлять какие-либо эмоции: начальник был действительно строгим. Его серые глаза снова устремились к книге, на которой несколько мгновений назад перечеркнул буквально все слова, написанные ранее. Если разговор касался работы, то люди по обыкновению обращались друг к другу по прозвищу или фамилии-имени. В этот же раз обращение содержало лишь имя. Это был обыкновенный бытовой разговор, а значит, можно выговориться, да? ‎ ‎— Двадцать четвёртое июля, — тихо произнес парень, взяв в руки ручку и начав её ловко вертеть в пальцах, от чего та начала немного раздражающе бренькать. Он поднял свои серые очи, что в темноте казались призрачными, в ожидании ответа от мужчины. ‎ ‎— Двадцать четвёртое июля? — не понял тот и повернулся назад. Там был календарь, сделанный второпях от руки. В потерявшей свой цвет, бывшим когда-то ярко-красным, рамочке было число «двадцать четыре». Испанец повернулся обратно и сделал еще один глоток из посудины. — Да, сегодняшнее число. Что-то не так? ‎ ‎— Двадцать четвёртое июля — это день рождения одной моей... Знакомой. ‎ ‎— Ты хоть поздравил её? ‎ ‎— Если бы я мог. С нашей последней встречи прошло... — на небольшое мгновение задумался тот, с грустью вспоминая последние мгновения, касающиеся Её. — Прошло две тысячи сто тридцать семь дней. Судьба оказалась слишком жестока к нам. ‎ ‎— А-а, вот оно что, — кажется, «Зоркий» — его псевдоним, с которым к мужчине чаще всего обращались — понял, в чём дело, и, встав со своего раскладного стула, подошёл к Мартину.  Испанец похлопал паренька по плечу и сказал внезапные слова поддержки. — Понимаю твоё горе. Старайся не зацикливаться на этом и живи настоящим, а не прошлым, ладно? Успеешь ты ещё найти ту самую, у нас вон сколько рукастых девчонок есть! И многие из них, кстати, на тебя глаз положили. Нравишься ты им. ‎ ‎С этими словами Зоркий направился к выходу, прихватив с собой кружку. Слова утешения вместо размышлений о чём-то хорошем лишь усугубили ситуацию, оставив после себя неприятное послевкусие. «Нет, никого лучше Неё я в жизни не найду», — подумал Уилсон. ‎ ‎*** ‎ ‎В последнее время пробуждение давалось тяжко, со своими особенностями и причудами, заставляющими хорошенько задуматься: ты просыпаешься с дрожью во всем теле, покрытым холодным потом, и с чувством отсутствия воздуха в лёгких. Сердце пропускает два-три удара, прежде чем тело снова обретает дар дыхания. Твои усталые глаза смотрят в потолок с недоумением, а в голове проносится отчаянный поток мыслей, подобных «А точно ли это было сном?», и смутных воспоминаний о происходящем в отдалённом кошмаре. Это всё происходило далеко не в первый раз, но каждый раз, как в первый — после страшного сна окружающие человека предметы казались какими-то не такими, слишком чужими и безжизненными. Чувство тревоги постепенно сходило на нет, но сердце продолжало ходить ходуном. Ты садишься на край кровати, отчего та жалобно скрипит и прогибается, зажигаешь свечу, чей свет, тусклый и увядающий, лениво расстилался по мебели и хламу в заунывном помещении, и поддаешься новой нахлынувшей волне грустных раздумий, теребя край жестяной крышки, на которой был источник света, тающий на глазах: «Опять я боюсь сна». ‎ ‎ ‎ ‎В данный момент решение пойти умыться казалось более-менее рациональным или даже правильным, и ты направляешься в ванную. Холодный кафель, серая плитка на стенах с конденсатом, изредка мигающая лампочка, чей недолгий век подходил к ужасающему концу, и капающая из крана вода создавали свою заунылую атмосферу бедности. В грязном и немного запотевшем зеркале, находящемся над раковиной, было смутное отражение чего-то подобного человеку. Кожа совсем белёхонькая, под тёмными, смолянистыми глазами залегли небольшие синячки, причинами которого стали плохой сон, постоянная усталость и желание спать сутки напролёт, погружаясь в совсем иной мир, полный счастьем — мир грёз, а на голове красовалось гнездо, сплетённое из русых, с небольшим рыжеватым, как старый коньяк в толстом стекле, отливом волос. На щеках зияли редкие бледные веснушки. Одежда была скомкана всмятку, будто сразу стирки, на оголённом плече виднелась бретелька от лифчика. ‎ ‎ ‎ ‎Таковой являлась ты. Таковой являлась Линн. Она была тем, кто постоянно думает о чём-то своём, игнорируя происходящие вокруг вещи, грустила по любому поводу и старалась умалчивать о своих обидах, как бы больно ни кололо в сердце. Но несмотря на пожизненную меланхолию и заедливый пессимизм, девушка стремилась к искусству, находя его своим утешением: ей нравилось писать пейзажи, какими бы они ни были мрачными, неживыми и не дышащими, а с ранних лет она умела играть на фортепиано, хоть оно и было в какой-то мере расстроенным, но не знала всей нотной грамматики, из-за чего впоследствии все попытки сочинить что-то своё увенчались проигрышем, не имеющим право на вторую жизнь. Линси не любила говорить много, ведь она могла поддерживать общение, заинтригованно и углублённо вслушиваясь в потешные истории, удивительные сказания об охоте или рыбалке или в обычные рассказы о деревенском быте. Несмотря на её малую рассеянность, нелюбовь к физическому труду и отстранённость, многие любили её. ‎ ‎ ‎ ‎В животе поселились умирающие киты, но желанием спускаться на кухню Питтерс особо не горела, хотя желудок уже сворачивало в трубочку от голода. С носа капала вода, отчетливо пахнувшая хлоркой, наигрывая тем самым какую-то несочетаемую, несуразную мелодию. Кап, кап-кап. Прямо как капель, играющая около «серебряного» озера. Почему это озеро связано именно с серебром? Как зеркало, вода поддавалась воздействию солнечных лучей, словно бы переливаясь серебром, отражала свет. Ночью же, когда луна выглядывала из-за грозных тёмных туч, поверхность водоёма сияла ярче, чем когда-либо. Именно поэтому жители этой захолустной деревеньки дали озеру такое прозвище, частенько отправляясь туда отдохнуть летним утром. ‎ ‎ ‎ ‎— Дерьмо, — самое первое слово в этот день, которое выдавила из себя Линси с натяжкой, казалось не слишком подобающим для августовского утра, когда за окном изливается светом и жаром огненно-золотое солнце, когда небосвод был таким красивым, и когда хотелось лежать в мягкой траве, глядя на него мечтающими глазами и улыбаясь по-глупому. Почему-то это утро не казалось многообещающим, как раньше. ‎ ‎ ‎ ‎Несмотря на свою тревогу, которая, словно злая собака на поводке, привязанном к дереву, металась, кричала в сознании, надо было жить дальше, заниматься своими делами и помогать другим людям вставать с колен. Линн потушила свет в ванной и вышла в коридор. Как только её босая нога коснулась крашенных в коричневый досок, по телу проснёсся некий холодок, оставляющий после себя множество мурашек. Приятно. Все полы в доме были покрыты коврами, за исключением полов в коридорах, где площадь помещения слишком большая для того, чтобы обычный деревенский житель мог расстелить эту пёструю роскошь по всему дому. Поэтому обычно люди ходили у себя дома в резиновых шлепанцах или в тёплых меховых носочках, которые не любили детишки из-за их колкости. Где-то снизу были слышны грохот посудины и иногда прерывающееся радио, переодически озвучивая то утреннюю программу с новостями и песнями, то обыкновенный шум, который так резал уши. ‎ ‎По мере того как Линси спускалась вниз по лестнице, звуки мытья посуды и песня из радио становились более отчётливыми и громкими. После ванной возникало ощущение, будто девушка переместилась между мирами — вот только она была в тёмном помещении, где воздух был влажным и трудно вдыхаемым, а теперь она в абсолютно противоположной комнате — из больших окон струился мягкий солнечный свет, в котором плавно, как в медленном вальсе, летали пылинки, воздух был здесь лёгким, прохладным, приятным, а из приоткрытой форточки доносились хоровые песни маленьких птичек. Рядом с плитой хлопотала мать, параллельно с этим отмывая посуду в проточной воде, младший брат же сидел за большим обеденным столом и воодушевленно потреблял манную кашу с вареньем. ‎ ‎— Доброе утро, милая. Садись за стол, я сейчас принесу тебе поесть, — по-доброму, с какой-то теплотой проговорила матушка и, поставив тарелку сушиться на полотенце на солнышке, подошла к холодильнику. — Как спалось? ‎ ‎— Хорошо, — пробубнила девушка, чувствуя, как краснеют её щёки и кончики ушей, ибо она прекрасно знала, что умение врать — явно не её прирождённый талант. ‎ ‎Мать ничего не ответила. Через две минуты перед Линн уже стояла еда — красиво приготовленная яичница и стакан с травяным чаем из шиповника. Карл, брат Линси, уже всё съел и теперь стоял около выхода из дома, держа в руках игрушечный пластиковый камаз в разноцветной окраске — мальчик уже был готов идти в детский сад. — К нам утром заглядывал Оливер. Хотел, чтобы ты пошла с ним на рыбалку, но ты спала, — прервала неловкую, нервно скребящую острыми когтями по спине тишину мать, протирая стаканы хлопковым полотенцем с вышивкой каких-то пышных цветов. — Ещё сегодня нас не будет дома до вечера: твой отец сейчас на работе, затем мы вместе поедем в город. Карла с садика забирать не надо. Тебе лишь остаётся занести старушке Джонсон её новую шляпку — подарок на её прошедший юбилей. Она у нас в спальне. Помимо головного убора ты найдешь сюрприз и для себя. Линси, стараясь всё запомнить от слова до слова, чувствовала, как начинает кружиться её головушка от такого обширного объёма слов. Лишь упоминание о неком «сюрпризе» привело её в чувство, и девушка закивала в знак согласия, параллельно с этим пережевывая вкусную еду. В скором времени матушка ушла из дома, взяв под руку своего сыночка, и в доме повисла тишина, прерываемая иногда кудахтаньем курочек, которыми владела семья Питтерс. Девушка молча потягивала ароматный чай из стакана, наслаждаясь звуками природы. Ах, о Боже, шелест листьев, чей покой нарушал лёгкий летний ветерок, ах, о Боже, жизнерадостные песни маленьких синичек и воробьëв, ах, о Боже, сладостный запах цветущей над окном сирени... Ах, о Боже, вид из окна на горы, чьи всё ещё снежные верхушки казались синеватыми из-за тумана расстояния. Несомненно, Линси любила это. И в то же время ненавидела. Она встала из-за стола, оставив посуду на столе «на потом», и упорхнула, словно повзрослевшая птица из гнезда, в родительскую комнату за шляпкой и за таким интригующим, взбудораживающим нервы подарком. Через минуту в её руках было платье белого цвета, а губы растянулись в скромной, но счастливой улыбке. Питтерс тут же примерила это «порождение нежности». В зеркале возник совершенно непривычный глазам девушки образ — настоящее воплощение воздушной мечты и небесной невинности. Оно словно снизошло с небес, с иллюстраций старинных сказок, где принцессы носят облака вместо тканей. Материя переливалась голубым, подобно лазури на чистом небосводе, на солнце, напоминая сахарную глазурь или снег при утренней заре, а обилие слоёв, рюшей и кружев придавало юбке невероятный объем, словно тяжёлые лепестки белой розы, готовые вот-вот распуститься на потоке ветра. Взгляд особенно притягивал, завлекал воротник из мягких складок, напоминающих крылья ангела, с едва заметной золотистой пуговичкой в центре. Талия стянута изящным бантом, который подчеркивает всю хрупкость фигуры. По краям юбки, кокетливо прикрывающей колени, струятся аккуратные складки и рюши, в движении превращающие наряд в пушистое суфле. Почему-то, глядя на это платье, ощущался лёгкий морской бриз, а в голове возникал образ влюблённой девушки, нетерпеливо ждущей новостей с моря. Не так давно Линн листала зарубежный журнал с одеждой, восхищаясь нарядами готической лолиты. После этого она, несомненно, тысячу и один раз пробовала сшить платье, ориентируясь на лакированные страницы журнальчика, но каждая попытка увенчалась промахом. В конце концов она бросила эту затею. Но матушка решила сделать подарок дочери. И сшила это небесное боготворение. Девушка со звёздами в глазах смотрела на работу своей матери, множество раз благодаря её в мыслях. Через некоторое время она стояла перед этим же зеркалом, но уже с макияжем: дешёвая тушь, купленная в местном универсальном магазине, была не самого лучшего качества, из-за чего ресницы склеивались в некие пучки, подобая паучьим лапкам. Помимо этого она подстригла кончики своих огненно-русых волос, сделав их «рваными», впоследствии чего девушка могла получить выговор от отца. Но ей было плевать. Она ещё раз улыбнулась своему отражению в зеркале и игриво намотала локон волос на палец. *** Новый головной убор старушки Джонсон был передан новому владельцу вместе с тёплыми поздравлениями. Теперь же девушка лениво шла вдоль шоссе. Погода сегодня была прекрасной: не слишком жаркой, но и не слишком холодной — золотая середина. Несмотря на то, что Линси не особо любила гулять, сегодняшний день стал исключением. Красивые облака, напоминающие пирожные бизе, медленно плыли по чисто-голубому небосводу, как сонные мошки, шепотливый шелест листьев ласкал слух, заставляя задуматься о чём-то хорошем, а пыль, которая поднималась в воздух, когда рядом проезжал автомобиль, приятно щекотала ноги. Где-то вдали пролетал самолёт. В отличие от окна, здесь вид на те же самые горы, на пихтовые леса, окружающие их маленькую деревеньку, и на церквушку, расположенную на краю населённого пункта, был куда обширнее. Линн чувствовала себя героиней какой-то доброй сказки. Но было одно «но». ‎Жизнь всегда казалась довольно скучной. Всё будто шло по обрыдлому, до смерти нудному расписанию: ты просыпаешься, не выспавшись от слова совсем, ты делаешь свои утренние дела, попутно пытаясь прийти в чувства, ты идешь работать на нелюбимой работе, думая о том, как бы по-быстрее слинять домой, ты возвращаешься домой, замученный до ужаса и боли в мышцах, и, наконец, ложишься спать, поддаваясь своим извращённым и давним желаниям, которые колеблются на твоём неокрепшем уме уже который год. И так происходит каждый божий день, из-за чего ты становишься ходячим недоразумением, а твоя душа выгорает до самого тла, жаждя прежде всего сладостной интриги, адреналина, из-за которого так приятно дрожит твоё сердце, и возбуждения от какой-либо лёгкой пакости, сделанной твоему лучшему другу. Но этот мир всегда был жесток, равнодушен по отношению к нашим с тобой хотелкам. Некоторым везло меньше, из-за чего те опускались на самое дно своих тёмных мыслей и рассуждений почти что без шанса выкарабкаться на светлую поверхность. Жизнь, полная по самые края горькими страданиями и сбивающими тебя с правильного пути неудачами, без действительно стоящей цели. Ты просто существовал, жил своей поганой жизнью, потому что так было предначертано ещё с самого начала. Таковой была жизнь Линн. Таковой была наша с тобой жизнь. С ранних лет Питтерс мечтала о переезде в город, ибо жизненная позиция в этом фермерском городке будто бы замерла во времени, пока город рос всё больше и больше. Здесь нельзя было получить качественное образование, здесь отсутствовала профессиональная медицина, впоследствии чего приходилось куда-то уезжать из-за любого повода на болезнь, в конце концов здесь жизнь не набирала обороты, а лишь увядала совсем по-тихому, медленно забирая за собой стариков. Но какое-то необъяснимое чувство не давало покоя, когда Линси думала о городе. Будь то чувство чего-то родного или осознание, что, несмотря на плохое качество жизни в этом месте, у Линн были близкие друзья, с которыми она всегда была готова проводить время, не обращая внимания на любые проблемы. Помимо этого было ещё одно чувство, вовсе не подвергаемое объяснению, но оно было главной преградой, удерживающей девушку здесь. Шоссе, чья линия шла по соседству с сельской местностью, усеянной домиками с обширными территориями для домашнего хозяйства, уходило в даль, которая постепенно зарастала пихтовыми лесами, благодаря которым экономика этой деревни всё ещё не снизошла на нет. Питтерс планировала ещё какое-то время идти вдоль дороги, а затем направиться в тайгу, к Серебряному озеру. Но не тут-то было. Рядом на высокой скорости, что было весьма необычно, когда в этой местности весь транспорт движется медленно, пролетело красное авто, оставив после себя поднявшееся облако пыли, песка и грязи. Ветряной поток сбил с головы девушки плетенную шляпу с широкими полями и искусственными белыми розами на ней, купленной в городе, и та, медленно приближаясь к земле, полетела вперёд. Линси ускорила шаг и направилась за ней. Головной убор осваивал свои новые навыки полёта до тех пор, пока не упал в упор к чёрным сапогам на высокой, толстой подошве. Линси, которая уже в полусогнутом состоянии преследовала свою шляпу, резко остановилась у чужих ног и, ошеломлëнно подняв голову, встретилась с серыми глазами, которые сначала удивлённо глядели на лежащий на земле предмет, а затем и на саму девушку. В тени они казались прозрачными. Парень молча присел на корточки и поднял с пыльной поверхности головной убор. Они оба встали на ноги. Тот был на чуточку выше девушки — как раз на идеальную разницу, когда не приходится задирать голову до «хруста в шее». Его волосы были тёмными, глубокого вороньего оттенка с отливом в синеву под лучами заходящего за линию горизонта солнца выглядели так, будто он только что сошел с ветреной набережной или нарочно взлохматил их рукой, придавая ту самую небрежность, которая стоит огромных усилий у специалистов, а у него вышла совершенно естественно. Проще говоря, рваная прическа до плеч с ассоциацией «непринужденно, но круто». Пряди падали на лоб, чуть прикрывая брови, и создавали впечатление, что он смотрит на мир отстраненно и немного устало. Но самым обманчивым в его сущности было выражение лица: на первый взгляд — хмурое и даже немного угрюмое. Тени залегли под серыми, словно холодный пепел, глазами, будто парень давно не посещал удивительное царство Морфея или носил в себе какую-то тяжёлую мысль, от которой не мог избавиться уже долгое время. Уголки губ были опущены в естественной, будто врождённой печали. Однако стоило присмотреться — и в глубине этих до замученности усталых, чуть прищуренных в унынии очей вдруг вспыхивало что-то тёплое. Не искра, а, скорее, отблеск далёкого огня, который никак не мог погаснуть, сколько бы припятствий ни было впереди. В них читались сосредоточенное внимание, мягкость и та особенная, редко встречаемая доброта, которая не просится наружу, а тихо живёт внутри человека, согревая того изнутри. Одет он был просто, но с тем неуловимым вкусом, когда одежда сидит так, будто сшита по фигуре, хотя наверняка куплена в обычном магазинчике. Простая рубаха, одетая поверх темной футболки, с раскрытым воротником, отчего было отчётливо видно острые ключицы, и закатанными до локтей рукавами, и тёмные свободные штаны. На плече висела увесистая сумка, словно в ней были тяжеленные кирпичи, и брелок с каким-то милым чудиком на замке. И когда он заговорил, его голос — низкий, спокойный, с тщательно выровненной интонацией — окончательно разрушил образ хмурого нелюдима-маньяка. Он говорил так, будто тщательно подбирал слова, но не из неуверенности, а из уважения к языку, на котором разговаривал. — Это, кажется, Ваш головной убор, — сказал он и протянул шляпку к Линн, чтобы та могла её забрать. Пару мгновений он вглядывался в её очи, которые на свету слегка отдавали рубиновым цветом, и, улыбнувшись как-то по-доброму, добавил. — Имею ли я честь узнать имя премилой хозяйки этой шляпки? — ...Линн, — выдавил из себя Мартин гнусавым голосом, образно вырисовывая силуэт девушки в шляпе, волосы которой развевались на ветру, и истощенно вздохнул. За окном давным-давно небо сменилось тёмной пеленой туч, а вьюга всё ещё продолжала набирать обороты, гнусно завывая и заставляя стекла в оконных рамах дрожать и неприятно скрипеть. Раздался глухой стук, чьë эхо многократное количество раз прозвучало, ударяясь об каменные стены, покрытые известью. В дверном проёме стоял высокий молодой человек с серьёзной миной на лице — Крис Фишер или же просто «Рыба». Этот худой парень был сослуживцем Мартина. У его ног волочилась, словно бедная собачонка без дома, его трëхгодовалая дочурка в старом чёрном кафтане из колючего меха с грустным выражением на лице. — Вставай, «Акула», наш отряд отправляется на разведку, — проговорил Крис, выглядывая из-за дверного косяка и легонько гладя ребёнка по голове. — Ты это, быстрей только. Дело срочное. И он ушёл. Мартин с тлеющей надеждой в серых глазах посмотрел на свою книгу, будто бы говоря: «Жди меня, дорогая, я вернусь». Парень подошёл к зеркалу и начал собираться: обычно практически вся одежда уже была одета на них, ибо в здании было всегда холодно, несмотря на бесконечные попытки отопления, но самым необходимым была экипировка, ведь выходить на улицу с пустыми руками — верная смерть. Особенно в такие тревожные моменты. Он накинул на себя длинное шерстяное пальто с меховой обшивкой на краю капюшона, а на плечо набросил тяжёлый рюкзак с нужными средствами. Уилсон с грустью смотрел не просто на своë отражение в грязном зеркале, а на совсем другого Мартина, не того, что был почти шесть лет назад. Эта вариация Мартина выглядела совсем не так, как раньше: на лице было усеяно множество маленьких шрамов, волосы уже имели скупую седину, а в глазах больше не было той самой тайной доброты. Он поджал блеклые губы, в которых было проколото два чёрных колечка. Страшно. Погода на улице была ужасной. Казалось, люди всё ещё стояли на ногах только за счёт своих тяжёлых рюкзаков со снаряжением и припасами. Одно дело, когда глядишь на эту погодную чепуху из окна, другое — когда ты стоишь посреди всей проблемы. Снег, словно тысячи маленьких иголок, больно колол кожу на лице, которую и так старались прикрывать как можно тщательнее меховой опушкой на капюшоне. Их отряд начал путь. — Командир, что стряслось? — крикнул кто-то из сослуживцев что есть мочи: по-другому его просто не было бы слышно. — К чему вся эта трëпка? — Караван, отправившийся в поход за новыми ресурсами и беженцами неделю назад, пропал без вести! — откуда-то спереди грозным голосом, который иногда прерывали снежные потоки воздуха. — А теперь отставить болтовню! Не хватало, чтобы нас кто-то из гадёнышей услыхал... Всë это время Мартин молча слушал передрягу между военными, жалея, что вообще покинул это убежище, так ещё и ночью. Он развернулся назад и кинул взгляд на белое трёхэтажное здание — их убежище или просто «Белая», как называли его люди за счёт белых стен. Возможно, это был последний раз, когда парень смотрел туда. Он повернулся обратно, нервно переводя взгляд то на идущего рядом мужика, который отчаянно крестился и пыхтел, как первый в истории паровоз, то на голые мерзнущие деревья, чьи силуэты в кромешной темноте и месиве снега казались неупокоенной нечистью. То на отсутствие звёзд в небе, доказательство о существовании которых давным-давно перекрыла сплошная пелена туч. То на широкую дорогу, протоптанную и заваленную снегом тысячи раз, которая постепенно заворачивала влево, уходя в лес... Воспоминания нахлынули новой волной с каким-то нежным звуком, словно бы кто-то нажал на верхнюю клавишу рояля. И вот он снова идёт рядом с Линн, держа в руках книжку, на обложке которой был изображён закат, что отражался на озере, и это всё на фоне лесостепей, а девушка смущённо ухмыляется, иногда поправляя свой плетенный головной убор или причёску. В руках у неё был букет белых лилий, которые сорвал парень, когда Линси упомянула о своей любви к этим цветам. «Белая лилия — это символ чистоты и невинности», — сказала тогда она, вдыхая аромат нежных соцветий. — Вы местная? — спросил парень, держа в руках небольшую книжку, на обложке которой было изображено озеро, купающееся в лучах алого заката на фоне лесостепей. Его серые глаза были неотрывно привязаны к идущей бок о бок с ним девушке. Чем-то цепляла она его. — Да, я здесь с рождения, — проговорила Питтерс, вглядываясь мечтающими глазами в горные пейзажи, в птиц, рассекающих воздух в небесах, в электрическую вышку, находящуюся в верхней части деревни. — А Вы приезжий? Я вижу Вас впервые. — Можно и так сказать. Эта деревня — моя Родина, но с самого детства я путешествую по миру, — тот показал книжку в своих руках — блокнот, полный красивыми фразами, звучными рифмами и перечёркнутыми словами. — Я писатель, и мне на постоянной основе необходима смена обстановки. — Бродяжка Вы, дяденька, — лукаво прищурив глаза, произнесла та и, прикрыв улыбку рукой, едва слышно хихикнула. В обыкновенной ситуации Мартин мог бы даже затаить тихую обиду на человека за такие резкие слова, но вот Линн... Нет, ему просто хотелось смеяться вместе с ней и идти куда-то, лишь бы их путь никогда не кончался. Может, даже держась за руки... — Ой, это значит, что Вы скоро уедете отсюда? — Нет. Это место настолько очаровательно, что я мог бы написать целый роман, прежде чем моё вдохновение снова иссякнет. — И о чëм же он будет? — О красоте серебряной лазури местного озера, о том, как прекрасна жизнь в подобном тихом месте, и о... — на секунду Уилсон замялся, а затем, подобрав нужные слова и посмотрев на девушку как-то по-особенному, из-за чего у той пошли мурашки по спине, сказал с выдохом. — И, разумеется, о нашей с Вами встрече. — Знаете, дяденька, я уже жду, когда смогу её прочитать. — О, в таком случае, — парень открыл свою сумку и начал искать что-то, тщательно перебирая предметы в ней пальцами. Линси аккуратно заглянула через его плечо, и выражение её лица, будучи до этого момента игривым и счастливым, резко стало удивлённым, словно она увидела там дохлую крысу: походная сумка парня практически доверху была набита книжками с большим количеством вариаций толщины и размеров. Походу, этот парень очень любил читать. А, может, он очень много пишет. А, может быть, и то, и другое сразу. Наконец Мартин вывел на свет нужную книжку, не слишком толстую, в отличие от многих других собратьев по картонной обложке, и протянул её своей спутнице. — Вот, держите. Не думаю, что в такое-то время дети вроде Вас набожны. Но, думаю, использование некоторых религиозных терминов и наличие божественных существ в ней Вам не помешает её прочитать. Линн взяла в руки книгу, чувствуя, как вот-вот взорвётся от восторга. Обложка была не самого лучшего качества, как у книжных изделий лет двадцать назад, а на переплёте виднелся ровный, аккуратный шов, словно его сделал знающий своё дело мастер. На ней было ни слова. Девушка открыла книгу, и её удивление возросло ещё в несколько раз: рукопись. Эта книга, чëрт возьми, была рукописной! Буквы, красивые и прописные, были выведены чёрным пером, не склоняясь в сторону ни на миллиметр. — Скажите мне честно, это Вы её сами писали?! — Да, в самом конце на корке книги стоит моя подпись. — Да ну! — возразила она, всё ещё не веря его настолько лёгким словам: он же сто пудов эту книгу от души отдирает! — И Вам разве не жалко отдавать такое неизвестному человеку? — Знаете, в чëм прелесть написания книг? В первую очередь, это желание писать ещё больше, когда твою работу читают, когда ею восхищаются. Я не имею настолько много знакомых, чтобы они могли читать всë моë творчество, захлебываясь в нём, лишь бы не зря, — с этими словами он осторожно прижал книжку прямо к груди девушки. — Что касается «неизвестного человека», я уже считаю Вас своим дорогим другом. Они сошли с дороги и направились в лес, к Серебряному озеру, куда и держала путь Линси с самого начала. Каждый думал о чём-то своём. Возможно, о ещё не начатом романе. Может, о душистых лилиях, прижатых к груди, из-за чего лепестки этих нежных цветов приятно щекотали кончик носа. Или же о книге, с которой расстался Мартин. О тех последних словах, что сказал парень о ней. Определённо, когда Линн вернётся домой, она ещё долго будет думать обо всём этом, смущённо улыбаясь.