Наследник и Шут

      Королевство Игрушек не знало войн уже больше трёх поколений. И, как про себя частенько подмечал Джекс на скучных занятиях по управлению землями, в этом не было особой заслуги его предков. Наследный принц раз за разом приходил к одному и тому же выводу: соседям — небольшим, а то и совсем крохотным, странам — было совершенно нечего противопоставить силе многочисленной армии солдат, набитых соломой, крупой и шерстью.       Казалось, настоящим было всё, кроме жителей странных земель континента, по которому и раскинулись деревни, сёла, замки. Здания из серого камня. Стены, которые могли выдерживать осаду, особенно если речь шла об обители правителей. Кованые латы и мечи стражи. Поля, на которых от зари до зари горбатились крестьяне на благо казны и ради продления своего скучного, донельзя жалкого существования. Золото в королевских покоях. Красочность неба. Запах зелени, благоухание цветов, пение птиц, прохлада дождя, рек и озёр… И в окружении всех этих неописуемых красот и блеска богатств жители, ничем не отличающиеся от обычных, пусть и довольно разнообразных, игрушек, смотрелись всегда как-то несуразно. Из-за этого Джекс никогда не мог видеть свой мир живым, настоящим. А его мир ограничивался королевскими покоями, придворными, балами и лицемерием. Для него это всё напоминало фарс. Театр с плохим актёрским составом, но потрясающими декорациями.       Хотя он, наследный принц, любил своё тело и самого себя считал редкостным красавцем. Длинные кроличьи уши, аккуратный хвост, фиолетовая мягкая шёрстка, которую он так и не научился тщательно вычесывать по утрам, большие яркие глаза с иссиня чёрными зрачками, высокий рост и складное телосложение делали Джекса самой желанной партией для любой знатной особы. Однако, было что ненавидеть в своём обличии. Чудовищное сходство с королём, его отцом. Вечно недовольный зверь, чья меховая шкура давно выцвела и несколько поседела от власти, а одна из лап была утеряна когда-то давно в ходе подавления бунта и заменена на железный протез. Джекс ненавидел скрип этого протеза всей душой. Смотря на отца, он испытывал странную смесь уважения, жалости, презрения и страха.       Принц сидел на подоконнике, свесив ноги наружу. За окном посвистывал ветер, откуда-то снизу, со стороны, доносилась безобидная перепалка стражников. Комната Джекса располагалась в северной башне дворца, откуда открывался чудесный вид. Ему нравилось рассматривать с такой высоты королевский сад, где росли дубы, кусты роз и шиповника, поблескивал на солнышке пруд с карпами, и пряталась беседка из тёсаного дерева в тени крон. В комнату сквозь открытые ставни проникал шлейф аромата сырой земли и роз, а из коридора тянуло воском и древесиной. Столкновение столь разных запахов вызывало лёгкое головокружение. Небо над столицей в такие тихие, уединённые моменты казалось особенным. И было неважно, в какой цвет окрашивал небосвод неведомый владыка бытия. Будь то грузный металлический цвет туч перед грозой, алеющий отблеск заката или лазурная синева, в обстановке единения с собой Джексу представлялось, что по ту сторону окна, куда он небрежно вывешивал ноги, мир был намного более живым, чем во дворце.       В замке игрушечным было всё, даже он сам. Безусловно, игрушечными были и королевские слуги, и полусвободные крестьяне. Но разница была огромной. Ведь нищему простительно быть потрёпанным. А наследному принцу — нет.       Джекс провёл ладонью по подоконнику. Каменная крошка царапала пальцы.       — Ваше высочество, — раздалось за спиной.       Джекс не обернулся. Он знал, что это снова камердинер с очередной примеркой, или советник с каким-нибудь указом, или горничная, что пришла сменить простыни.       — Ваш завтрак стынет.       — Пусть стынет, — лениво бросил принц. — Я не голоден.       — Король будет недоволен.       Джекс наконец повернул голову. Его глаза блеснули в полумраке — почти полностью чёрные за счёт расширенных зрачков, блестящие, ничего не выражающие ровно до тех пор, пока он сам не решил вложить в них чувство. Сейчас он вкладывал презрение, но кто об этом догадается, если вместе с тем лицо озаряет неестественно широкая улыбка?       — А мне плевать, — беззаботно отчеканил он. — Передай отцу, что если он хочет видеть за столом ручную марионетку, пусть заказывает в Кукольном королевстве. Там целый цех имеется под такие нужды.       Название соседнего королевства сорвалось с языка с привычной горечью. Джекс поморщился и отвернулся обратно к окну. Кукольное королевство. Невеста. Маячивший на горизонте политический брак, о котором судачил каждый, кому не лень, и который ненавидел только один на всём свете кролик — он сам.       Принцессу Рагату Джекс помнил с детства. Тряпичная кукла с кучерявыми рыжими волосами, походившими на лакрицу. У нелюбимой дочери королевы кукол были неодинаковые глаза: один — идеально обработанная и выверенная по форме бусина с чётко прорисованной золотисто-карей радужкой, второй — миловидная, но отнюдь не идеальная пуговка, пришитая крест накрест к лицу, — результат давнего несчастного случая, о коем до сих пор судачили и зеваки, и придворные сплетники.       Внешнее несовершенство компенсировалось дорогими платьями из настоящего бархата, которые в Кукольном королевстве ткали лучшие мастера специально по заказу. Выученная осанка, вздёрнутый подбородок и равнодушный взгляд всё же являлись признаками особы знатных кровей, потому усомниться в титуле принцессы никто не смел. Но как бы ни старались скрыть придворные, королева и сама принцесса Рагата её недостатки, кое-что отрицать было невозможно. Голова её была набита ватой. Безмолвной, податливой, мягкой. И оттого Джекс никак не мог считаться с ней, как с равной. Эта девчонка с каждой встречей всё больше действовала ему на нервы. Он ненавидел послушных девочек.       Их водили на совместные обеды, заставляли танцевать на балах, шептались за спинами: «Какая прекрасная пара», «Когда же помолвка?», «Пора объединять королевства».       Ему было семь, когда он впервые сказал ей в лицо: «Ты хоть понимаешь, что мы не выбирали друг друга?». Ей было шесть. Она тогда ответила, поправляя бант в волосах: «А кто вообще выбирает?»       Этот разговор Джекс запомнил на всю жизнь. Не потому, что Рагата сказала нечто мудрое. Отнюдь нет. А потому, что в её голосе не было ни боли, ни гнева, ни даже простого любопытства, что будет, что могло бы быть, если бы они оба заявили своим деспотичным родителям простое «нет». Только холодное смирение куклы, которая знает, что она всегда была и будет в чужих руках. Она приняла свою участь, как должное.       Она не пыталась спорить, не устраивала скандалов, не сбегала на конюшню верхом на неосёдланной лошади (как однажды сделал сам Джекс, чем привёл двор в ужас). Она просто существовала. Безупречная в своей покорности ждала, когда её судьбу окончательно упакуют в свадебный короб и в нём же навек похоронят. Она была непоколебима в своём равнодушии. Это бесило его больше всего. Наследный принц охотнее принял бы восхищение с её стороны, но терпеть безжизненную маску было выше его сил.       Сейчас, сидя на подоконнике и наблюдая за светлеющим горизонтом, Джекс снова вспомнил её лицо. Спокойное, как в безветренный день. Ни тени бунта, ни капли возражений. «Жениться на ней?», — размышлял он. «Уж лучше спрыгнуть вниз прямо сейчас». Джекс не готов был соглашаться на женитьбу. Только не на той, которая не имеет собственного мнения. Но он понимал: любой его крик разобьётся о невозмутимость Рагаты и железную хватку отца. Он — наследник своего короля. И у его наследников нет права быть неидеальными. Но и бросаться с высоты принц не желал. Внутри него теплилась хрупкая надежда, что возможно всё изменится. Что стоит ещё чуть-чуть подождать, попытаться распалить искру негодования, сделать хоть что-нибудь. Извести невесту своим отвратительным характером и жестокими выходками настолько, чтобы она не выдержала и сбежала обратно под юбку матери.       В голове с высокой скоростью проносились варианты издевательств. Наступить на подол платья так, чтобы треснул корсет. Подкинуть в сумочку сороконожек. Продолжать подкалывать при гостях, выставляя девушку в невыгодном свете. Может, пустить слух о романе со слугой и заставить двор усомниться в её чести. Или зайти дальше: публично поставить под сомнение происхождение невесты. Мол, королева-мать согрешила с простым тряпичником, а нелюбовь к дочери объясняется тем, что Рагата — бастард. От такого удара репутация Кукольного королевства затрещала бы по швам. Рагату могли бы отозвать, а там, глядишь, и помолвка рассыпалась бы в прах сама собой.       Усмешка над собственной жестокостью прозвучала вымученно. Это было бы красиво. Подло. Но насколько эффективно? Возможно, ему удастся впервые увидеть её слезы. Может быть, она даже начнёт его умолять о снисхождении. Однако, с той же вероятностью она опустила бы взгляд и безоговорочно приняла все его выходки. Даже, если этот план сработает, нет никаких гарантий, что на место Рагаты не найдётся другая кандидатка.       Вязкая слюна отдавала горечью. Джекс сплюнул вниз с подоконника. Он уже почти принял решение пустить грязный слух, когда позади вновь раздался голос.       — Ваше высочество, — на этот раз пришёл советник, и голос его звучал оживлённее обычного. — У меня новости.       — Если отец решил перенести свадьбу на завтра, то я прыгаю в окно, — лениво бросил Джекс через плечо.       Советник, низкорослый плюшевый мишка с вечно взволнованной мордочкой, привычно не обратил внимание на едкий выпад со стороны принца. Он давно научился не воспринимать всерьёз подобные угрозы.       — Речь не о свадьбе, Ваше высочество. Король пренепременно желает видеть Вас на ужине сегодня вечером.       Кролик скривился. Трапезы в узком семейном кругу — ужасающая, хоть и редкая, банальность. Суровый король наедине со своим единственным сыном. Участники никому не нужного спектакля в очередной раз будут делать вид, что совместное поглощение пищи имеет хоть какой-нибудь смысл. На деле оба будут молча смотреть в тарелки, пока те не опустеют. Зачем? Между ними уже давно была возведена стена изо льда и пламени. Джекс с трудом верил собственной памяти, в которой порой всплывали моменты чистого детского восторга, присущего каждому ребёнку во время игры с родителем. Казалось, это было в другой жизни. Так что подобные ужины воспринимались как нечто архаичное, отдалённый отголосок почти несуществующего прошлого, словно дань уважения былым традициям.       — Даже никаких нареканий по поводу пропущенного завтрака? Есть какая-то особая причина? —поинтересовался наследник, не надеясь на внятный ответ.       Советник замялся, переступил с лапы на лапу. Его нос непроизвольно дёрнулся, издавая что-то между фырканьем и взволнованным сопением. Он не хотел говорить, но промолчать не смел. Джекс понял, что ответ ему не понравится, но даже не мог предположить, насколько сильно.       — Прибудет посол из Кукольного королевства… — небольшая пауза. — И её высочество принцесса Рагата с ним.       Джекс медленно повернулся. На его лице растянулась кривая улыбка, та самая, что до дрожи пугала слуг.       — Его величество убеждён, что будущим супругам полезно чаще видеться, чтобы привыкнуть друг к другу, —поспешно пояснил советник.       — Привыкнуть, — повторил Джекс, пробуя слово на вкус. Вкус оказался отвратительным. — Я скорее привыкну к твоему раздражающему сопению. А это, поверь, подвиг!       Советник тактично промолчал. Его слух уловил ту ноту в голосе принца, после которой говорить дальше было бесполезно. Ему следовало молча откланяться, не дожидаясь словесной грязи. Однако стоило плюшевому медведю развернуться и сделать шаг, в спину прилетело властное:       — Стой.       Советник послушно замер.       — Она… — Джекс замялся, то ли подбирая слова, то ли раздумывая, стоит ли вообще спрашивать. Всё же он решился. — Принцесса в курсе, зачем её сюда привезли?       — Полагаю, да, Ваше высочество…       — И она согласилась?       Вопрос повис в воздухе на несколько долгих секунд. Советник смотрел на наследника престола с лёгким недоумением. Будто был удивлён, что принца заботит мнение ненавистной куклы.       — Принцесса Рагата всегда соглашается, Ваше высочество. Это её долг.       — Свободен, — резко бросил Джекс, отворачиваясь обратно к утреннему пейзажу.       Надоедливая игрушка тихо скрылась за дверью.       «Всегда соглашается. Долг. Опять этот долг!» — повторял про себя кролик, чувствуя, как начинает закипать сильнее, чем прежде. Как на зло, сегодняшний день не был занят какими-либо делами. Наследник хотел посвятить этот крохотный вздох свободы прогулке по саду, шуткам над робеющими горничными и подтруниванию над невозмутимыми рыцарями, созерцанию звёзд… Но теперь все его мысли были заняты предстоящим ужином, и ни о каком отдыхе речи быть не могло. Джекс заново перебирал в голове возможные уловки, и с тяжестью в груди понимал, что ни одну из задумок не получится воплотить в жизнь во время ужина. При отце он не мог позволить себе ничего серьёзнее протестного молчания. Приезд принцессы вместе с послом означал, что она останется на несколько дней. «Может, подсунуть сороконожек не в сумку, а под перины в её покоях?». Принц провёл ладонью по лицу, пытаясь привести хаотичные мысли в порядок.       Вечер наступил быстрее, чем хотелось бы.       В отражении большого зеркала стояла высокая фигура, с прямой спиной, без единой лишней складки на тёмно-бордовом камзоле с серебряной вышивкой, что неприятно колола шею. Этикет не позволял быть небрежным. Шёрстку пришлось вычесать. Джекс поправил высокий воротник, чтобы избавиться от чувства удушения.       Он выглядел идеально. Тем не менее, собственное отражение вызывало тошноту. Настало время натянуть вслед за царским облачением неискреннюю улыбку.       Принц спустился в большой обеденный зал, стены которого были увешаны цветастыми гобеленами со сценами охоты, а хрустальная люстра под потолком отбрасывала на них блики. Король уже сидел во главе стола, тяжело опираясь на протез. Рядом с ним располагалось вечно пустующее место королевы, на которое никто не смел посягать.       Рагата в сопровождении посла вошла через минуту. Безупречна, как и всегда. Слипшиеся от лака волосы были уложены в замысловатую причёску. Платье из изумрудного бархата с золотистым тиснением. Выученная улыбка, обращённая скорее в пустоту, чем наречённому. Отточенный реверанс.       — Ваше величество, Ваше высочество, — произнесла она, склоняя голову.       Джекс промолчал, продолжая неестественно улыбаться, но уголки его губ немного дрогнули в новом приступе раздражения. «Скажи что-нибудь не так. Возмутись. Спроси, как мне хватило наглости игнорировать особу королевских кровей, в конце-то концов!». Но девушка опустилась на предназначенное ей место, расправляя юбку и замерла в ожидании первого блюда, будто ничего, кроме её присутствия в этом зале, не имело значения. Король довольно кивнул. Джекс усердно подавлял желание ткнуть в глаз-пуговку вилкой.       Ужин бесконечно долго тянулся за разговором между послом и королём разных стран. Потом тема обсуждения перетекла в пустую болтовню о налогах, необходимости образовательных реформ, упомянули подавленный бунт на западных территориях и нежелание прерывать мирное время военными действиями. Джекс ковырял еду, размышляя, можно ли умереть от скуки прямо здесь и сейчас, чтобы это выглядело как несчастный случай. Рагата сидела тихо, как мышка, и периодически кивала.       Она не произнесла ни слова за весь вечер.       Когда подали десерт — засахаренные фрукты, от которых у Джекса сводило скулы — он не выдержал.       — Скажите, принцесса, — обратился он к ней сладким, как патока, голосом. — Вас не утомляют эти светские беседы? Может, вы хотите прогуляться по саду? Подышать свежим воздухом?       Король бросил на сына предостерегающий взгляд. Джекс сделал вид, что не заметил, но в душе надеялся, что это выглядело, как попытка сблизиться с наследницей соседнего королевства, как того долгие годы желал отец. Рагата же подняла на принца свой непарный взгляд. На миг в её глазах мелькнула тревога, но она ответила без намёка на нервозность.       — Если вы желаете, Ваше высочество, — ответила она. — Составить Вам компанию будет для меня честью.       Джекс резко поднялся из-за стола, едва не опрокинув стул, и, не дожидаясь разрешения, направился к выходу. Рагата плавно и бесшумно поднялась следом.       В саду веяло прохладой. Луна только начинала подниматься, и её свет ложился на шипастые кусты и дорожки, усыпанные гравием, создавал перламутровые блики на поверхности пруда. Здесь царила таинственная атмосфера, наполняющая грудь странным теплом. Не будь поблизости ненавистной принцессы и опасного влияния короля, юноша смог бы расслабиться.       Они шли молча. Джекс — широкими шагами, почти убегая. Рагата — мелкими, семенящими, чтобы поспеть за юношей.       — Послушай, — наконец выпалил он, останавливаясь так резко, что девушка чуть не врезалась в его спину. Правилами приличия он брезговал всегда, и наедине с ней мог позволить себе наконец отбросить их в сторону. — Мы оба знаем, что этот брак — фарс. Полнейшее безумие. Я не хочу на тебе жениться. Ты… ты хоть что-то чувствуешь по этому поводу? Ты же тоже не хочешь провести со мной всю жизнь, я прав?       Она явно опешила. Вероятно, не предполагала, что парень снова заведёт об этом речь. Ей казалось, что эта тема давно перестала быть предметом их совместного обсуждения. Принцесса растерялась, не совсем понимая, какой ответ от неё ожидается.       — Это мой долг, Ваше высочество.       — Долг?! — Джекс надрывно рассмеялся. — Ну конечно! Тебе вообще знакома концепция воли, дорогуша?       Рагата снова опустила взгляд.       — Я не имею права на желания.       — В таком случае я буду ужасным супругом! — его лицо исказила неприятная гримаса. — Никаких нежностей, уважения, ни уж тем более любви и верности!       — Их никогда и не было с Вашей стороны! — она внезапно осмелела, дерзко распрямив плечи, словно защищаясь.       — Но ты могла бы бороться! Сказать «нет»! Устроить скандал! Сбежать наконец!       — Куда?       Джекс замер. Его зрачки сузились, превратившись в пару чёрных кубиков.       — Куда, Ваше высочество? — повторила Рагата. — В соседнее королевство? Чтобы меня вернули и выдали замуж за другого? Или к Вам во дворец, где я буду прятаться в подвале до конца дней? Сбегать можно, когда есть куда бежать.       Она смолкла. Впервые ему удалось вывести покорную принцессу на эмоции, потому как к концу речи её голос дрогнул. Юноше показалось, что в уголках девичьих глаз собирались слёзы. А, может, то был лишь отсвет луны…       — Вы говорите о борьбе, Джекс. Но сами не боретесь. Вы просто громко кричите. А я… я тихая. Это не значит, что мне легче.       Джекс открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл ни колкости, ни упрёка, ни какого-либо утешения. Впервые за много лет Рагата сказала что-то, что он не мог парировать.       Она развернулась и медленно двинулась обратно к замку, оставив принца стоять посреди сада с пустыми руками и странным ощущением, будто его только что ударили под дых.       «Ты просто громко кричишь». Она была права. Чёрт возьми, набитая ватой кукла оказалась права.       Он поднял голову к луне. Настоящий, живой, холодный отблеск обдал лицо. Джекс тихо, почти беззвучно, выругался. Ничего не изменится. Он не изменится. Рагата не изменится. И через месяц они будут стоять под венцом — два игрушечных существа, ненавидящих друг друга или, что хуже, совершенно равнодушных. Золотая клетка и треклятые оковы долга никуда не денутся, если Джекс не попытается что-то предпринять.       Внезапная, как удар молнии, мысль обожгла разум. Почти маниакальная улыбка вернулась и не предвещала ничего хорошего.       Он не вернётся в замок. Не сегодня.       Принц бросил быстрый взгляд по сторонам. Сад тонул в сумерках, стража патрулировала только парадный вход и восточное крыло. Вторая северная башня, рядом с той, где располагались покои принца, считалась безопасной — с той стороны был только отвесный склон и ров. Никто не охранял то, откуда невозможно сбежать. Но никто не знал замок так хорошо, кроме того, кто провёл в нём всю свою жизнь в поисках отдушины.       Джекс бесшумно скользнул вдоль стены, сливаясь с тенями. Кроличья порода давалась ему не только длинными ушами — он умел двигаться тише мыши, когда хотел. А сейчас он очень сильно хотел ощутить мнимую власть над собственными решениями и прилив адреналина.       Чердачный люк в северной башне никто не запирал уже лет десять. С тех пор, как Джекс в детстве сломал три увесистых замка. Король тогда пришёл в ярость, но почему-то не стал заколачивать люк. То ли забыл, то ли решил, что сын больше не посмеет идти наперекор его королевской воле. Джекс не знал причины и не искал. Главное, что выход оставался. И он научился ускользать незаметно. Ненадолго, чтобы не успели хватиться, но чтобы успеть насладиться мимолетным освобождением.       Люк пришлось поддевать когтем. Доски разбухли от времени. В последнее время наследник практически не вырывался, поглощенный разработкой плана по срыву женитьбы. Тем не менее, обиженные доски поддались напору. Джекс спрыгнул вниз, приземлившись на груду пыльных мешков. Воняло плесенью, сыростью и мышиным помётом. Грызуны разбежались в стороны, недовольно пища. Видимо, о потайном ходе действительно забыли.       В чулане за чердаком хранились его личные сокровища. Не блестящие камни, драгоценные металлы или подарки, присланные знатью. Его коллекция — добытый среди простого народа хлам. Грязный, потрёпанный, никому не нужный, и оттого бесценный. Осколок зеркала из разбитой лавки. Медная пуговица, оторванная с чужого плаща. Пара засаленных игральных карт. Старый кожаный шнурок, снятый с чужого сапога — просто потому, что Джекс сумел развязать узел, пока хозяин пялился на уличных акробатов. Ржавый ножик, что помог вскрыть чужой кошель. Пара медяков, одна погнутая посередине монета. Засохшая булочная корка, которую он так и не съел — оставил на память о первом самостоятельном дне на улице.       Джекс порылся в сундуке и наконец нащупал то, что искал. Грубый льняной комбинезон, успевший несколько выцвести за годы неприкосновенности. Когда-то он стащил его у прачки специально для тайных вылазок и не раз пользовался незамысловатой маскировкой.       Принц скинул камзол, безжалостно швырнув дорогую ткань в угол. Комбинезон оказался маловат. Джекс успел вытянуться за время, проведённое без продыху за делами государственной важности. Штанины едва доходили до щиколоток, лямки врезались в плечи. Он надел на голову потрёпанную соломенную шляпу, так же найденную на дне импровизированного деревянного сейфа. Уши прижались к затылку, шерсть на щеках растрепалась из-за нехитрых манипуляций с переодеванием.       Из отражения в мутном осколке зеркала на принца смотрел оборванец с наглыми глазами и довольной ухмылкой.       «Идеально для неидеального наследника!», — подумал Джекс.       Он знал каждый потайной ход в своём замке. В детстве, сбегая от нянек и учителей, сорванец обошел все подземелья и подвалы, лазал по стенам и однажды даже нашёл несколько лазеек, ведущих прямо к городскому рву и лесной опушке. Те проходы заложили каменной кладью, после того случая, когда принц вернулся во дворец с синяком под глазом. Но старый дренажный тоннель, которым Джекс пользовался сейчас, отец так и не обнаружил.       Узкий, вонючий, полный крыс, он вёл наружу. К желанному выходу. Недолговечному, ничтожно короткому, но всё же мигу за пределами дворцовых стен. Выход из тоннеля был завален хворостом и землёй, но не настолько, чтобы взрослый кролик не смог его разгрести.       Джекс выбрался наружу, когда луна уже поднялась высоко. Он отряхнулся, выплюнул землю, забившуюся в рот, пока руки выскабливали путь, и сделал глубокий вдох.       Свобода.       Запахло полем и чем-то сладким: то ли мёдом, то ли сеном. Где-то вдалеке лаяли собаки, а над горизонтом мерцали огни города. Принц определился с направлением и зашагал к поселению, стараясь не слишком торопиться, чтобы не привлекать внимания. Походку пришлось сменить. Он больше не королевское дитя с грацией и статью, а разболтанный селянин, шагающий вразвалочку, как любой деревенский парень, ищущий весёлых ночных развлечений. Шляпа надвинута на глаза, уши спрятаны. В темноте его фиолетовая шёрстка казалась просто грязно-серой. Никто не догадается.       Город спать не собирался.       На центральной площади кипела жизнь. Торговцы свернули дневные лавки, но уже успели развернуть ночные: жареные каштаны, пирожки с требухой, дешёвое пойло в глиняных кружках. Пахло потом, луком и жжёным сахаром. Джекс прошёлся вдоль рядов, сунув руки в карманы.       Карманы. Он помнил, как впервые запустил лапу в чужой кошель. Тогда его наставником стал старый плюшевый пёс с оторванным ухом и безумными пуговичными глазами, принявший Джекса за сироту, коих в Королевстве игрушек было в избытке. Старик не отличался любопытством. Он просто показал, как отвлекать внимание, как незаметно скользить пальцами по ткани, как чувствовать момент, когда жертва расслабляется, и безнаказанно красть.       Джекс оказался способным учеником. Однажды пёс просто исчез, и Джекс не горел желанием расследовать это дело. Лишь молча надеялся, что наставник, который был намного лучше преподавателей именитых академий, не попался с поличным. Это ознаменовало бы неминуемую казнь через повешение. Закон суров, но он — закон…       Отмахнувшись от тягостных размышлений и ностальгии, Джекс бродил между лавок, машинально отмечая, у кого кошель болтается на виду, у кого за пазухой, а у кого и вовсе в сапоге. Не для того, чтобы украсть. Привычка. Память тела.       «Может, и стоило бы», — подумал он, ощутив голод. За ужином он почти ничего не ел, а адреналин сжёг последние калории. Он уже почти миновал рыбный ряд, когда наткнулся на толпу. Кто-то размахивал руками, кто-то смеялся, а в центре, на деревянном ящике, стоял тощий манекен и что-то выкрикивал. Глашатай? Нет, скорее местный заводила. Джекс явно опоздал к началу его возгласов, но услышанное неприятно резануло слух.       — А говорят, принц-то наш — будущий тиран! — голос у мужика был хриплый, но звонкий. — Слуг запугивает, невесту кукольную не жалует, и вообще с простым народом знаться не желает, нос задирает выше королевской короны.       Толпа взволнованно перешептывалась.       Джекс замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Не от страха, от возмущения. Он, может, и любил запугивать, выводить на эмоции, подшучивать, но нарекать тираном? «Какого… я даже ни разу никого не приказал высечь плетью!». Негодование всколыхнулось, подобно пламени на ветру. Он стоял здесь, среди толпы, позабыв о всевозможном комфорте пуховых перин в собственной комнате, а какой-то голодранец очерняет его репутацию.       Он сделал шаг вперёд, уже открывая рот, чтобы рявкнуть: «Да как ты смеешь?!» — но вовремя прикусил язык.       Джекс отступил в тень и начал прислушиваться. Принц думал о разрушении светлого образа кукольной принцессы, но ему и в голову не приходило обнулить собственные шансы взойти на трон. Стоило всего лишь подогреть присказку о тирании наследника сомнительным происхождением его невесты, и на горизонте замаячит донельзя недовольная толпа, обеспокоенная будущим страны. Не простой люд, так знать.       «Мне это на руку,» — понял Джекс. — «Если народ недоволен, слух о бастарде упадёт на благодатную почву. Нужно только пустить его в нужное ухо. Или… сразу во все».       Он улыбнулся в темноте. Кто сказал, что принц не может играть в грязные игры наравне с простолюдинами? Он научился карманичеству, пускать пыль в глаза — научится и этому.       Джекс бродил по городу до первых петухов. Успел стащить пирожок с лотка зазевавшейся торговки, чтобы проверить сохранность некогда приобретенных навыков, послушать ещё с десяток сплетен о себе и своей невесте, и всё же решился вставить несколько слов от себя. Придумал складную историю о сестре-кухарке на службе во дворце, как до её ушей донёсся разговор горничных, а те подслушали приватный разговор посла и принцессы. Как любой умелый манипулятор, он не продавливал эту версию грубой силой. Позволял толпе решать самостоятельно, чему верить. Но обилие выдуманных деталей и вместе с тем недосказанность сделали своё дело. Оставалось ждать, пока сплетни разнесут по всему королевству.       Где-то среди крестьян мелькнули доспехи. Джекс завернул за угол и вжался в стену. Сердце колотилось где-то в горле. «Ищут? Уже?»       Но стражники прошли мимо, даже не взглянув в его сторону. Они искали принца в бордовом камзоле, а не оборванца в соломенной шляпе.       Джекс выдохнул и двинулся дальше. Хотелось продлить минуты варварского блаженства, вдохнуть ещё немного пьянящего воздуха, прежде чем вернуться в душные каменные стены.       Он свернул в переулок, потом в другой, петляя между покосившимися заборами и кучами мусора. Ноги несли его куда-то на окраину, где редко ходила стража, где можно было перевести дух и спокойно дождаться рассвета.       А потом он увидел то, что навек отпечаталось в памяти и оставило след на всю дальнейшую жизнь. Но принц этого ещё не знал.       За очередным поворотом, на пустыре между двумя обветшалыми сараями, выросло нечто, чего Джекс никогда раньше не встречал. Пёстрая ткань, натянутая на шесты, полотнища красных и жёлтых цветов колыхались на ветру. Конусообразная крыша увенчивала круглое основание, а сбоку от замысловатого шатра виднелась крупная телега.       Шатёр не военный и не торговый. Слишком яркий, нелепый, вычурный для унылого пустыря.       Джекс замер, разглядывая невиданное сооружение. От него исходило что-то… притягательное. Словно сама ткань дышала иной жизнью. Той, о которой он мог только мечтать.       Из-за полога донёсся звук. Бубенцы. Смех. Глухой удар и девичье «ой!». «Что за…» — насторожился Джекс, но голос застрял в горле.       С одной стороны, неприятности ему были ни к чему. С другой — любопытство начинало изнутри раздирать грудь. Юноша оглянулся на пустую улицу, прислушался, пытаясь уловить приближение патруля, и скользнул внутрь.       Внутри оказалось просторно и сумрачно. Высокий купол уходил вверх, теряясь в полумраке, где мерцали подвешенные масляные лампы, еле заметно раскачиваясь от сквозняка. Пахло деревом, карамелью и чем-то жжённым. Посередине, вместо утоптанной земли, была устроена арена — круг, очерченный верёвкой, с мягкими опилками на полу. Вокруг громоздились ящики, сундуки, свёрнутые ковры, причудливые деревянные конструкции.       Джекс скрылся за горой, как ему казалось, хлама, осторожно выглядывая из импровизированного укрытия.       На арене было оживлённо, что отчётливо контрастировало с безжизненной тишью пустыря.       Первой он заметил фигуру с лентами и маской вместо лица. Она выпорхнула из-за кулис. Лёгкая, почти невесомая, с длинными красными шёлковыми полосами, которые, как оказались не являлись инструментом увеселения, а заменяли ей тело. Ленты вились в воздухе, как живые, взлетали вверх и падали. Она кружилась, отбивая знакомый ритм. Джекс поймал себя на мысли, что незнакомка навевала странную жуть, потому как маска менялась с одной на другую. Комедия, затем трагедия, снова комедия… и так по кругу. В её движениях не было вычурности. И странная красота переменчивости и плавности приковывали взгляд.       Закончив выступление, девушка поклонилась пустому залу и упорхнула так же внезапно, как и появилась.       Следующим вышел цветастый, ломаный силуэт. Треугольная голова, разные глаза, непарные конечности, будто взятые из разных наборов конструктора. В одно мгновение выступающий рассыпался. Джекс не поверил своим глазам: циркач просто разобрал себя на части. Руки отдельно, ноги отдельно, голова лежала на платформе с колёсиками. И всё это двигалось, каталось, собиралось обратно воедино. Существо щёлкало суставами, подмигивало и в конце концов собралось в прежнем порядке, раскланявшись с довольной миной, будто всё произошедшее — не более, чем шутка или иллюзия.       Джекс невольно усмехнулся. «Номер для тех, кто боится разбиться», — подумал он. — «Упасть-то нечему».       А потом на арену вышла она. Лазутчик заметил её ещё до того, как хрупкая девчушка ступила в круг света. Фарфоровая фигурка стояла у края, подняв голову к куполу, и ждала. В полумраке её силуэт казался призрачно-белым, почти нереальным. Бледность подчеркивало цветное облачение, напоминающее сам шатёр. Трико в красно-синие полоски и ромбы обтягивало её хрупкое фарфоровое тело, как вторая кожа. Ни складочки, ни единого лишнего шва. Полосы вились в чудаковатом узоре, перетекали на бёдра, сужались на талии и снова расходились на груди, создавая бесконечный, гипнотический рисунок. Короткие рукава-фонарики открывали руки целиком, от плеча до запястья с красной и синей перчатками, и Джекс заметил, как играют мышцы под гладкой поверхностью фарфора, когда девушка сжимала и разжимала пальцы. Низ оказался не менее смелым решением портного, который воплотил извращенную идею в жизнь. Трико обрывалось выше колен, оставляя ноги открытыми почти до середины бедра. Одно её движение, и взгляд цеплялся за разрез на груди, открытые тонкие ноги, за то, как натягивалась ткань на талии. Редкие бубенцы, пришитые по краю, только подчёркивали ритм её шагов.       Она была арлекином. Игривым, опасным, неуловимым шутом. Её костюм манил и отталкивал одновременно подобно шутке, которая может оказаться правдой, или как смех, за которым прячется невысказанная боль.       Джекс поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы. На голые колени-шарниры, на хрупкие запястья. Его настораживало отсутствие шутовского колпака, который явно должен был быть при ней. Ему не удалось рассмотреть лицо циркачки, потому как вскоре она взмыла вверх, под самый купол.       Девушка поймала концы кем-то сброшенных верёвок, не глядя. Пальцы сомкнулись сами, будто делали это тысячу раз.       Джекс выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание.       Под куполом она преображалась. Там, наверху, не было ни хрупкости, ни неуверенности. Только только расчёт и поразительная точность. Она раскачивалась на трапеции, набирая высоту, потом отпустила перекладину и полетела навстречу другой.       Джекс вцепился пальцами в край пыльного ящика.       Странный шут кувыркалась в воздухе — раз, другой, третий, — складываясь и разворачиваясь, как искусный акробат. Фарфор блестел в свете ламп, отбрасывая блики на стены шатра. В какой-то момент Джексу показалось, что она улыбается, причём не пустому залу, а самому полёту. Ветер трепал её короткие тёмные волосы, верёвки скользили сквозь пальцы, а она кружилась, кружилась, кружилась…       Девушка отпустила одну руку, повисла на другой, подтянулась и перелетела на соседнюю трапецию. Потом соскользнула вниз по верёвке, но не до конца. Остановилась на середине, раскачиваясь, как маятник. И вдруг — резкий рывок, сальто назад, и она снова наверху, на самой высокой перекладине, откуда открывался вид на всё пространство шатра. Одна нога служила опорой, вторая была вытянута назад, руки раскинуты в стороны, как крылья. В этой неустойчивой, почти невозможной позе циркачка замерла на несколько секунд. Джекс видел, как дрожит перекладина под её весом. Видел, как её пальцы скользят по верёвке. Не хватаются, а именно скользят, балансируя на грани падения.       «Она же разобьётся,»— пронеслось в голове. — «Фарфор ведь так легко бьётся!».       Но она не упала и не разбилась. Кувырок вперёд, перехват верёвки на лету и эффектное скольжение вниз. Шут приземлилась на опилки в полупоклоне. Безупречно, беззвучно, словно кошка.       Джекс облегчённо выдохнул. Он не заметил, как сжимал кулаки, наблюдая за опасными пируэтами. То, что ему довелось увидеть столь захватывающее зрелище, полностью вытеснило из головы неурядицы минувшего ужина. Нельзя было думать о неизбежном поражении и восхищаться смелым полётом фарфоровой девушки одновременно. Его поразило то, что кто-то может идти на риск не по принуждению, а по собственному желанию. Шут получала удовольствие от опасности, и это отозвалось знакомым теплом. Джекс занимался тем же самым, хотя и не мог представить себя на месте девушки. Привыкший к высоте северной башни, у него всё же закружилась бы голова от жалкого подражания умелой акробатке.       Она пыталась выровнять дыхание после прыжков. Подняла голову, поправила выбившуюся прядь и вдруг развернулась. Девушка двинулась в сторону сбежавшего принца, глядя на него прямо в упор. Бежать было поздно и, честно говоря, позорно. Шут остановилась в трех шагах от ящиков, служивших укрытием нелегальному зрителю.       Несколько секунд они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Принц Королевства игрушек, похожий на уличного пройдоху, и воздушная акробатка, вырядившаяся клоуном. Каждый пытался за ничтожно малое время заглянуть оппоненту мысленной дуэли в душу и понять, что из себя представляет противник. И является ли противником вообще.       В тени Джекс смог разглядеть её лицо. Чистое, с крашенными розовыми кругами на щеках, имитирующими румянец. Длинные ресницы, слегка подрагивающие в неизвестном ожидании. Глаза большие. Радужка, поделённая на сектора, в цвет шатра, или шатёр был сотворён по подобию её глаз? «Точно гипнотизёр…».       Пауза наполняла пространство между ними сладковато-горьким предвкушением. Ощущение на границе сна и реальности. Настороженность, неизвестность, но вместе с тем — парадоксальная предсказуемость, волнующая до дрожи. Не та адреналиновая смесь, наполняющая тело при побеге или воровской шалости. Совершенно иная, доселе не познанная…       — Выходи, — она заговорила первой. Без нажима, тихо, но твёрдо.       Будто очнувшись, Джекс сделал шаг, покидая тень ящиков и чувствуя, как на секунду дёрнулись уши под соломенной шляпой. Он ещё не знал, к чему приведёт эта встреча. Но по какой-то причине ему казалось, что он шагнул навстречу всепоглощающей пропасти.