ВТОРАЯ СМЕНА

В школе линейки для старших и младших классов всегда проводили отдельно. Чтобы не создавать давку — школьного двора на всех всё равно не хватало, даже без учёта родителей. Старшеклассников такой расклад только радовал: не надо выслушивать жалобные крики первоклашек о том, как они не хотят в школу. Тут всё просто. Линейка с восьмого по одиннадцатый класс. На улице, наверное, в минус тысячу градусов. С тупыми речами директора и завуча, и тупой программой ведущих, призванной задать ученикам ритм на успешную и позитивную учёбу. Кстати, это никогда не работало. Ученики скорее умрут от духоты, нежели начнут хорошо учиться. Как обычно, классы поставили на построение. Длинная шеренга, рядов пять, наверное. Солнце висело над школьным двором как раскалённая сковорода. Воздух стал густым и липким, смесь запахов — дешёвой туалетной воды, перегретого асфальта и свежих букетов — ударила в нос. Василиса, потерянная от духоты, просто двигалась за всеми, почти не разбирая дороги. Где-то за шиворот стекала капля пота, и она не могла понять, от чего ей так плохо — то ли от этой нелепой белой блузки, то ли от вчерашней бессонной ночи с рисунками. Куда встали — туда и она. Но произошёл небольшой нюанс. Голос раздался так близко, что Вася почувствовала чужое дыхание на своей макушке. Она вздрогнула, но не обернулась — только сжала лямку рюкзака так, что побелели костяшки. — Соколова, смотри, куда встала, — донёсся голос сзади, с прямым наездом. — Ты своей тушкой табличку с классом загородила. — Да чего тебе надо? — Мне надо, чтобы ты поскорее отошла назад и не опозорила наш класс своим видом. Его дружки как по команде заржали. Василису это, конечно, не обрадовало, но в чём-то он действительно был прав — выглядела она в данный момент не очень. — Если так поржать охото, включите себе КВН. Там как раз юмор вашего уровня. Она отошла назад, специально задев Макара, чуть толкнув его плечом. Ей было настолько нехорошо, что особенно перепираться не хотелось, тем более с Вольским. Окончательно потерявшись в происходящем, Вася вспомнила про Лену, которая всё время стояла рядом. Ленин голос звенел где-то на грани слышимого, как надоедливая муха. «Ты бледная», «Ты пила?», «Может, в медпункт?» — слова накладывались друг на друга, и Вася уже не разбирала их смысла. Только раздражающий ритм. — Лен, замолчи. Всё со мной в порядке. Лена, конечно, не ожидала, что её так заткнут, но подругу послушалась. Началась линейка. На сцену вышла директор, быстро произнесла речь, а следом — завуч, мама Василисы, Татьяна Викторовна. Под сопровождение торжественной музыки, которая не менялась никогда, она произнесла речь и под аплодисменты ушла со сцены. Сейчас, со сцены, мама казалась ещё выше. И чужой. Как памятник самой себе — в идеально отглаженной блузке, с приклеенной улыбкой и голосом, от которого даже первоклассники переставали ёрзать. Ученики её несомненно уважали, а за спиной боялись сказать гадость — только из-за Васи. Она прекрасно это понимала. И понимала ребят, которые плохо думают о её маме. Татьяна Викторовна, увы, была не лучшим завучем. После её выступления началась развлекательная программа. Ведущими были Макар и Алёна, кажется, его пассия. Лена, конечно, смотрела злобно, словно прожигала в Алёне дыру — от зависти наверное. Макар выбрал Алёну, а не её. Лене действительно нравился Макар с недавних пор, так что её реакция была вполне объяснимой. Васе напротив было всё равно. Она недолюбливала этого придурка за вечные подколы ко всем. И она, увы, не исключение. Ребята смеялись с программы, с шуток ведущих, активно отвечали на вопросы. Ведущие действительно молодцы — стараются всем поднять настроение. На сцену выходили и другие ученики с разными номерами. Но что-то всё равно не давало покоя. Будто вот-вот что-то произойдёт. Вася машинально скользнула взглядом по учительским рядам — там, где минуту назад стояла мама, уже зияла пустота. Будто её и не было. Будто она испарилась вместе с директрисой и парой других учителей. И в груди вдруг ёкнуло — нехорошее предчувствие, холодный палец, коснувшийся позвоночника. Программа от ведущих заиграла новыми красками. — А сейчас, — произнёс Макар после очередного номера, — я хочу спросить у вас: вы готовы к новому учебному году? Толпа учеников тут же закричала хором: «Да-а-а!» — Что-то тухло, я вас не слышу! — крикнул он, и толпа заорала громче. В толпе он увидел Васю — руки сложены на груди, голова опущена. Полностью игнорирует происходящее. — Знаете, мне кажется, кто-то не готов, — Макар посмотрел в сторону, где стояли учителя. Завуча там не было. Он не стал упускать возможность. — Соколова, например, не готова. Парень впился в неё взглядом. Василиса подняла голову. Все ребята смотрели в её сторону, периодически поглядывая на Макара. — Соколова, — повторил Вольский. В его голосе было что-то весёлое. — Ты вообще сегодня с нами? Вася молчала. Чувствовала, как Лена сжимает её локоть. — Не хочешь отвечать? — Макар наклонил голову, изображая озабоченность. — Ну ладно. Мы же знаем, что она у нас человек творческий. Она не словами выражает свои мысли. Сначала смех был робким, как шорох. Но когда Макар продолжил, он набрал силу — несколько десятков глоток засмеялись одновременно, и звук этот ударил Васю в грудь тяжёлой волной. Она знала, что сейчас будет. И пожалела сто раз, что перед линейкой так ответила обидчикам, а не промолчала. — Она рисунками, — сказал Макар. — Например, на партах. Особенно на геометрии. Да, Соколова? Да и кабинки в туалетах как арт-объект. Смех стал громче. Вася смотрела на сцену, на его ехидную улыбочку и чувствовала, как внутри всё закипает. — Учителя, кстати, жалуются, — продолжал парень, явно наслаждаясь вниманием. — Говорят, парты скоро нечем будет отмывать. Может, нарисуешь нам что-нибудь на память? Он ждал. Все присутствующие ждали. Вася знала: нужно промолчать. Любой ответ только подольёт масла в огонь. Он развлекается, а она для него — игрушка. Но проблема Васи была в том, что она не умела молчать, когда её задевали. — Нарисую, не переживай. Могу и твоё противное лицо украсить, — сказала Василиса громко, чтобы все чётко слышали. — Что, прости? — было видно, как улыбочка с лица Макара пропала, а смех в толпе стих. — Я говорю: нарисую, — повторила Вася. Она сделала шаг вперёд, чтобы её было лучше видно. — Если ты так просишь. Лена дёрнула её за рукав, но Василиса не обратила внимания. — Нарисую ещё портрет, на доске, а может, на стене, — сказала она. — Очень похожий. Кто-то из учителей кашлянул. В толпе слышались перешёптывания. Макар смотрел, но в его глазах уже не было того весёлого блеска. — Портрет кого? — спросил он. Вася усмехнулась. Она чувствовала, как пульс стучит в висках, как ладони стали мокрыми, а кончики пальцев — ледяными. И в этом холодном, чужом теле оставалась только одна горячая точка — где-то в груди, где закипало «нет, не отступлю». — Героя нашего времени, — сказала она. — Который умеет только шутить про чужие рисунки, потому что сам, кроме отбивания мяча, ничего не умеет. Наступила тишина. Не та тишина, когда все просто замолкают, — а та, когда воздух становится плотным и тяжёлым, когда слышно, как кто-то в третьем ряду сглатывает, а где-то далеко, за забором, лает собака. И в этой тишине Вася вдруг отчётливо осознала, что сейчас происходит что-то, чего уже не остановить. Макар не отрывал взгляда от Василисы. Вася — от него. Потом он просто усмехнулся. Но это была не та лёгкая усмешка. В ней чувствовалось что-то холодное. — Ладно, — сказал он в микрофон. — Значит, ждём портрет от Соколовой. А пока — продолжим нашу линейку. Он наконец отвёл взгляд. Василиса почувствовала, как напряжение отпускает. Все снова, как ни в чём не бывало, слушали ведущих. Лена тут же схватила её за руку. — Ты с ума сошла? — прошептала она. — Нормально всё, — Вася отдернула руку. Ей не хотелось смотреть на сцену. Она смотрела на носки своих туфель и думала: зачем она это сделала? После окончания линейки Вася не заметила, куда исчезла Лена. Решила не дожидаться и пойти домой. Сегодня путь лежал в обход — более длинной дорогой. По пути хотелось подумать о случившемся. О Вольском. Она шла через двор, мимо старых тополей, туда, где никого не было. Дошла до скамейки у подъезда, села и сжала руки в кулаки. То ли от злости, то ли от стыда. Глупо. Как же глупо всё вышло. Могла же промолчать. Нет, должна была промолчать. Но нет же — обязательно надо выставить себя посмешищем, предварительно выпендрившись. — Сокол. Она подняла голову. В трёх шагах стоял Макар. Руки в карманах, без пиджака — остался где-то на сцене. Он смотрел без улыбки, но и не со злостью. Хотя Васе показалось — сейчас её будут бить за распущенный язык. Но терять самообладание она не собиралась. Собрав всю свою силу и так уже в сжатый кулак, наконец спросила: — Чего тебе? Макар подошёл ближе, сел на скамейку рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы девушка напряглась. — Зачем ты это сделала? — спросил он. — Что? — Не придуривайся. Про героя времени. Про то, что я ничего не умею. — Так ты первый начал. — Вася в недоумении пожала плечами. — Я пошутил. — А я нет. Он повернулся к ней. Вблизи он казался другим — не таким уверенным, как на сцене. Уставшим, что ли. — Ты хоть понимаешь, что вся школа будет говорить? — он отвернулся и опустил голову, не желая смотреть на неё так долго. — А до этого меня никогда не обсуждали? — усмехнулась Вася. Макар молчал. Снова посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то, чего она не могла разобрать. — Ты странная, — наконец сказал парень. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я и не принимала за комплимент. Макар усмехнулся. В этот раз — почти по-настоящему. И от этой усмешки, не холодной, а какой-то… уставшей, Васе вдруг стало не по себе. — Ладно, — сказал он, вставая со скамейки. — Рисуй свой портрет. Посмотрим, что у тебя получится. — Не надейся, — сказала Вася. — Я рисую только тех, кто этого заслуживает. Он остановился, обернулся. Посмотрел долгим взглядом, прожигая дыру. — Увидимся, Соколова. И пошёл прочь. Вася продолжала сидеть и смотрела ему вслед. В груди всё ещё бешено колотилось сердце. Но теперь — непонятно от чего. От злости? От усталости? Она знала это чувство. Оно пряталось где-то под рёбрами, сворачивалось клубком, когда она рисовала что-то важное. Или когда смотрела на белые ночи Питера на своей распечатке. Но сейчас оно пришло ни с того ни с сего, привязалось к чужому, почти враждебному человеку — и от этого хотелось злиться ещё больше. Вася встала, поправила лямку рюкзака и пошла домой. Не оборачиваясь. Не замедляя шаг. Только на подходе к подъезду позволила себе выдохнуть. Дом встретил её запахом тишины. Не той тишины, когда в квартире никого нет, — а той, когда воздух становится плотным и неподвижным, будто всё вокруг замерло в ожидании. Мамины ключи не звякнули в замке, на кухне не гудел чайник, из коридора не доносилось привычное «Василиса, ты?». Никого. Мама всё ещё была в школе — наверное, разбирала бумаги, делала вид, что без неё мир рухнет. Вася скинула туфли в прихожей. Одна упала набок, вторая откатилась к стене — она не стала их поправлять. Рюкзак полетел на пол, прямо посреди коридора, и остался лежать там раскрытой пастью, из которой торчал край блокнота. Она прошла на кухню, не зажигая света. Окно выходило на серое вечернее небо. Сентябрьские сумерки наливались густотой, как холодный чай, который заварили слишком крепко. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то крикнул «пока», и снова тишина. Вася налила стакан воды из графина. Пить не хотелось, но она сделала глоток, потом второй. Вода была комнатной температуры, почти тёплой, и оставила на губах привкус известкового налёта. Она поставила стакан на стол, села на табуретку и положила голову на сложенные руки. Перед внутренним взором всё ещё стоял Макар. Не тот, который в микрофон шутил про рисунки, — а тот, который потом сидел с ней на скамейке. Его лицо вблизи оказалось другим: под глазами залегли тени, а в уголках губ — складка, которую она раньше никогда не замечала. Уставший. Не таким его знала школа. «Я могла промолчать, — думала Вася, глядя в стену, где трещина на обоях расходилась в разные стороны, как корни старого дерева. — Должна была промолчать. Почему я не могу просто пройти мимо?» Она знала ответ. Потому что не умела. Потому что внутри, где-то глубоко в груди, жил этот дурацкий механизм: кто-то задевал — и она выстреливала обратно, не думая о последствиях. Мама называла это «дурным характером». Вася называла это единственным способом выжить в месте, где тебя никто не замечает, пока не нужно над тобой посмеяться. Она подняла голову, прошла в коридор. Подняла рюкзак и вытащила оттуда блокнот. Зашла в свою комнату, окутавшую свежестью от открытого окна, включила настольную лампу — жёлтый свет вырезал из темноты маленький островок стола. Блокнот раскрылся на середине. Старые наброски: чей-то профиль, дерево за окном, кошка с соседнего двора. Ничего важного. Она перелистнула на чистую страницу. Белый лист смотрел на неё с немым укором: «Ну? Что ты хочешь сказать?» Рисовать не хотелось. Рука была тяжёлой, как после долгой дороги, мысли — липкими, как патока. Но пальцы сами нашли карандаш — тот самый, мягкий, которым она обычно начинала портреты. И сами начали выводить первую линию. Плечо. Она узнала его по тому, как ткань рубашки натянулась на мышцах. Поворот головы — чуть влево, как будто человек смотрит в сторону, но краем глаза следит за тобой. Линия челюсти — резкая, с небольшим изломом, который она заметила только сегодня, когда он сидел рядом на скамейке. Вася замерла. Карандаш застыл в миллиметре от бумаги. Она поняла, кого рисует, ещё до того, как дорисовала профиль. Макар. Конечно, Макар. Кого же ещё её рука выводила бы с такой лёгкостью, будто она рисовала его сотни раз? Хотя не рисовала. Ни разу. Никогда. Она смотрела на набросок несколько секунд. Свет лампы падал на бумагу, делая линии то чёткими, то почти прозрачными. Макар смотрел с листа — не тот, насмешливый, со сцены, а тот, другой. Уставший. Почти уязвимый. — Дурак, — сказала Вася вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. Она решительно перевернула карандаш и зачеркнула портрет крест-накрест. Сильно, до дырок, почти разрывая бумагу. И закинула блокнот со злостью в рюкзак под столом. Встав из-за стола, она подошла к кровати, стянула с неё покрывало и упала лицом в подушку. Обувь так и осталась в прихожей — одна туфля на боку, вторая у стены. Блузка давила под мышками, но сил расстегнуть её не было. Потолок был белым и пустым. Как её голова, которая наконец перестала думать. Только где-то на периферии, как затихающий звук, крутилось: «Герой нашего времени…» Она не заметила, как провалилась в сон. Последнее, что она осознала, — далёкий звук ключей в замке. Мама вернулась. Потом шаги в коридоре, пауза (наверное, увидела туфли), потом шаги ближе, к её комнате. Дверь приоткрылась, полоска света упала на пол. — Василиса? — тихо позвала мама. Вася не ответила. Или ответила, но уже не помнила. Свет погас. Дверь закрылась. Тишина сомкнулась над ней, как тёплая вода. А где-то в школе, на третьем этаже, в актовом зале, горел свет. Она не видела его из своего окна — дом стоял с другой стороны, за старыми тополями, и школа тонула в темноте. Но он горел. Там, за плотно задёрнутыми шторами, кто-то сидел за роялем. Кто-то положил руки на клавиши, но не играл. Просто сидел и смотрел в темноту. Вася об этом не знала. Она спала.