Твои и мои шипы

Темные вспышки всплывают перед глазами, резкие, отдающие колкими вибрациями, удары уже не ловятся в сознании. Только глухие звуки столкновения чужих костяшек и изнеможенного тела. Красная пелена, словно мешающая наконец взбодриться, прийти в себя. И мелкие, черно-белые звезды, размывающие всё вокруг как под плавным эффектом, будто в алкогольном опьянении. Больно только когда боль накладывается на боль, когда удар снова приходится в ноющее место от прошлого удара, и так из раза в раз. Тело уже не слушается, она лишь виснет на сильных руках одной из двух дряней, решивших снова до нее докопаться. Снова обдать своей слабостью через сильные толчки, прыскать гниющей желчью в ненависти. Снова доказать ей, что она выше их на голову, ведь только крысиной уловкой им удалось поставить Индиго в то положение, в котором она сейчас находится. Ведь в иных исходах она держалась на ногах до последнего, отвечала с той же силой на все выпады, уделяя особое внимание своему ловкому языку, что вовремя не закрывался и лишь усугублял положение. Гнев горит в её груди, усиливая чувственные вспышки, заставляя совсем заблудиться, уйти от реальности, он выжигал всё внутри, теряясь в безысходности.   Но сейчас она свисает, способная лишь тихо вздыхать, принимая удары от той, кого ненавидит больше всего на свете. Кого презирает. Кого хотела бы вычеркнуть из жизни раз и навсегда. Захлебывается в собственной крови, слюна стекает по подбородку, смешиваясь с алой вязью, нет сил даже нормально глотать, в ушах лишь звон, то ли от первобытной ярости, не способной вырваться, то ли от предобморочного состояния, захватывающего её с головой. Она уже прикрывает веки, но держится в реальности из последних сил. Хочется взвыть, разрыдаться, свернуться комком и просить Господа прекратить мучения, позвать на помощь, кричать о той боли, что она чувствует. Но вместо этого она лишь поднимает насмешливый взгляд на яркие, глубокие, словно разъяренные искрами, голубые глаза и тянет уголок губ в насмешке, ловя ответный взор. Держит этот зрительный контакт, кажется, что это длится уже несколько минут, всё словно застывает, ненависть пульсирует между их телами, Шумахер — имя её она не произнесет даже в собственных мыслях — застывает с поднятым кулаком и мельком Лиза читает в выражении непонимание — частая её эмоция, когда они находятся рядом. И та уже в явном отчаянии заносит последний удар, перекрывая воздух, боль проходится по скуле и ее швыряют об металическую стену блекло-красного гаража. Лиза чувствует, как земля отдает холодком по ее телу и наконец позволяет себе слегка прикрыть глаза. Это закончилось. И этот день она не забудет никогда. Он будет напоминать о себе болью по всему телу, несправедливостью ситуации и огромной, бурлящей ненавистью к этой мрази. К Кристине Захаровой — так называемой «Шумахер».  Она не слышит о чем те переговариваются, отдаляясь от ее разложившегося на грязной поверхности тела. Лишь с силой, которая уже держится лишь на силе духа, остаточными каплями растекающейся по пробирке, разлепляет глаза, видя перед собой темное, застланное в звездах, небо. И тихо смеется, чувствуя предательскую, ноющую боль в ребрах и отбитых легких. Слеза, так много говорящая о её состоянии, наконец стекает к виску, слегка размывая уже подсохшую кровь. И Лиза снова прикрывает веки, неспособная даже шевельнуть пальцами рук, чувствует только мелкие покалывания по каждой клеточке её, покалеченном в чужом гневе, тела.  Она пролежит в таком положении несколько часов, пока не заставит себя подняться, корчась в мучительной пытке от любого малосущественного движения, задыхаясь от собственного прерывистого дыхания, передвигаясь мелкими шажками, тихо благодаря жизнь за то, что эти давно забытые людьми гаражи находятся недалеко от ее квартирки.  А в мыслях крутится только одно — Я ненавижу тебя, чёртова Шумахер.  Это было начало холодного октября 2008 года. И это лишь один из пасмурных дней, что окутывал холодом две души. Что окутывал холодом, кажется, каждого в этом городе. 

***

Лиза лежала в своей комнате, было душно, пыль в воздухе, казалось, щекотала саму слизистую. В горле пересохло так, что глотать было противно, чувство будто она давится песком и каждый раз вдыхает ртом эти песчинки снова. Она не знает, сколько уже так пролежала, телефон не включался ей с того момента, как она доползла до своей кровати, побитая как последняя шавка. Сейчас в ней снова не было ни одной эмоции, лишь пустота, с каждым днем расползающаяся по грудной клетке дальше и дальше. Хотя дальше, думается, некуда.  Она вновь задыхается в сухом кашле, напоминая о яркой боли в ребрах, и все же с трудом встает. Облокачивается на поверхности, думает о том, что выглядит жалко — стыдно. Берет телефон с зарядки, нажимает на кнопку, включает, вместе с тем идет в маленькую кухню, совмещенную с, так называемым, «залом», где был старый телевизор, оставшийся от бабушки, небольшой, потертый временем, столик, деревянная стойка с разными предметами и одинокий, отживший диван. Когда-то на нём спала она, вечно мучаясь от боли в спине, слишком твердый, неровный, а пружины чуть ли не рвали ткань, утыкаясь в кожу. Вместе с тем приходилось слушать вечные оры о том, что она скрипит, мешая спать, когда даже слегка двигается, а порой и вовсе схватывала по лицу. В её же комнате располагалась мать, и то — редкое удовольствие в последствии.  Сейчас она живет тут в гордом одиночестве, и от этой пустоты у неё нет ничего внутри. От этого и легко, и до сих пор непонятно. Почему её оставили? Вопрос, застрявший на подкорке мозга, укрылся далеко, не желая оставлять, лишь мучал, подавляемый сознанием. Но Лиза давно не испытывала ничего, кроме принятия. Такого вынужденного, но очевидного принятия. И просто жила дальше.  Она наливает себе прохладную воду из старого кувшина, делает первые мелкие глотки, дает себе отдышаться, встать увереннее и уже с остервенением выпивает до дна, громко ставя стакан на столешницу. Поднимает мелкий загоревшийся экранчик к глазам, смотрит на дату. Прошло лишь полутора суток. А казалось вечность. Заходит в сообщения, видя злостные слова от классного руководителя, что отчитывала Индиго за очередной прогул. Быстро напечатав сухое сообщение о том, что сильно заболела, Лиза плетется обратно в комнату, на миг застывая у зеркала. Становится паршиво, тошнота подступает к горлу, внутренности скручиваются. Ужасно. Ссадины и отечность портят и без того не воодушевляющую картину — впалые щеки, болезненная бледнота, неадекватно большого размера синяки под глазами, рассеченная бровь и пустой взгляд. Даже её янтарные глаза сейчас кажутся совсем серыми. Будто из неё выжали все соки с концами. Не оставили ничего. Выпотрошили внутренности и выкинули в яму — давай, карабкайся, пачкайся в сырой земле, выковыривай грязь из-под ногтей, вгрызайся зубами в жизнь и моли, чтобы каждый последующий день был не так плох, как предыдущий.   Она аккуратно падает на кровать, чувствуя вновь накатившую вместе с ознобом усталость. Прикрывает глаза, давая себе снова погрузиться в чуткий сон, забываясь на лишние часы. Давая организму наконец прийти в себя, на сколько это возможно за короткий срок. 

***

Неделя прошла одновременно быстро и медленно. Будни сменялись другими, Индиго потерялась в датах и не разбирала какой сейчас день, сколько время, лишь ориентировалась по окнам в квартире.  Она уже могла спокойно передвигаться и теперь сидела за письменным столом, изредка корчась от пронзающей боли в груди и в особенно настрадавшихся участках. Решила, что сегодня поплетется в школу, потому повторяла зазубренный вчера материал, готовясь к урокам. Она при любом раскладе должна хорошо учиться, окончить школу и поступить туда, где жизнь наконец перестанет ставить её на колени, вбивая лицом в грязь. Она должна выбраться из этого ужаса. Она должна.  Лиза уже идет по потрепанному жизнью зданию, проходя через обшарпанные стены, где-то со слезающей краской, через почти ничем не отличающиеся друг от друга кабинеты и аккуратно мечется между активными детьми, стараясь никого не задеть. На ней, как всегда, ничем не примечательный мешковатый наряд, но в этот раз к черным спортивкам и серой худи, она добавила легкую водолазку, желая скрыть единственную, и при этом любимую татуировку на шее, сделанную в интересном шрифте, «Индиго» — отчего и ходит по школе с этой кличкой уже как больше года. Сегодня к себе не хотелось абсолютно никакого внимания, потому подавила свою гордость, ведь обычно никогда не прятала её, не оглядываясь на то, как получала за неё каждый раз, то кулаками от Шумахер и её дружков, что нашли за что уцепиться, то орами от учителей, то странными взглядами в коридорах. Однако ей было плевать. Это её тело и её жизнь, её выбор.  Зайдя в класс, где пока было пусто, она последовала на свою последнюю парту у окна, наконец садясь и доставая всё нужное. Оглядела помещение, двухъярусная покраска стен в белый и зеленый, возле дверных проемов виднеются сколы, обнажая историю предыдущих времен этого бывалого класса. Ползущие трещины от углов и потолка. Доска на центральной стене, тяжелая, темно-зеленая, в мелких царапинах, разводах из-за плохо вымытой тряпки. Недалеко от неё учительский стол, недавно замененный на другую модель. Портреты деятелей искусства и ученых. Ряд деревянных, остеклянных мутной поверхностью шкафов, в хвосте кабинета, за её спиной. Три ряда состарившихся парт из дерева, с металическим каркасом, на них очерк поколений, выцарапанные инициалы, прожженные углы и не только. Лиза изучила тут всё уже давно, но всё равно скользила глазами, не зная что ищет, после чего аккуратно, без резких движений, положила руки под голову, улегшись на прохладной, расцарапанной и разрисованной ручками, маркерами и замазкой, парте. Прикрыла глаза, уже через время слыша голоса, подтягивающихся в класс, одноклассников и вздохи половиц под линолеумом от чужих шагов. Она не поднимала головы, не видела как они недоверчиво и с неким интересом мельком кидают на неё свои взгляды, кто-то равнодушные, а кто-то с отвращением. Кто-то и вовсе не замечал её, и таких было подавляющее большинство.  И лишь одна пара глаз смотрела на неё с ненавистью, будоражащей, словно звериной, нездоровой. Но казавшейся правильной для обеих девушек. Ведь противостояние Индиго и Шумахер было главным звеном их паршивой и ломающейся жизни.  Крис и Лиза. Два берега, что объединяла ненависть. Две жизни, что судьба сплела не красной нитью, а колючей проволокой, врезающейся под кожу на шее, душа и терзая в глубоких порезах. И они тянут друг друга на дно ледяного океана, пытаясь вскарабкаться за счет тел друг друга, хватают воздух, но делают всё, чтобы этого воздуха не хватало им обеим. Они падали, разбивая костяшки, задавливали морально, хныча от собственной ничтожности и ярости. Они ненавидели, ступая по этой проволоке, превращая ступни в мясо.  Каждая из них путается на своих берегах, но встречаются во взаимном презрении. И, кажется, что ни одна не думает о том, что могло бы быть всё иначе.  Ведь эта ненависть накрыла их глаза рукой, толкая в бездну яркой, чувственной враждебности.  «Индиго и Шумахер — враги навсегда». Надпись, оставленная на, словно бугристой и неровной, от количества краски, стене в дальнем углу кабинета неизвестным лицом. И кто бы эту надпись ни оставил, черные буквы в кривом почерке упрямо сидели в сознании обеих. Напоминали, тарабанили холодком по коже, а главное не давали расслабиться.  Потому что ни одна из них не желает выйти из этой схватки проигравшей.