Часть 3
12 апреля 2026 г., 00:38
Кристина сидит в холодной, ржавой ванне. В губах тлеет сигарета и она выдыхает, прислушиваясь к крикам за дверью. Глухие стуки по деревянным поверхностям, разгневанные маты, слезы матери, пытающейся докричаться до здравого смысла мужчин. Отец орет, что Дэн только и бухает, шастая со своими дружками наркоманами, сидит на его шее. Снова звуки ударов, очевидно происходит бойня двух крупных масс. Но Кристине уже всё равно. Она только ждёт, когда черед дойдет до неё. Только тогда снова появится это тошнотворное ощущение страха. Она ненавидит это чувство, но оно преследует её в, казалось бы, самых родных стенах. Только переступая порог квартиры родителей она снова чувствует себя маленьким ребенком, что прячется под столом от кнутов её семьи. Прячется от вечных побоев. И она привыкла давно, но полностью принять это не выходит. Потому что она тоже хотела тепла.
Жалость наступает только к матери. Ей кажется, что и этот страх перед отцом и братом берет начало из мыслей о том, что мама останется с этими чудовищами одна. И тогда отделаться пощечинами у неё не выйдет. Если сейчас Крис зачастую сама подставляет себя под удары, чтобы прикрыть и защитить по-настоящему родного человека, то что ожидается когда её больше не будет рядом? Думать об этом не хотелось, но придется, ведь бежать уже становится невыносимо.
Она выбрасывает окурок в небольшую урну у стиральной машины и поджимает к себе ноги, снова прислушиваясь к злостным словам за дверью. Где-то в кухне. Они уже утихают, она легонько вздрагивает, когда слышит резкий, звонкий звук разбитого стекла. А следом истошный крик с её именем. Началось.
Она медленно встает, отворяет дверь и послушно плетется к комнате, откуда ранее доносились звуки. Видит словно бешеного, еле успевающего дышать отца, глаза стеклянные, совсем неосознанные, такие, будто сейчас перед ним не его родная дочь, а свинья идущая на убой. Которую через минуту он разрежет, бровью не поведя. Она сглатывает, пытаясь не забыться в тряске. Не выдать эмоций. Замечает стекающие по крупной ладони алые капли, опускает глаза — на полу осколки маминой вазы, уже испачканные в крови. Она не двигается, не может даже что-то сообразить, просто смотрит. Но все же выдает, видя испытующий взгляд серых отцовских глаз. И от них нет тепла. Только мучительный холод и тошнота, сжимающая легкие.
— Всё нормально? — Выходит хрипло, но уверенно. Она снова смотрит на его руку и чуть сжимает ладонь.
— А ты не видишь? Убери это. И есть разговор.
Сердце пропускает удар, дыхание замедляется, становится страшно лишний шорох издать, но она идет, опускается, начинает собирать осколки, мельком поглядывая за движениями в стороне.
— Сегодня видел твоего классного руководителя. Она сказала, что ты плохо учишься и жалуется на поведение.
Крис только поблагодарила всех богов, что уберегли её от звонка родителям из-за драки в стенах школы два дня назад. Ведь тогда было бы всё только хуже.
— Я всё исправлю.
Отец хмыкает, Кристина не видит, как тот снова заводится, сжимает руки, напрягает плечи.
— Проходили уже. Сколько ни лупи, ничего не понимаешь. Такая же тупая как твоя мать. Обычная телка.
Кристина тоже вскипает, царапая ладонь острым концом осколка, в груди ненависть, злость, обида.
— Не называй её так. — Только и проговаривает, пряча все чувства куда подальше.
— Чё ты щас сказала?
И он перестает играть сдержанного человека, хватает за волосы, роняя кепку, ударяет лицом об ножку стула. Кристина мажет ладонями по разбитой вазе, чувствует как глубоко врезаются её части, застревают в порезах, пуская кровь, но не обращает внимания, пытается зацепиться за чужую хватку, убрать её с волос, подняться. Выходит скверно, она ощущает пинок в поясницу и падает, удерживаясь на локтях, туда тоже врезаются обломки керамики. Чувствует удар под ребрами, прям по тому месту, где прошлась Индиго двое суток назад. Снова всё усложняет. Даже тут. Она почти задыхается, пытается не упасть полностью на лопатки, ведь тогда проиграет. Ведь тогда он снова её унизит.
Она закрывает лицо от следующего натиска, в видимости что-то мешкается, не может сфокусироваться, от этой внутренней агрессии, от этой обиды, от этих ударов.
И через секунду испытывает мертвую хватку на шее, её впечатывают в стол, невыносимая боль остротой отдается в позвонки, кажется, слезла кожа от трения. Кажется, она потеря на секунду умение держаться на ногах. Но всё это чувствуется фоном, потому что она видит безграничную, неистовую ярость, как у вырвавшейся с цепи голодной гиены. А под пеленой замечает не мнимое желание убить, растерзать. Хватка только усиливается, Крис уже задыхается, рвет легкие, пытаясь ухватить хоть крупинку воздуха, точки наседают на зрачках, тяжесть в носу и боль-боль-боль. Везде. Ногти встревают в мягкую кожу, она уже почти не осознает где находится и что происходит. Только конечными попытками старается расцепить эту хватку, терзая ладони в осколках, проталкивая их глубже, бьет по плечу. Но ничего не выходит. Следит за тем, как зрачки расширяются в неукротимой, фанатичной злобе. Она не видит отца. Только этот медленно убивающий её взгляд, такой пустой и яркий одновременно, и он оставляет опечаток так глубоко, что вырвать с корнями не получится никогда. Страх такой, что слышно только стук собственного сердца, которое норовит остановиться.
Резкая вспышка адреналина, ненависти, когда даже мелкий вздох не выходит, а хватка ослабла, она пинает его в живот с такой силой, что сама слегка отлетает, заваливаясь сильнее на поверхность стола. Тем не менее, получается наконец встать, ноги косятся, но она удерживается, яро вдыхая кислород, хватает кепку, кроссовки и выбегает из этой квартиры. Так быстро, насколько может. Только бы он потерял её из виду. Только бы не побежал за ней.
И он не побежал, позволяя ей выдохнуть и усесться на лавке, ища в кармане пачку. Находит. И в ней зажигалка. Хоть что-то хорошее. Хоть какая-то возможность отвлечься.
Она не чувствует как дрожит от холодного осеннего ветра. Выглядит точно страшно. Вся в крови, в растянутой футболке, порванных во время мелкой драки штанах, с запутанными волосами, где резинка спала вниз, к середине. Она только делает первую, блаженную, с металлическим горьким вкусом, затяжку, ударяясь с дымом в легких, чуть кашляет, ведь горло пересохло и натягивает кепку, скрывая глаза. Скрываясь от реальности происходящего. Пытается уйти от фантомного прикосновения к шее. Уйти от недавних ярких сценок. Уйти от того взгляда будто первобытного человека, хищника, охотившегося на жертву. Взгляда полной ненависти, такой, что одним воспоминанием вызывало страх. И только надеется, что не увидит никого за эти часы, что она проведет шастая по улицам. Фильтр промок в крови, но ей всё равно. Всё равно на руки в истеричном треморе, на стекающие невольно слезы, обжигающие щеки, даже согревающие на мгновение. Всё равно на этот вкус крови на языке, на эти раны с застрявшими осколками. Ей всё равно на эту мелкую боль. Потому что она не перекрывает то, что происходит сейчас с ней внутри. Потому что это пустяк.
Лиза выходит в магазин, когда по привычке кидает взгляд на подъезд напротив. И застывает, пораженная картиной. Не знает, что испытала в первую очередь: отвращение, интерес или какое-то сочувствие. Давила всё, заставляя двинуться в прежнем направлении, но снова видит как чужие тонкие плечи под легкой, грязной футболкой подрагивают, как её руки все испачканы в крови, как пряди волос в хвосте разлетаются в разные стороны, путаясь. И не может. Как бы ни хотела. Потому что всегда оставалась человеком. И пусть эта её слабость понесет за собой удары по лицу, она только поблагодарит Шумахер. Ведь та даст очередной урок, что слабой быть нельзя.
Она идет к ней, пытаясь заглянуть под козырек кепки, останавливается на расстоянии шага и от вида вблизи становится ещё тошнотворнее. Примечает как ладони, свисающие с колен, украшены в глубоких ранах, в мелких осколках, как она потом заметила при фонарном свечении. Видит абсолютно пустые глаза, смотрящие в одну точку. Замечает след на шее, потемневший, но видно, что свежий. А в груди что-то скребет, становится так противно от окутавшей её боли в груди, от того, как захотелось заплакать, от того, как ей искренне жаль ту, кого ненавидит. Но она не могла ненавидеть сейчас. Потому что не видела ту Шумахер. Она видела будто морально убитого человека, вырвавшего свою жизнь из цепких лап смерти. Она глотает сухой ком, вздыхает, пытаясь отогнать тошноту и мучительный мандраж. Делает еще шаг и не узнает собственный голос, потерявший звон.
— Тебе нужно в тепло. И обработать раны.
Немного затихает, когда наблюдает как чужие плечи дернулись.
— Тебе нужно ко мне.
Не видит особого сопротивления, настолько она была сейчас словно не здесь. Где-то на другой стороне, где-то в своей голове, опустошенной от мыслей. Смотрит как та поднимается, проходит мимо неё, идет к подъезду через площадку. Лиза обгоняет, изучая девушку целиком, поджимает губы, но успокаивается от того, что та может идти сама, не очень ровно, но прямо. Замечает как хромает, но в лице не дергается ни один мускул. Кажется, что она никогда не видела, чтобы та была настолько пустой. Без эмоций, без злости, насмешки, без непонимания, без ненависти, к которым она привыкла. И это было не спокойствие, чтобы не придать значения. Это была пустота. И что-то в груди напомнило о себе, будто подставило к лицу зеркало. Заставило смотреть.
***
Поднимаясь по лестнице, она все же аккуратно взяла Крис под локоть, пропуская в хватке места замеченных порезов. Добираются на третий этаж медленно, но уверенно. И наконец слышится запах клубничного пирога, шоколада и откуда-то нотки засушенных цветов. Запах затхлой древесины и старых книг, совсем отдаленный, неуловимый, но Кристина слышит, ведь чувство обоняния разыгралось, когда всё остальное отключилось. Она наконец начинает возвращаться в реальность, понимает где находится, и отчего-то мнется в прихожей, оглядываясь. Слышит как ключ поворачивается в замке и Индиго мчится к шкафчику над столешницей, что-то доставая. Найдя в себе стержень, наконец стаскивает носком кроссовки, идет к недалекому дивану, садится, смотря ровно в пол и отгоняет всё, что сейчас пластинкой крутится в сознании. Не хочется думать вообще. Хочется просто находиться в пространстве, точно наблюдая от третьего лица. Замечает ступни под своим взором и все же поднимает голову, встречая неуверенные эмоции Индиго. Та поджимала губы, старалась не держать зрительный контакт слишком долго, что было необычно. Она впервые видела её такой. Совсем не ядовитой и холодной, бесчувственной и надменной. От этого был такой резонанс, что девушка сама в моменте растерялась, кидая взгляд из стороны в сторону. — Ты… — Видно не знает как сказать. Обдумывает. — Ты не сможешь сама достать осколки из ран, даже если попытаешься, сильно усугубишь положение. — Следующие слова так и не могут дойти до девушки, она проглатывает странные ощущения от сложившейся ситуации, от её поведения по отношению к той, кого предпочла бы лишить жизни и выкинуть в яму, закапывая. Но сейчас она не могла не смотреть с сочувствием, и потому презирала себя. Потому что всё еще ненавидела. Потому что помнила всё, что она сделала с ней. Помнила всё до мельчайшей детали. Помнила, ненавидела, но не могла не помочь. Поэтому презирала себя за слабость, что являлась обычной человечностью. Однако она бы предпочла убить в себе человечность к той, что изуродованно сидела на её диване, и не говорила ни слова. Наверняка сама осознавала насколько это всё неправильно. Насколько это вычурно и неестественно. — Поэтому мне нужно сделать это самой. — Наконец произносит, будто ломая в себе стену. Кристина прикрывает глаза, хочет сжать кулаки, но не может, боль уже вернулась, хотелось вылететь в окно из этой квартиры. И захватить с собой Индиго, что увидела её в таком состоянии. Что увидела её слабой. Почему же именно, блять, ты, Индиго. Отвращение к себе заполняет стенки груди, но она выдыхает. — Если только ты сама этого хочешь. Я тебя не прошу. — Я не могу не сделать этого. — Отводит взгляд, кладет аптечку рядом с Кристиной, встает на колени, весом упираясь на пятки. Берет щипчики, промывает вату в перекиси. И чувствует как руки потряхивает, потому глубоко вздыхает. Возвращает трезвый ум, вытягивается в струну и мягко берет теплую ладонь, тянет немного к себе, не боясь испачкаться. Боясь только причинить лишнюю боль. Впервые боясь причинить боль, а не наносить её намеренно. Впервые позволяя быть себе такой с той, кто этого точно не заслужил. Абсурдно и неприятно. Дико. Кристина только наблюдает за этим, скрывает удивление от её слов и действий, старается держаться, чтобы не раскрыть всё то, что сейчас разбушевалось внутри. И это не только её непринятие собственной раскрытой слабости, не только чувства в резонансе, не только вспышки боли от недавних событий и покалывания в руке. Это было что-то еще. Что-то неизведанное, непонятное, неправильное, подавляемое. Она не осознавала, но это так сильно тарабанило по грудной клетке, что все силы организма словно скопились в одной мышце. В сердце, которое глумилось, издевалось, не рассказывало. Крис перевела взгляд на тонкие пальцы, аккуратно вынимающие осколки из её рук, от совсем мелких, до более крупных. Изучала как та хмурилась, когда осколок не брался, как та поджимала тонкие губы, когда случайно задевала болевые точки, заставляя руку дернуться в рефлексе. Смотрела на эти старания, замечая красоту в действиях, замечая красоту в аккуратном носике, пытающемся дышать как можно ровнее. И хмурится, когда видит неуклюже скрытые под слоем тоналки следы от их драк. Отводит своё внимание, прикрывает глаза, отчего-то снова чувствуя стыд. Слишком часто ей было стыдно за себя из-за Индиго, ведь та умела задевать нужные душевные точки. Но никогда ей не было стыдно перед самой Индиго, как сейчас. Как в этот парадоксальный момент, когда ей протянула руку помощи та, что должна была лишь посмеяться в привычной манере и пройти мимо. И от этого стало тошно. Тошно от того, что она испытывает на себе. Поэтому сглатывает, гасит раздражение, неразбериху в груди, и возвращает уже незаинтересованное внимание на девушку, задавая интересующий вопрос, перед этим тихо откашлявшись, почти неподвижно. — Почему ты подошла? Лиза дергается от дыхания на макушке, от смысла сказанной Шумахер фразы. Тухнет, ведь совсем сосредоточилась на деле, почти позабыв с кем сейчас сидит лицом к лицу. Непозволительно близко и спокойно. Так быть не должно. — А я должна была пройти мимо человека, который находится в таком состоянии? — И сама понимает, что права. Но не понимает, почему тогда всё кажется таким неправильным. — Должна была пройти мимо меня. — Смотрит уже словно с грустью, каким-то разочарованием, вместе с тем надеждой. Не разобрать. Непонятно, о чем Шумахер сейчас думает и думает ли вообще. Лиза, не отвлекаясь от дела, напрягается, размышляет, теряется среди здравого смысла и слепой ненависти. — Ты тоже человек. — Но я плохой человек, Индиго. Лиза уже хочет выгнать её из квартиры, сказать разбираться с этим самой, потому что та не заканчивает тему, от которой она так старалась скрыться. — Не хуже человека, который сделал это с тобой. И через Кристину будто стрелы проходят, оставляя кровоточащие дыры в груди. Не знает, что ответить, стоит ли отрицать, стоит ли злиться, стоит ли вообще как-то реагировать. Только поджимает губы, кусает щеки, отворачивается, не желая больше смотреть на ту, что мягко сжимала её пальцы, что иногда дула на раны, вызывая мурашки, что протирала места ваткой, смывая кровь и дезинфицируя порезы, а Крис старалась не дергаться, только шипела и хмурилась, не мешая. Не желая смотреть на ту, что так бережно и усердно старалась освободить её от этой боли. Появилась гадкая жажда продлить этот момент, ведь он был каким-то особенным, да, странным, но теплым. Потому что она давно не испытывала такой заботы. Потому что кажется впервые за долгое время ей не хочется сбежать, разбить костяшки, забыться в алкоголе. Хочется мирно сидеть, терпеть эту мелкую боль, ноющую, неприятную, совсем мучительную, когда осколки проталкиваются глубже или Индиго проходится по открытой ране. Но она готова терпеть, слыша въевшийся, возможно, в сами стены, приятный аромат этой квартиры. Ведь наконец-то чувствует спокойствие на своей душе. Проходит около двадцати минут, когда обе её ладони наконец выглядят лучше. Лиза в последний раз мажет по ним смоченной ватой, тоже самое делает у локтя, ведь там так же располагались, не такие страшные, но ранки. Тянется к бинтам, разрезает, отмерив нужную длину. Снова берет слегка опухшие руки в свои, начиная наматывать по очереди. Движения плавные, будто она делает это не в первый раз, завязывает туго, но не так, чтобы было больно, и когда проделывает тоже самое со второй, наконец убирает всё в аптечку. Протирает щипцы, собирает этот небольшой хаос с пола и кровати, без слов проходя на кухню. Кристина мысленно благодарна, разглядывает бинты на руках, подмечает, что выглядит это не так плохо. Боль давно стихла, остались только пульсация, ноющая пытка в порезах. Её вырывает из раздумий тихий голос, который она давненько не слышала, хотя и находилась всё это время с его обладателем. — Чай будешь? Я недавно взяла попробовать какой-то с ягодами, обычный закончился. — Не смотрит на неё даже, только ставит чайник на плиту и достает чайные пакетики. — Индиго, ты серьезно? — Непонимание режет, она не знает почему та сейчас спокойно с ней разговаривает, будто и нет этой ненависти между ними. Будто не они упивались в страданиях друг друга. Будто не они терзали фаланги пальцев друг об друга. Лиза всё же одаривает её своим вниманием, впервые за долгое время, Кристина наконец словила её уставшие глаза и прикусила щеку, не зная, как ей нужно себя вести. Не зная, что сейчас в голове у темноволосой. — Да, серьезно. Ты промерзла на улице, согрелась бы, чтоб наверняка. Да и я подумала тебе сейчас некуда идти, дак что ты просто сидеть будешь. Крис застывает. Голова совсем взрывается. Она не понимает. Не может. Не понимает почему Индиго так спокойно говорит о том, что Крис возможно останется на время в её квартире, когда об этом даже сама Шумахер боялась подумать, потому что считала, что это последнее место, где она сможет переждать бурю. Почему так спокойно предлагает выпить чай из её кружки, в её квартире, на её кухне. Почему она так спокойно готова давать свою помощь той, кто точно не заслужил её доброты. Кто заслужил противоположного. Почему Индиго делает вид, что всё, что сейчас происходит является чем-то нормальным, незначительным, как обычные будни. И та не находится на расстоянии нескольких шагов от своего врага. От человека, с которым у неё взаимная ненависть, к которому испытывает только негатив и отвращение. Захарова глупо моргает, не находит слов для ответа, пока янтарные зеркала будто читают её насквозь. Крис не говорила, что до безумия промерзла, но та это поняла и предложила помощь. Крис не говорила, что не может пойти домой, но та это поняла и без обсуждения готова к тому, что та переждет тут. Крис не говорит ничего и сейчас, но видит как девушка тянется за второй кружкой, бросая туда заварку. Видит как та кидает в эту кружку один кубик сахара. И сердце окутывает странная тень. — Откуда ты знаешь, что я пью чай с кубиком? Лиза хмурится, будто Шумахер спрашивает до того очевидные вещи, что до трясучки, — Ты всегда в столовой просишь повариху сделать тебе такой. Кристина молчит. Потому что окончательно запуталась в том, что сейчас происходит. Потому что не хочет обманываться в этой спокойной атмосфере, ведь знает, что завтра всё вернется на круги своя. Что они сделают вид, будто ничего и не было. Но сможет ли она так? Сможет ли привычно ударить ту, что единственная подала руку. Сможет ли по-прежнему закрытыми глазами идти за ненавистью, если сегодня вечером кулисы приоткрылись, обнажив частичку истины. Лиза разливает кипяток, когда чайник издает противный свист. Пододвигает кружку на другой конец стола, достает какие-то леденцы, сама удивляясь, что они у неё есть и Кристина поднимается, стараясь не нагружать хромую ногу. Перестает кусать уже настрадавшуюся внутреннюю сторону щеки. Неуверенно садится за стол, берется за ручку кружки так, чтобы лишний раз не растянуть бинты — спасибо, папань, что в бинтах только кисти рук. Мумией становиться она не задумывалась. Вдыхает аромат чая и узнает запах, уже чувствовала его когда только перешла порог дома. — Ты сказала с ягодами, а я чувствую клубничный пирог. Лиза удивленно таращится — хоть какая-то эмоция за последние минуты. — Да… — Немного мешкается, не зная стоит ли продолжать мысль дальше. — Там бабулька в киоске всё утверждала, что это вишня с клубникой, говорила, что есть небольшой привкус мёда. Я же не могла попробовать, чтобы наверняка знать, но через коробочку чувствовала будто пирог. Она всё настаивала и настаивала, что это последняя пачка, судьба для меня оставила, что вкусный ягодный аромат. Ну я и взяла, не дорого предлагала, чай то всё равно закончился, почему бы не попробовать. Вот и пью чай, а будто пирог клубничный готовлю. — Прикусывает губу в неловкости, неожиданно даже для себя так подробно рассказав самую обычную историю. Кажется, подменили её, ведь никогда не выделялась красноречием. Из неё слово одно вытянуть то с немалыми усилиями удается. А тут она как залепетала перед той, кому это точно неинтересно, кто и так наверняка устала за день. От этого в груди что-то зацарапало, будто провинилась в чем-то. Не решается поднять взгляд на Шумахер, только заканчивает мысль как можно короче. — Но вкусно, всё равно. Мне нравится. — Это не баб Вера случаем? Она как-то заставила меня купить пакет ирисок по скидке, последние деньги потратила. Всё говорила, что хожу хмурая, точно сахара в жизни не хватает. — Она тянет уголок губ, забываясь. — Но чай мне тоже нравится. Не зря настаивала всё-таки. У Лизы от её ответа кажется груз невидимый спадает. Как-то тепло на минуту становится, ведь та ответила тем же энтузиазмом, которым удивила она. А когда легкую улыбку ловит, совсем теряется, забыв кто перед ней. Потому что точно никогда не видела такую Шумахер. И от этого под ребрами что-то прорастает, словно хрупкий мост из нежных лепестков. Не смотря на то, что они ненавидят друг друга, не смотря на то, что этот момент — это исключительный момент, ей приятно, что она всё же протянула свою руку. Что не оставила Кристину одну вязнуть в этом болоте. И без разницы, что это легкое чувство момента завтра сменится привычным дождем. Потому что она всё-таки приняла свою человечность по отношению к Шумахер. Они об этом забудут, вернутся в повседневность, вернутся в лапы горячей ненависти, но пока та не может до них докричаться, сменяемая явным внутренним шоком обеих, неясностью возникших обстоятельств, они будут вести себя так, будто это нормально. — Да, баб Вера. Хорошая конечно женщина. Заноза только иногда. — Не то слово… у тебя можно покурить? — На балконе, — глянула вниз, — в бинтах курить? Кристина тоже опустила взгляд и закатила глаза. — Еще из-за какого-то тряпья я курить брошу. Где балкон? Лиза позволяет себе смешок и идет к окну в зале. — Ладно, покури здесь. На балконе холодно, не хочу мерзнуть. Кристина поднимает бровь. — А тебе зачем мерзнуть? — Ну, прослежу, чтобы бинты целы были. И ты мне пепелом своим ниче не измазала. Кристина на это только закатывает глаза, доставая полупустую пачку. Зажимает сигарету во рту, берет зажигалку и выдыхает — об этом она не подумала. Предвкушая боль от движений в попытке быстрее подкуриться, она уже подносит её к лицу, когда ту вырывают из рук. — Я тебе не для того всё в нормальный вид приводила, чтобы ты раны потревожила. Бинтов на тебя не хватит. И сама поджигает, поднося к кончику. Кристина вдыхает долгожданный дым. Задерживает изучающий взор на лице Индиго, наполовину погруженном в свечении огня. Он отражается в зрачках, смягчает черты лица, играется с тенями. И это выглядит очень красиво, как подумалось Кристине. Выдыхая в уже открытую форточку, она цепляется за собственную деревянную раму. Индиго видно её окно так же хорошо, как ей её. Различие лишь в том, что Кристина живет на пятом этаже. А Индиго на третьем. И всё равно разглядеть друг друга через стекло проблем не вызовет. И это даже напрягало. Но думать об этой ерунде нет смысла. Она только наслаждается тем, как в легкие поступает яд, позволяя снять на недолгую минуту накопившееся напряжение. Старается прокрутить в голове всего одно слово, которое считает необходимым сказать. Сложно, под ребрами скребутся когти. Сложно, ведь не умеет такое озвучивать, заполняясь в стыде, в ощущении уязвимости. Но она должна, она хочет. — Спасибо, Индиго.
