Come & Confess

•••

Well, tell me your confessions,

baby, what’s the worst?

Он не должен был приходить. Мог попытаться сбежать, залечь на дно, сменить документы — всё, что угодно, однако всё равно оказывается там, куда есть доступ далеко не каждому. Про такие места не спрашивают, как и не говорят о них вслух. Запоминают, ведь имя, стоящее за всем этим, никогда не произносится просто так и несёт за собой определённые последствия, которые, на самом деле, вообще лучше не знать.

…если он берётся за вопрос, то всегда его закрывает…

…у него всё слишком чисто…

…он не вмешивается просто так…

Подобные фразы, сказанные вполголоса, уже сигнализируют о том, что с такими лучше лишний раз не пересекаться. Не переходить дорогу. Не искать встречи намеренно. Проще просто знать, что они существуют, и продолжать жить своей жизнью, однако у Джеюна ничегошеньки не вышло. Он облажался и ровно с того момента понял, что попал. Однако окончательно осознал, когда до него дошла информация, что долг перехватили. Легче не становится, ведь данное решение было принято тем, кто никогда не вмешивается просто так, и это не может быть случайностью. Жестом доброй воли — тем более. Такие люди всегда ищут личную выгоду и никогда не делают подобное за «просто так», потому Джеюн пришёл подготовленным. Нужно поскорее разобраться с долгом и постараться не находить лишних приключений на задницу. Звучит просто, а на деле что-то постоянно идёт не по плану. По-другому будто и быть не могло, и в любой другой ситуации получилось бы, наверное, пошутить, но в тот момент было не до шуток. Джеюн знает, куда пришёл, и просто так точно не отделается, вот и двигался по безлюдному коридору, раздумывая о том, повезло ли ему, на самом деле, или не особо. Долг существовал в любом случае и, очевидно, требовал закрытия, поэтому радоваться, в целом, было нечему. Особенно, когда оказалось, что теперь он задолжал тому, о ком слышал лишь вскользь и исключительно в узких кругах и от кого не понимал, что ожидать. От осознания собственного положения легче не становилось совсем, однако деваться уже некуда, ведь единственная дверь на этаже находилась прямо перед глазами и только сильнее нагоняла чувство неизбежности, будучи приоткрытой. Его ждали — не нужно быть ясновидящим, чтобы это понять. Сначала Шим занёс руку, чтобы постучать, но впоследствии понял, что не стоит. Двери в подобных местах не открывают без особой на то причины. Не дают зелёный свет, сильно отдающий желтизной и заставляющий всегда быть начеку. Свобода выбора, являющаяся приманкой для дураков, но не для Джеюна, потому что он не верил в это. Не здесь. Не в том месте, где каждый шаг был заранее просчитан и контролировался в настоящем времени, чтобы не выбиваться из установленных рамок и не пересекать черту, проведённую кем-то свыше. Здесь свои правила и им придётся следовать, ведь за непослушание всегда следовали не самые приятные последствия. Парень знал об этом не понаслышке и больше повторять не хотел бы. Никогда. Именно поэтому не стал начинать разговор первым, когда переступил порог чужого кабинета, и не спешил проходить дальше, заметив у окна человеческую фигуру, даже не обернувшуюся в его сторону. Мужчина не интересовался, кто пришёл, очевидно, зная ответ, и продолжал любоваться видом, скрестив руки на груди и думая о чём-то своём. Шим понимал, что пялиться некрасиво, но он впервые видел этого человека настолько близко, отчего не мог не воспользоваться возможностью изучить, запомнить, выгравировать на подкорке, поскольку забыть получилось бы вряд ли. Такого человека вряд ли удастся вычеркнуть из сознания. Без вариантов. Именно поэтому парень буквально сканировал чужой силуэт, стараясь игнорировать собственную нервозность, потому что он был намного интереснее. — Думал, придёшь намного раньше, — голос ровный, негромкий, но в нём не проскальзывало ни малейшего сомнения, ведь его владелец знал, что всё под контролем и вряд ли что-то выйдет из-под него. Здесь так не работало. — Заблудился? Джеюн едва заметно сжал челюсть, не позволяя реакции отразиться на лице сильнее, чем требовалось. Ему казалось, что над ним насмехаются, ведь оба прекрасно знали о существовании пропасти между ними, однако в голосе старшего не чувствовалось ни намёка на насмешку, ни настоящего вопроса — чистое спокойствие и очевидная власть, ощущающавшиеся во всём вокруг. Шим сознательно сделал шаг вперёд и намеревается проверить, изменится ли что-нибудь от этого, но собеседник даже бровью не повёл, по-прежнему смотря в окно, и парень потихоньку начинал раздражаться. Его присутствие здесь будто ничего и не значило, и это почему-то напрягало не по-детски, ведь Юн привык совершенно к другому. Абсолютно. — Нашёл дорогу, — Шим хоть и старался звучать ровно, однако голос словно был пропитан нервозностью, выдававшей состояние с потрохами. Пауза. Слишком короткая, чтобы расслабиться, но слишком длинная, чтобы взять и проигнорировать. Мужчина не оборачивается сразу, будучи совершенно не удивлённым ответом, и Юн только через несколько секунд заметил на его лице что-то отдалённо напоминавшее ухмылку в качестве реакции на происходящее. — Вижу, — он всё-таки развернулся, и Джеюн моментально словил себя на мысли, что завис. Не из-за лица, обладавшего безумно привлекательными чертами, а именно из-за того, как мужчина смотрел. Так, будто видел насквозь, но при этом абсолютно спокойно, и от такого мурашки самостоятельно бегали по коже, заставляя затаивать дыхание. — Я весь во внимании. — Зачем вы это сделали? — Сделал что? — Перехватили долг, — пояснил Юн, сведя брови на переносице. — Зачем вам всё это? Мне не нужны лишние проблемы, сами понимаете. — Сомневаюсь, что у вас их было бы меньше, если бы я не вмешался, — мужчина сделал несколько шагов навстречу и остановился буквально в метре от собеседника, медленно оглядев его и оперевшись бёдрами о рабочий стол. — Боишься меня? — Я вас просто не знаю, а слухи ходят всякие, — особо не раздумывая, ответил Шим и, не перестав хмуриться, скрестил руки на груди. Он действительно напряжён и не может расслабиться ни на секунду, особенно, когда спутник теперь находился ближе, чем раньше, и смотрел так проникновенно, что хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы скрыться. Неизвестность всегда пугала Джеюна, поэтому реакция тела полностью оправдана и не вызывала никаких вопросов. Да, он боялся. Боялся, потому что не понимал, чего ожидать, однако никогда бы не смог признаться в этом вслух. Язык бы не повернулся. — Просто скажите, сколько я должен, чтобы полностью закрыть долг, и меня больше не будет в поле вашего зрения. — Просто сказать, просто закрыть долг…думаешь, всё действительно настолько просто? — хмыкнув, хозяин кабинета склонил голову на бок и вновь обвёл взглядом силуэт «гостя», словно бы сделав дополнительные пометки. — Срывать чужую сделку тоже было просто? — У меня принципы. — Ух ты, оказывается, сегодня важная персона в гостях, — за несколько секунд дистанция сократилась практически к минимуму, и Юн почувствовал чужое присутствие прямо за спиной, ведь старший явно сканировал его с ещё большим любопытством и будто бы изводил, лишний раз демонстрируя, кто здесь главный. Подобное поведение спускало с небес на землю, отчего парню пришлось поджать губы и осечься, вспомнив, что он находился не в том положении, чтобы вести себя настолько дерзко. Доиграется же. — Говорят, слишком принципиальные долго не живут. Слышал о таком, Джеюн? — Вы мне угрожаете? — Даже мысли не было, — Шим вздрогнул, ощутив тёплое дыхание возле уха, но продолжил стоять на месте, не решившись двинуться. Не стоило. Особенно, когда мужчина практически шёпотом решил добавить: — Просто научись понимать, в каких ситуациях стоит опустить собственную принципиальность и, перетерпев, побыть хорошим мальчиком. В конце концов, не все такие терпеливые, как я. Обойдя спутника ещё раз, мужчина вскоре вновь оказался у стола и принял прежнее положение, не разорвав зрительного контакта. Вновь эта давящая тишина, которую Шим не собирался нарушать первым, поскольку понятия не имел, что вообще говорить, а в голове вновь пронеслась мысль о том, что ему, возможно, не стоило приходить. Не стоило знакомиться лично. Не стоило испытывать судьбу, однако он уже здесь. Перед ним. И назад пути теперь отрезаны, ведь отвертеться не получится. Очевидно. — Я всё скажу тебе, но позже, — что-то обдумав, произнёс тот и напоследок добавил: — И зови меня по имени. «Джей» не так уж сложно запомнить.

•••

После той встречи всё должно было закончиться, и первое время Шим действительно пытался убедить себя именно в этом. Мысль казалась логичной: дождаться, пока ему назовут сумму, закрыть вопрос и больше не возвращаться туда, где с самого начала всё пошло не по плану. Однако дни тянулись один за другим, а конкретики так и не появлялось, и раздражение, сначала тихое и почти незаметное, постепенно становилось слишком явным, чтобы его игнорировать. В какой-то момент стало проще вернуться самому, чем продолжать делать вид, что происходящее его не касается, и тогда это решение казалось вынужденным, почти рациональным — просто прийти ещё раз и довести начатое до конца. Он пришёл, и ушёл ни с чем. Спустя время это повторилось, и сначала Юн находил этому объяснения: отсутствие чётких сроков, неопределённость, желание не оставлять вопрос открытым. Затем причины начали звучать натянуто, теряя убедительность даже для него самого, а ещё позже необходимость в них исчезла вовсе. Возвращения перестали быть осознанным решением и превратились во что-то привычное, почти автоматическое, от чего становилось только хуже, потому что именно в этот момент он начал понимать — дело давно вышло за рамки обычного долга. Теперь подъём в лифте не сопровождается ни внутренними расчётами, ни попытками отвлечься на отражение в зеркале, как это происходит в первый раз. Всё уже слишком знакомо, чтобы цепляться за детали, которые раньше кажутся важными. Коридор встречает той же тишиной, но она больше не давит — напротив, воспринимается как нечто привычное, и именно это вызывает наибольшее раздражение. Открытая дверь больше не кажется ни приглашением, ни ловушкой, она просто становится частью установленного порядка, в который он, сам того не желая, уже вписывается. Парень не останавливается и сразу переступает порог, словно в этом больше нет ничего особенного. Внутри всё остаётся прежним, включая фигуру у окна, которая, кажется, не меняет ни положения, ни настроения вне зависимости от времени. Джей по-прежнему стоит спиной, не оборачиваясь сразу, будто прекрасно знает, кто вошёл, и не видит необходимости это подтверждать. Эта неизменность действует сильнее любых слов, создавая ощущение, что всё происходит по заранее заданному сценарию, в котором Шиму отводится вполне конкретная роль. — Твоей настырности можно позавидовать, — голос старшего звучит спокойно, без удивления и без вопроса, лишь фиксируя очевидное. Джеюн закрывает за собой дверь чуть медленнее, чем обычно, и делает шаг вперёд, стараясь сохранить привычную уверенность, хотя внутри уже появляется неприятное ощущение, что это попытка скорее для вида. Мужчина не спешит поворачиваться, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем, спустя короткую паузу, всё же оборачивается, задерживая взгляд чуть дольше, чем требуется. — Каждый раз приходишь, остаёшься дольше, чем, казалось бы, нужно, и всё равно уходишь ни с чем. Хорошенький. Всем бы такое упорство. В сказанном нет ни насмешки, ни попытки задеть — только уверенность, от которой становится не по себе, потому что не за что зацепиться и нечем ответить. Джеюн ощущает это почти физически, как лёгкое смещение внутри, которое сложно игнорировать, и потому делает шаг вперёд, сокращая расстояние скорее из упрямства, чем из необходимости, не позволяя себе застыть под этим взглядом дольше, чем нужно. — Тогда давай без этого, — произносит он ровнее, чем чувствует, стараясь удержать разговор в рамках, где всё ещё можно оперировать чем-то конкретным. — Назови сумму, и на этом закончим. Фраза звучит правильно, но почти сразу теряет вес, и он всё понимает в тот же момент, как заканчивает говорить. Пак не спешит отвечать, давая словам осесть, как будто проверяет, сколько в них остаётся смысла, и только потом отталкивается от стола, двигаясь навстречу без резкости, без давления, но так, что дистанция перестаёт быть чем-то, на что можно не обращать внимания. — Закончим, — повторяет Джей спокойно, и в этом нет ни согласия, ни отказа, только лёгкий сдвиг, от которого привычная логика начинает расползаться. — Ты правда всё ещё пытаешься это так воспринимать? Вопрос не требует ответа, и именно поэтому задевает сильнее. Юн сжимает пальцы, чувствуя, как раздражение поднимается быстрее, чем он успевает его подавить, и остаётся на месте, упрямо не отступая, хотя уже понимает, что привычная линия поведения здесь не работает так, как должна. — Я не собираюсь тянуть это бесконечно, — Джеюн говорит тише, но в голосе появляется жёсткость, за которую он цепляется, как за единственное, что ещё остаётся под контролем. Мужчина наблюдает за ним внимательно, и в этом взгляде нет давления, но есть что-то куда более неприятное — ощущение, что всё происходящее уже просчитано заранее. — Ты и не тянешь, — отвечает тот спустя короткую паузу. — Ты возвращаешься. Слова ложатся спокойно, почти мягко, но от этого только сильнее выбивают, потому что звучат слишком точно. Джеюн ощущает, как внутри что-то неприятно отзывается на это, и на секунду отводит взгляд, прежде чем вернуть его обратно, словно пытается доказать самому себе, что всё ещё контролирует ситуацию: — Потому что вопрос не закрыт, — звучит быстрее, чем Шим успевает что-то обдумать, и в сказанном больше раздражения, чем хотелось бы. Пак слегка наклоняет голову, рассматривая его внимательнее, и делает ещё один шаг, сокращая расстояние до той грани, где чужое присутствие ощущается слишком отчётливо. — Нет, потому что ты его не закрываешь, — короткая пауза тянется дольше, чем должна, и в ней появляется что-то, от чего становится сложнее дышать. — Разница есть. Эти слова звучат спокойно, но в них появляется окончательность, которая не оставляет пространства для привычных оправданий. Шим замолкает, потому что понимает — любое возражение сейчас будет звучать неубедительно, и остаётся стоять чересчур близко, чтобы делать вид, что это ничего не значит. Мужчина не отводит взгляд, наблюдая за ним так же спокойно, и спустя мгновение наклоняется чуть ближе, сокращая последние сантиметры, оставляя между ними слишком мало воздуха. — Ну давай, малыш, — теперь это звучит иначе — не случайно, не между прочим, а намеренно, как будто он проверяет реакцию. — Исповедуйся. Расскажи, что тебя здесь держит. Новое прозвище не сразу находит в нём отклик, и именно это настораживает больше всего, потому что обычно Шим реагирует быстрее, чётче, без этих коротких зависаний, в которых приходится догонять собственные ощущения. «Малыш» звучит слишком спокойно, почти нейтрально, но в этом и есть проблема — в нём нет ни явного намёка на разницу в возрасте, ни привычной снисходительности, за которую можно было бы зацепиться и оттолкнуть. Оно ложится иначе, цепляя где-то глубже, и парень на долю секунды теряется, пытаясь понять, что именно задевает сильнее: само обращение или то, как легко оно прозвучало, будто уже давно имеет на это право. Юн не отвечает сразу, и пауза играет против него, потому что Пак успевает её считать. Взгляд фиксирует не слова, а реакцию, сбившийся ритм, задержку, и от такого внимания становится только хуже, потому что спрятать уже не получается. Он коротко выдыхает, возвращая себе контроль хотя бы над голосом, и всё-таки отвечает, чуть жёстче, чем планировал, словно пытаясь перекрыть собственную неуверенность: — Не называй меня так. Фраза выходит ровной только наполовину, в ней остаётся напряжение, которое не удаётся полностью скрыть, и сам Шим прекрасно это слышит. Мужчина не перебивает, не давит, не делает ничего, что можно было бы назвать прямым давлением — он вообще его не удерживает, не перекрывает путь, не создаёт ловушку, и именно поэтому ситуация ощущается куда страннее. Здесь нет принуждения, нет условий, которые заставляли бы оставаться, и в какой-то момент становится очевидно: уйти можно в любую секунду. Абсолютно. Юн это понимает и не двигается. Пак чуть наклоняет голову, рассматривая его внимательнее, и в этом движении нет ничего лишнего — только спокойный интерес, от которого не получается отмахнуться: — Почему? — спрашивает он тихо, не меняя интонации, и вопрос звучит не как попытка выяснить, а как способ удержать его в этом состоянии ещё немного дольше. Парень сжимает пальцы сильнее, чем нужно, и остаётся на месте, хотя сейчас проще всего было бы отступить, разорвать дистанцию, вернуть себе привычное пространство. Однако он этого не делает, и сам же фиксирует момент, который не укладывается в его собственную логику. Ответ крутится где-то рядом, но ни один вариант не звучит достаточно убедительно, чтобы произнести его вслух, и потому Шим ограничивается коротким: — Просто не надо. Пак едва заметно улыбается, и в этом нет насмешки — только подтверждение того, что реакция получена именно та, на которую рассчитывали. Он делает ещё один шаг, сокращая расстояние до той грани, где воздух между ними ощущается почти плотным, и повторяет то же слово уже иначе. Тише, ближе, как будто проверяет не сам факт, а глубину отклика. — Малыш. Теперь обращение звучит намеренно, и Юн чувствует, как внутри что-то смещается сильнее, чем раньше, не ломаясь, а именно сдвигаясь, словно привычные ориентиры начинают терять устойчивость. Здесь уже нет ни раздражения, ни желания поставить кого-то на место, и именно это пугает больше всего, потому что не даёт понятной реакции. Он открывает рот, чтобы ответить, и тут же понимает, что не знает, что именно собирался сказать. — Я не твой… — фраза обрывается на середине, потому что продолжение звучит слишком неправильно, и парень сам это осознаёт раньше, чем успевает договорить. Джей не упускает ни секунды, и в его взгляде появляется то самое спокойное понимание, от которого не спрятаться, потому что оно не требует подтверждения. Он не отступает, не даёт пространства собраться, но и не удерживает — просто остаётся рядом, позволяя этой недосказанности закрепиться. — Не мой? — переспрашивает он тихо, без нажима, но с точностью, которая делает любые попытки отрицания бессмысленными. Тишина между ними меняется, переставая быть пустой и наполняясь тем, что не было сказано, и от этого становится сложнее дышать. Джеюн остаётся на месте, упрямо удерживая взгляд, хотя внутри уже появляется чёткое ощущение, что он зашёл дальше, чем собирался, и назад откатиться не получится. Парень пытается зацепиться за привычное — за долг, за необходимость закрыть вопрос, за любую рациональную причину, но ни одна из них больше не выдерживает проверки, потому что главного он уже не может игнорировать: его здесь никто не держит. И, несмотря на это, Юн всё равно остаётся. — Я пришёл не за этим, — произносит он тише, чем планировал, и сам же слышит, как неуверенно звучит признание. Мужчина слегка склоняет голову, наблюдая внимательнее, и в его взгляде появляется что-то почти мягкое, от чего только опаснее, потому что в нём нет ни сомнения, ни колебания. — Тогда за чем? Юн замолкает, потому что не может ответить так, чтобы слова не превратились в признание, и в этой паузе впервые отчётливо понимает: уходить он не хочет. Мысль возникает неожиданно, без подготовки, потому и кажется чужой, но отмахнуться от неё не получается, потому что она слишком точная. Он пытается найти объяснение, хоть какое-то, за которое можно зацепиться — привычка, упрямство, желание закрыть вопрос — но ни одно из них больше не выдерживает проверки. Пак наблюдает за этим так же спокойно, как и раньше, и, кажется, не собирается торопить, позволяя дойти до нужного вывода самому. Снова сокращает расстояние почти незаметно, и голос становится тише, ближе, как будто разговор давно вышел за привычные рамки. — Думаю, мы оба знаем ответ, — произносит он почти вполголоса. — Тебе просто необходимо то, что здесь происходит. Необходимо точно так же, как кислород в открытом космосе, потому что иначе дышать ты уже не способен. — Бред…я просто хочу вернуть долг. — Если бы это было именно как ты говоришь, то вряд ли бы приходил ко мне настолько часто и смотрел так, будто сам не понимаешь, что с тобой происходит. Слова ложатся между ними слишком ровно, без нажима, но именно в этом и кроется проблема — в них нет ни сомнения, ни попытки убедить, только спокойная уверенность, будто он уже давно пришёл к этому выводу и просто озвучивает очевидное. Юн чувствует, как внутри что-то неприятно отзывается на подобный тон, не резко, не ломая, а смещая, будто привычные ориентиры медленно теряют устойчивость, и удерживать прежнюю линию становится всё сложнее. — Ты слишком много на себя берёшь, — произносит он, стараясь звучать жёстче, чем чувствует, но слова всё равно выходят мягче, чем должны, и разница чувствуется. Пак не спорит, не перебивает, не делает ничего, что можно было бы назвать давлением, и именно поэтому тишина между ними становится ощутимее. Взгляд остаётся таким же внимательным, но теперь в нём появляется более сосредоточенный интерес, будто разговор уже давно вышел за пределы сказанного и касается совсем другого. — Тогда объясни, — тихо предлагает он, и в голосе нет ни вызова, ни иронии, только спокойное ожидание. Шим открывает рот, чтобы ответить, и почти сразу закрывает, потому что ни один вариант не выдерживает даже внутренней проверки. Раздражение поднимается снова, но уже не острое, а вязкое, не дающее привычной опоры. Пальцы сжимаются сильнее, чем нужно, дыхание сбивается едва заметно, и всё это фиксируется быстрее, чем удаётся скрыть. Мысль о том, что можно уйти, всплывает не впервые, но теперь звучит слишком ясно, без лишних условий и преград. Дверь остаётся за спиной, пространство свободно, рядом нет ничего, что удерживало бы его здесь, кроме собственного выбора. Осознание не приносит облегчения — наоборот, делает происходящее предельно честным. — Это не то, что ты думаешь, — всё-таки говорит Юн, но звучит уже не как возражение, а как попытка удержаться за формулировку, которая начинает рассыпаться. Пак чуть склоняет голову, будто прислушивается не столько к словам, сколько к тому, как они звучат, и делает шаг ближе, сокращая расстояние почти незаметно, но ощутимо. — Тогда скажи, что именно, — отвечает тот так же тихо, и вопрос остаётся между ними без веса, но избежать его уже не получается. Шим не отвечает, и на этот раз пауза не заполняется ни словами, ни движением — он просто остаётся на месте, слишком близко, чтобы делать вид, будто происходящее не имеет значения. Пак не торопит, не подталкивает, просто наблюдает, и в этом спокойствии есть нечто опасное, потому что всё происходящее остаётся на стороне Юна, без возможности переложить ответственность. Нет ни принуждения, ни условий — только выбор, который становится очевидным. Парень ловит себя на том, что не отступает, хотя понимает, что логичнее было бы сделать именно это. Шаг назад так и не происходит, дистанция не восстанавливается, и внутри поднимается новое, более тихое ощущение, уже не похожее ни на раздражение, ни на упрямство. — Я могу уйти, — произносит Шим, и слова звучат правдиво, из-за чего Пак смотрит чуть дольше, чем требуется, и в его взгляде нет ни сомнения, ни желания спорить. — Можешь, но не уходишь. Фраза звучит так же ровно, и потому бьёт точнее любого давления. Юн не отвечает, потому что не может, и впервые даже не пытается найти формулировку, которая спасёт ситуацию. Джей делает ещё один шаг, и расстояние между ними исчезает окончательно, не оставляя пространства для привычной дистанции. — Вот и всё, малыш, — произносит он тише, снова используя это слово так, будто оно уже закрепилось. — Ты сам выбираешь остаться, потому что я тебя совсем не держу. Юн чувствует, как внутри окончательно смещается то, что раньше удерживало его на месте, и впервые не пытается остановить этот процесс. Парень не двигается, не отступает, не ищет выход, который всё ещё остаётся за спиной, потому что теперь дело уже не в возможности уйти, а в том, что он этого не делает. И, кажется, не собирается делать. Последние слова не растворяются в тишине — они находят точку опоры внутри, занимая то место, которое так долго оставалось нетронутым, будто специально, чтобы не пришлось разбираться с тем, что там скрывается. Осознание не обрушивается резко, не выбивает почву из-под ног, а медленно выравнивает всё, расставляя по местам так, что больше не получается отвернуться. Ни условий, ни причин держаться на расстоянии — только собственное решение, от которого уже не спрятаться за привычными формулировками. Джей до сих пор близко. Непозволительно. Ровно настолько, насколько неправильно всё происходящее, однако никто не делает ни малейшего шага назад. Выразительные глаза Пака смотрят внимательно, с любопытством, залезают под кожу и переворачивают внутренности вверх тормашками, заставляя чувствовать всякое. Джеюн не понимает, что с ним, ведь тело реагирует, как неадекватное, даже когда старший просто стоит рядом, а, ощутив прикосновение пальцев на подбородке, вообще готово разорваться на части, поскольку спокойным в данной ситуации быть просто невозможно. Голова приподнимается на автомате, чувствуя еле заметный импульс со стороны стоящего напротив, и парень залипает окончательно, когда замечает, как тёмные глаза Пака сползают на едва приоткрывшиеся пухлые губы, задерживаясь на них намного дольше, чем нужно, и заставляя буквально затаить дыхание в ожидании какого-либо продолжения. Мысли, возникающие в голове, не назвать скромными ни при каких условиях, ведь каждая вызывает предвкушение и небольшую дрожь в теле, выдавая потаённые желания и буквально обнажая сознание Юна перед постоянно изучающим взглядом старшего, который не может этого не заметить. Шим — открытая книга, которую Джей читает с упоением, растягивая каждый понравившийся момент на подольше, чтобы, как следует, насладиться. Невыносимо. Невыносимо больше отрицать, что ему не нравится, ведь, на самом деле, Джеюн ни в коем случае не хочет, чтобы мужчина останавливался. — Ты всё ещё можешь уйти, — как бы напоминает Пак, возвращая спутника с небес на землю, однако тот продолжает стоять, как вкопанный, и не сдвигается ни на сантиметр в сторону, медленно моргая. Старший ухмыляется, видя чужую реакцию на собственные слова, поскольку даже не нуждается в ответе. Всем и так ясно, что Джеюн останется рядом. Как всегда. — Только если назовёшь сумму долга, — парирует Юн, пытаясь звучать серьёзно, однако Джей считает его упёртость поистине забавной, отчего улыбка на лице становится только шире. — И ты правда уверен, что хочешь сейчас узнать именно это? — Нет, — вылетает быстрее, чем парень успевает подумать, а затем осекается, пытаясь отвести взгляд в сторону, несмотря на то, что Пак до сих пор придерживает его подбородок. Джеюн не знает, как продолжить так, чтобы не вызвать ещё больше вопросов, поэтому поджимает губы и действительно старается избегать внимательного взора старшего, однако долго этого делать не получается, ведь Джей самостоятельно заглядывает в карамельные глаза, читая в них откровенную растерянность. — Пожалуйста, прекрати на меня так смотреть. — Только после того, как сам перестанешь притворяться, — тёплое дыхание теперь отчётливо ощущается на губах, поскольку Пак наклоняется ближе и явно ходит по грани, готовясь переступить её без лишних усилий, как только почувствует окончательную уверенность от младшего. Осталось чуть-чуть, и оба это понимают. — Останови меня, пока не стало совсем поздно. Юн не отвечает. Не потому, что не может — просто-напросто не видит смысла. Ему не хочется отходить, как бы неправильно всё не выглядело со стороны. Не хочется оттолкнуть и, развернувшись, хлопнуть дверью. Не хочется останавливать. Ему уже откровенно всё равно, поскольку что-то пошло не так с того самого момента, когда парень переступил порог этого кабинета в самый первый раз. Ещё тогда стало ясно, что деваться некуда — он здесь надолго. Пауза затягивается, натягивается, как струна, и в какой-то момент становится невозможно различить, кто начинает первым. Расстояние исчезает медленно, почти мучительно, будто каждая секунда нарочно растягивается, превращаясь в отдельное ощущение, и когда губы наконец соприкасаются, происходящее не выглядит началом — скорее неизбежным продолжением того, что уже давно тянется между ними. Сначала мягко, почти осторожно, как первое признание, которое не произносят вслух, но уже невозможно удержать внутри, и Юн чувствует отклик не только на губах, а глубже, в том, как внутри всё сжимается и поддаётся, словно именно этого ему и не хватало всё это время. Он не сопротивляется, не пытается остановить, наоборот — отвечает почти сразу, тянется ближе, стирая последние остатки дистанции, и в таком движении уже нет ни сомнения, ни осторожности, только открытая, слишком честная реакция, от которой невозможно спрятаться. Поцелуй становится глубже постепенно, не ломая, а затягивая, и в нём появляется та самая тягучая плотность, от которой сбивается дыхание и становится тесно в груди, будто воздуха внезапно не хватает, хотя он есть — просто уже общий. Пак не спешит, ведёт медленно, как будто нарочно растягивает момент, позволяя прочувствовать каждое касание до конца, и пальцы на шее скользят ниже, чуть притягивая, не удерживая силой, а направляя, и от такого прикосновения по коже проходит дрожь, слишком явная, чтобы её можно было скрыть. Юн выдыхает прямо в губы, почти неслышно, и сам же сильнее подаётся вперёд, словно прежней близости недостаточно, словно хочется ещё ближе, ещё глубже, ещё сильнее. В происходящем нет резкости, но есть жадность — тихая, тянущая, от которой невозможно оторваться, потому что каждое следующее движение ощущается ярче предыдущего, а каждая короткая пауза между ними только усиливает напряжение, не давая отдышаться до конца. Пальцы сжимаются на ткани чужой рубашки сильнее, почти требовательно, и такое движение уже не попытка удержаться, а желание не отпускать, не позволять увеличить расстояние даже на долю сантиметра. Во всём этом есть что-то исповедальное, почти греховное, но от подобного оттенка тянет только сильнее, потому что всё происходит слишком осознанно, слишком добровольно, без малейшего намёка на принуждение, только выбор, сделанный в тишине между вдохом и выдохом. Юн чувствует происходящее предельно ясно — в том, как исчезает последняя мысль о том, чтобы остановиться, как тело само подстраивается, отвечает, втягивается глубже, не оставляя места сомнениям. И если это исповедь, то она уже сказана — не словами, а губами, дыханием и тем, как никто из них больше не пытается сделать шаг назад. Поцелуй не отпускает — становится глубже, тише, будто между ними наконец исчезает всё лишнее, остаётся только то самое напряжение, которое слишком долго копилось и теперь разливается медленно, тягуче, не давая ни одному из них сделать шаг назад. Юн тянется ближе уже без попытки удержать дистанцию, словно границы «можно» и «нельзя» перестают иметь значение, и в этом движении появляется что-то упрямое, почти голодное, от чего внутри становится жарче, чем хотелось бы признавать. Пальцы сжимаются на чужой рубашке сильнее, притягивая, словно оставшееся расстояние можно сократить ещё, и Пак не мешает — позволяет, подстраивается, будто изначально знал, к чему всё придёт. — Скажи, что это ошибка, — выдыхает Юн прямо в губы, не отстраняясь, и звучит это не как просьба, а как слабая попытка ухватиться за мысль, в которую уже нет веры. Пак едва заметно усмехается, почти касаясь губ, и не спешит отвечать, будто даёт словам осесть, прочувствовать собственный вес, а затем тихо, почти лениво: — А ты хочешь, чтобы была? Юн коротко выдыхает, почти смеётся в поцелуй, но лёгкости в этом нет — только напряжение, которое уже не спрятать, и вместо ответа он тянется ближе, углубляя поцелуй с чуть большим нажимом, как будто выбор уже сделан. — Нет… — срывается между вдохами, ниже, чем обычно. — уже нет. Пальцы на шее смещаются, ложатся плотнее, не сдерживая, а удерживая в моменте, и от такого прикосновения по коже проходит дрожь, заставляя Юна податься вперёд ещё сильнее, словно остановиться уже невозможно даже теоретически. Дыхание окончательно сбивается, смешивается, становится общим, и в какой-то момент всё начинает ощущаться как нечто большее, чем просто близость — как будто правда наконец произносится, только не словами. — Тогда перестань притворяться, — тихо, почти в губы, и в этой фразе нет давления, только уверенность, от которой внутри окончательно что-то сдвигается. Юн отвечает сразу, без паузы, будто именно этого и ждал, и в поцелуе появляется больше настойчивости, больше желания, но без грубости — только ближе, глубже, плотнее, словно он сам идёт навстречу, не оставляя пространства для отступления. Ладонь скользит выше, сжимает плечо, и в этом движении уже нет попытки удержаться — только необходимость чувствовать, что Пак рядом, что происходящее реально. — Ты ведь специально всё затянул… — выдыхает он сбито, почти с усмешкой, но в голосе слышится не упрёк, а признание. — чтобы я сам дошёл. Пак не отстраняется, губы касаются снова, медленно, будто растягивая ответ, и голос звучит прямо в дыхание: — Я ждал, пока ты сам решишь признаться. Юн замирает на секунду, но не отходит, взгляд остаётся слишком открытым, слишком честным, и в этом молчании больше правды, чем в любых словах, а затем он снова целует, глубже, будто сам подтверждает сказанное. — Тогда слушай, — тихо, между касаниями. — Я теперь точно не оставлю тебя в покое. — Не оставляй. — И это будет твоя вина, — продолжает Шим, пока спутник утягивает его за собой, в конце концов, усаживая на поверхность рабочего стола. Джей касается ляжек, проводя по ним до колен, а затем разводит ноги, впоследствии оказываясь прямо между ними. Юн не может не ёрзать, когда старший прижимается сильнее, и почему-то хватается за пуговицы на чужой рубашке, начиная расстёгивать. — Потом не жалуйся. — То же самое могу сказать и тебе, — мужчина самодовольно ухмыляется, наблюдая за действиями собеседника, и даже не собирается его останавливать, поскольку желает узнать, на что тот по-настоящему способен, когда перед ним не существует никаких запретов. Крышу срывает заметно, судя по быстро работающим пальцам — занятно. — Ты же понимаешь, что если продолжишь так же настойчиво раздевать меня, то откатить назад уже не получится? — Я и не собираюсь, — Юн фыркает, заканчивая с последней пуговицей, после чего хватается за ремень на идеально выглаженных брюках и нетерпеливо тянет на себя, не оставляя практически никакого расстояния. Мужчина опирается обеими ладонями на поверхность стола и окончательно нависает над разгорячённым Шимом, выдыхая прямиком в пухлые губы, привлекательно поблёскивающие вблизи. — И часто тебе так исповедуются? — Ты будешь первым, — довольно быстро отвечает Пак, нарочито задевая уста младшего своими, и не перестаёт дразнить, заставляя всё сильнее ощущать стремительно накатывающее возбуждение и откровенно желать большего, ведь Джеюн заметно на находит себе места в ожидании продолжения. И мужчина обязательно продолжит, но сначала решает добавить кое-что, что считает важным сказать именно в этот момент: — И, видимо, единственным. Джей действительно не допускал такого ранее. Держал дистанцию, не подпускал слишком близко и, главное, чётко контролировал самого себя, не позволяя чувствам брать верх над разумом. Хладнокровие — всё, особенно, учитывая его положение, однако с появлением этого настырного паренька что-то заметно сдвинулось и переменилось, заставляя испытывать искренний интерес. Паку действительно было любопытно, насколько младшего хватит. Каждый раз он нарочно не называл суммы, желая проверить, придёт ли. Каждый раз сканировал реакцию, поведение и мысленно отмечал, что оно меняется. Джей не врал, когда говорил, что не держит, но в какой-то момент сам начал понимать, что этого и не потребуется, ведь, приходя всё чаще, Шим неосознанно привязывался, пускай и упорно пытался отрицать. Да, неправильно. Да, им не стоило переступать черту и доводить друг друга до пика, когда держаться на расстоянии невыносимо сложно и не имеет смысла, поскольку оба изначально вляпались. По уши. Окончательно. Однако любовью тут даже не пахнет. То, что происходит между ними, сложно описать словами. Вожделение? Жажда? Зависимость? Чёрт его знает, но это и не имеет никакого значения, когда чувственный стон срывается от одних лишь поцелуев на шее и буквально умоляет не останавливаться. О здравом смысле тоже не может идти речи, ведь намного интереснее говорить о том, с какой жадностью и каким рвением Юн принимает каждое прикосновение на собственной коже и бесконечно возбуждающе дышит, отдавая процессу всего себя. Вот, что по-настоящему требует внимания. Вот, почему Паку окончательно срывает крышу, заставляя действовать напористее, лишь бы слышать ласкающий слух голос намного чаще. Он точно доведёт дело до конца. Иначе никак. — Раздевайся. Мужчина задевает чувствительную ушную раковину, опаляя её собственным дыханием, а затем отходит и присаживается в рабочее кожаное кресло, не спуская со спутника взгляда. Поза максимально открыта и расслаблена, рубашка расстёгнута, частично открывая, тем самым, обзор на подтянутую верхнюю часть тела, а глаза жадно рассматривают силуэт сидящего на столе младшего, чуть ли не раскладывая на поверхности. Джеюн откровенно зависает, рвано вздыхая и пытаясь осмыслить сказанное, а затем касается собственной одежды, начиная потихоньку снимать. Кожаный пиджак медленно сползает с плеч, будто бы специально растягивая момент, достигает деревянной поверхности, и пальцы моментально переходят на уже полурасстёгнутую рубашку, действуя без спешки и заметно нагревая воздуха, ведь происходящее действительно походит на сумасшествие. Джей ничего не делает, сидит на расстоянии примерно полутора метров и просто наблюдает, но даже этого оказывается достаточно, чтобы тело начинало закипать, а Юн пытался бороться с желанием накинуться на старшего в этот же момент, поскольку терпению действительно приходит конец. Пак издевается. Нарочно увеличивает дистанцию, самостоятельно не раздевает, смотрит пытливо и с истинным желанием и лишний раз напоминает, что он у руля. Управляет, даже не касаясь. Контролирует, элементарно наблюдая. Сводит с ума, просто находясь напротив. Вся власть здесь лишь в одних руках, но Юн почему-то уверен, что капля есть и у него. И именно поэтому он откидывает рубашку практически в лицо спутника, наблюдая за реакцией. Тот самодовольно ухмыляется, закидывая вещицу себе на плечо, и провокационно проводит языком по губам, слегка скалясь: — Всё-таки ты умеешь быть хорошим мальчиком, пускай и показываешь зубки, — голос звучит томно и в нём прослеживается та самая сексуальная хрипотца, выдающая возбуждение, отчего Джеюна откровенно мурашит, заставляя слушать ещё внимательнее и не отводить взгляд ни на секунду, будто под гипнозом. Джей манит, и перед ним действительно сложно устоять. По крайне мере, Шим едва держится, мысленно облизываясь на открывающийся ему вид и представляя, как касается медовой кожи самым непристойным способом, ни капли не стесняясь. — Ты не закончил — продолжай. — Почему сам не разденешь, если так надо? — парень почти фыркает и, встав на ноги, принимается за джинсы, пока смотрит чётко старшему в глаза и видит, как тот усмехается. Язык вновь скользит по манящим губам, заставляя Юна стремительно рассыпаться и вспыхивать намного сильнее, чем секундой ранее. Они точно психи, раз испытывают терпение друг друга подобными способами, прекрасно зная, что, в конце концов, останутся в эпицентре взрыва, сгорая вместе. Без вариантов. Джей избавляется от собственной рубашки, внимательно следя за чужой реакцией, и откидывает обе вещи в сторону дивана, впоследствии облокачиваясь на спинку кресла, как прежде, и позволяя спутнику бесстыдно разглядывать себя, ведь игнорировать подобное он не способен. Шим невесомо очерчивает все существующие линии, запоминая, и вскоре остаётся в одном лишь нижнем белье, выглядя до чёртиков привлекательно в глазах мужчины, который специально остаётся на месте и наблюдает, что будет дальше, ведь явное возбуждение, скрытое тонкой тканью, говорит само за себя. — Сейчас момент твоей исповеди, поэтому не хотелось мешать, — наконец, отвечает Пак, а затем похлопывает по собственной ляжке, подзывая. — Не возмущайся и лучше иди ко мне. — Нет. — Нет? — Джей не удивляется, но всё равно вопросительно вскидывает брови, желая узнать, что именно это значит. Юн вновь оказывается у стола и, уперевшись в край ягодицами, скрещивает руки на груди. В глазах очевидный вызов, читающийся без каких-либо проблем, а язык тела буквально кричит об истинных намерениях, не желая долгих пауз. Слишком очевидно, чтобы пытаться это скрыть. Он правда хочет большего. — Подойди сам. — Любишь покомандовать, малыш? — Есть, с кого брать пример. Джеюн явно набирается смелости и испытывает границы дозволенного до последнего, стараясь понять, что же будет дальше. Мужчина позволяет ему. Не ставит жёстко на место и не напоминает, с кем тот вообще разговаривает — просто беззлобно хмыкает и, будто бы довольный ситуацией, не спеша поднимается с кресла, вновь подходя близко-близко и по собственнически прижимая младшего к себе. Губы вновь сталкиваются, а хватка на ягодицах сжимается, отчего Юн тут же цепляется за крепкие плечи спутника и сдавленно мычит в поцелуй, с каждой секундой становящийся всё глубже. Пак разворачивает его почти без усилий, но от этого движение ощущается только острее, выбивая почву из-под ног ровно настолько, чтобы Джеюн инстинктивно упёрся ладонями в край стола, пытаясь поймать равновесие, которое всё равно ускользает. Холодная поверхность под пальцами контрастирует с тем, как близко оказывается чужое тело, и это столкновение ощущений пробивает сильнее, чем любое резкое действие, заставляя дыхание сбиться окончательно. Старший не даёт ни секунды, чтобы прийти в себя, не отходит и не ослабляет хватку — наоборот, прижимается плотнее, будто намеренно стирая последние границы между ними, и в этом нет грубости, только уверенность, от которой по коже проходит едва заметная дрожь. Губы снова касаются шеи, медленно, почти лениво, но с той точностью, которая не оставляет ни единого шанса остаться равнодушным, и каждое касание ложится чуть ниже предыдущего, будто выверенно, будто заранее продумано. Юн сжимает край стола сильнее, пальцы скользят по гладкой поверхности, не находя опоры, и тихий выдох всё-таки срывается, предательски выдавая больше, чем хотелось бы. Сдержаться не получается — слишком близко, слишком много, слишком правильно, чтобы пытаться удержать прежнюю дистанцию хотя бы внутри. — Тише… — звучит почти у самой кожи, негромко, но с явным оттенком удовольствия, который невозможно не услышать. Ответа не следует. Не потому, что нечего сказать — просто слова больше не имеют значения, когда тело реагирует быстрее, чем сознание успевает догнать происходящее. Спина невольно прогибается, когда пальцы сжимаются сильнее, удерживая на месте без давления, но с тем самым намёком, от которого внутри становится только жарче. Пак не спешит, и в этом вся проблема, потому что каждое движение растягивается, как будто нарочно, не позволяя перескочить через ощущения, заставляя проживать каждую секунду до конца. Напряжение не спадает.Собирается под кожей, нарастает, тянется, превращаясь во что-то почти осязаемое, от чего невозможно избавиться. — Всё ещё хочешь командовать? — тихо, почти вплотную, и в голосе слышится лёгкая насмешка, больше дразнящая, чем задевающая. Юн усмехается едва заметно, не поднимая головы, и голос выходит сбитым, но упрямство в нём никуда не исчезает: — Попробуй остановить… Фраза обрывается сама, потому что теряет смысл в тот же момент, когда губы снова касаются кожи, чуть настойчивее, чем раньше, и по телу проходит новая волна, от которой уже не спрятаться. Мысли распадаются, растворяются, оставляя после себя только ощущения — слишком яркие, слишком честные, чтобы пытаться их игнорировать. Джей всё также не торопится, словно нарочно даёт прочувствовать каждый момент до конца, не позволяя перескочить через ощущения, и от этого напряжение становится почти невыносимым — тянущим, густым, оседающим где-то глубоко внутри. Ладони скользят ниже медленно, будто выверяя реакцию, и Юн уже не пытается скрыть, как тело откликается, как сбивается дыхание, как пальцы сильнее врезаются в край стола, пытаясь удержать хоть какую-то опору. Ткань под чужими пальцами исчезает не сразу — с задержкой, с той самой паузой, которая только усиливает всё происходящее, и когда её наконец не остаётся, ощущение открытости накрывает слишком резко, слишком честно, будто границы окончательно стираются. Шим невольно подаётся назад, вжимаясь сильнее, будто сам ищет большего контакта, и тихий, сбитый выдох срывается с губ прежде, чем он успевает его остановить. Пак растягивает каждый момент, будто намеренно оставляет младшего в этом состоянии — между ожиданием и предвкушением, и от такого становится только хуже, потому что напряжение не находит выхода, а лишь нарастает, собираясь под кожей. Ладонь касается ниже, не резко, не требовательно — скорее лениво, почти дразня, и этого оказывается достаточно, чтобы внутри всё окончательно поплыло, потеряло чёткие очертания. — Уже не такой дерзкий, — еле слышно, почти в ухо, и в голосе старшего слышится мягкая усмешка, от которой пробирает сильнее, чем от любого прикосновения. Джеюн выдыхает сбито, не находя ответа, потому что слова снова оказываются лишними, и вместо этого лишь сильнее подаётся навстречу, будто сам провоцирует, будто просит продолжить без единого звука. Контроль ускользает окончательно — остаётся только реакция, честная, открытая, не прикрытая привычной упрямой сдержанностью. Пальцы смещаются, проходят ниже, задерживаются, и в этом движении уже нет прежней игры — только внимательность, сосредоточенность, от которой внутри всё сжимается сильнее, предугадывая, что будет дальше. Юн с трудом удерживается на месте, утыкаясь лбом в стол, закрывая глаза, потому что смотреть уже невозможно — слишком много, слишком ярко, слишком близко. — Расслабься, — почти шёпотом, но в этом звучании нет приказа, только уверенность, которая почему-то заставляет подчиниться без сопротивления. — Тебе точно будет хорошо. Мужчина вдруг снова отстраняется и, подвинув кресло поближе, усаживается в него вновь, оказываясь на чересчур интимном уровне, что Джеюн даже немного вздрагивает, когда тот касается внутренней стороны бедра и одним жестом просит расставить ноги пошире, чтобы стало удобнее. Тело моментально покрывается мурашками, будучи не в состоянии реагировать по-другому, особенно, когда старший раздвигает манящие половинки и наклоняется так близко, что дыхание ощущается прямо между ними, заставляя подрагивать от предвкушения. Теперь Пак не медлит и действует решительно, что спутнику только на руку, ведь терпеть уже просто невозможно. Жарко. Горячо. Мокро. Язык Джея действительно способен на многое, скользя меж ягодиц и, как следует, увлажняя, пока Юн практически поскуливает, чуть ли не распластавшись по столу, и подаётся навстречу, лишь бы продолжать чувствовать. Мужчина, очевидно, всерьёз относится к тщательной подготовке спутника, отчего буквально присасывается к пульсирующему колечку, старательно вылизывая, а затем, сплюнув, вводит первый палец на пробу, выбивая этим слишком громкий стон и заставляя выгнуться. Узко. Внутри Шима по-настоящему тесно, из-за чего старший довольно хмыкает и не может удержаться от того, чтобы оставить несколько укусов на упругой ягодице, а затем задвигать рукой старательнее, впоследствии добавляя и второй палец, только подливающий масла в огонь. Джеюн толкается навстречу, насаживаясь всё сильнее с каждым новым движением, и бесстыдно выстанывает что-то несуразное, среди которого частенько мелькает одно единственное имя, которое в последнее время совсем не выходит из головы и расползается по коже, приятно обволакивая. Джей. Он действительно не соврал, когда сказал, что ему будет хорошо. Ахуенно — только так. — Хватит, — на выдохе выпаливает Юн и прикусывает собственную губу чуть ли не до крови, пока спутник одними пальцами доводит его чуть ли не до трясучки и нарочно сводит с ума, не останавливаясь. — Я уже достаточно растянут, не издевайся. Если не войдёшь нормально, сам тебя оседлаю, слышишь? — Попробуй, — Джей усмехается, продолжая занятие, и нарочно сгибает пальцы, заставая собеседника врасплох. Тот шумно вздыхает, вздрагивая, а затем фыркает, поскольку заметно заводится. Терпение иссякает окончательно, и Шим самостоятельно лишает себя заполненности, ловко разворачивается и совсем скоро действительно оказывается на крепких бёдрах, специально ёрзая. Руки исследуют рельефный торс, пока глаза устанавливают зрительный контакт, на что старший довольно ухмыляется и вновь впивается в манящие половинки, ощутимо сминая. — Удобно, малыш? Теперь доволен? — Буду ещё довольнее, когда почувствую твой член в себе, — бесстыдно выдаёт Джеюн и принимается за чужую ширинку, быстро с ней расправляясь. Тонкие пальцы отодвигают резинку нижнего белья, проскальзывают внутрь, оттягивают, и вскоре парень уже сжимает возбуждённую плоть Пака в ладони, лаская и изучая, как получится, ведь нужно адекватно оценивать дальнейшее развитие событий. Он такой, какой и должен быть, и Юн может быть уверен, что получит всё необходимое удовольствие до последней капли и вдоволь насладится процессом, не ощущая лишней боли. Идеально. Всё просто прекрасно. — Смазка есть? — Если ты забыл, то мне придётся напомнить тебе, сладкий, — мужчина придвигает тело младшего ещё ближе и дышит прямо в его губы, едва удерживаясь от поцелуя. Голос переходит на томный шёпот, и Джей добавляет: — Я ни с кем не трахаюсь у себя в кабинете. — Очень убедительно, учитывая всё происходящее, — Юн усмехается и продолжает водить ладонью по чужому члену, мысленно продумывая продолжение, пока спутник нарочито щипает его за ягодицу и тоже улыбается в ответ, прекрасно понимая намёк. Верится действительно с трудом, но придётся, ведь Пак говорит чистую правду. — Это единственное исключение. Произнесённая Джеем фраза будто бы ставит точку в обсуждении данной темы, и младшему действительно нечего сказать, ведь для него мужчина тоже является своеобразным исключением. Юн смотрит в тёмные глаза ещё несколько секунд, словно наслаждаясь мысленным диалогом, а затем решает продолжить начатое, понимая, что отвлёкся. Пак тоже возбуждён не на шутку, поэтому стоит поторопиться. Сплюнув как можно аккуратнее и размазав слюну по стволу, парень привстаёт и, придерживаемый за бёдра, наконец, успешно насаживается на внушительный член, громко выдыхая. В поисках опоры Джеюн хватается за крепкие плечи в который раз за короткий промежуток времени и сжимает их, пытаясь привыкнуть к ощущениям. Без смазки тяжеловато, ведь обычной слюны не хватает надолго для хорошего скольжения, однако, несмотря на это, чувствительные стенки податливо растягиваются и обволакивают орган старшего так, как должны, полноценно принимая. Дыхание сбивается, когда хватка на бёдрах усиливается и Джей побуждает начать движение, направляя, и Юн сразу же утыкается в губы напротив, будто бы искренне считая, что так дышать станет намного легче. Поцелуй превращается в более настойчивый, с почти животным желанием и страстью, а поступательные движения внутри — в активные, отчего парень не перестаёт жаться ближе и откровенно тереться пахом о торс спутника, ещё сильнее раздразнивая самого себя и его подобным физическим контактом. Судя по тому, как заметно учащаются толчки, Пак тоже стремительно теряет терпение и уже практически не сдерживается, сминая не только привлекательные губы, но и бока, оставляя на них еле заметные следы. В какой-то момент Шим отстраняется, намереваясь восстановить запас кислорода в лёгких, а затем, откинувшись назад, упирается ладонями в колени старшего и не перестаёт плавно двигаться, каждый раз насаживаясь до упора и одновременно сгорая от переполняющих чувств, накрывающих с головой. Угол проникновения меняется, отчего парень не может перестать сексуально постанывать, лаская, тем самым, слух спутника, после чего тот обхватывает уже давно сочащийся член и водит большим пальцем по головке, размазывая предэякулят и не отводя внимательного взгляда от Юна, буквально растекающегося от происходящего и постоянно покусывающего нижнюю губу. Глаза закрыты, голова запрокинута назад, а тело, покрывшееся испариной, размякает всё сильнее, становясь податливым и до безумия чувствительным в руках Джея. Парень готов на любую глупость, любое сумасшествие, которое сейчас предложит Пак, поскольку окончательно путается в чужих сетях и даже не ищет выход, добровольно сдаваясь. Он зависим от старшего и знает, что сам виноват в этом, но в данный момент ему абсолютно плевать, поскольку то, что вытворяют оба, достойно отдельной главы в книге под названием «Как я тронулся умом и переспал с тем, кому задолжал». Звучит, как полный бред — Джеюн в курсе, тем не менее, отрицать тот факт, что ему по-настоящему хорошо, было бы намного глупее. Да, неправильно. Да, никто не «исповедуется» подобным способом, совсем этого не планируя. Да, хорошим такое вряд ли заканчивается. Однако Шиму с высокой колокольни на моральные нормы, когда блядский Джей Пак с каждым толчком всё чаще задевает простату и буквально вытрахивает из него всю душу, доводя до исступления. О какой адекватности может идти речь, если оба потеряли рассудок, как только губы впервые коснулись друг друга, а прикосновения приняли абсолютно непозволительный оттенок, ощущаясь каждой клеточкой тел? Связь с миром потеряна окончательно, ведь сейчас существуют только они и почти животная близость, в которой чувств, наверное, больше, чем в чём-либо ещё, поскольку любые блоки сносит неимоверно быстро и никто просто не хочет останавливаться, максимально наслаждаясь процессом. Это клиника… — Всё ещё считаешь, что не мой? — слегка хрипло интересуется Джей и будто бы не специально надавливает на изнемогающую головку, моментально слыша сдавленный стон и чувствуя, как младший сдавливает его член в ответ, создавая дополнительную узость. Мужчина самодовольно ухмыляется, оценив дерзость спутника, а затем притягивает подтянутое тело к себе и вновь заглядывает в карамельные глаза, полные возбуждения и удовольствия, сжимая ягодицы. Слишком нравится, чтобы перестать это делать — понять можно. Юн почти касается влажных губ, так и манящих на очередной грех, которых у парня уже и так выше крыши, и, проводя языком по своим, хитро улыбается: — Думаешь присвоить меня за один перепихон, Джей? — отвечает он вопросом на вопрос, пока изучает каждый изгиб старшего и не забывает двигать бёдрами, ощущая, что уже близко. Пак беззлобно усмехается, находя сказанное забавным, и долго-долго разглядывает лицо напротив, запоминая каждую деталь, ведь ранее рассмотреть не получалось. — Молчание — знак согласия, если что. — Молчание — знак того, что я думаю, — без раздумий поправляет его Джей, заставляя закатить глаза. — Этого «перепихона», как ты выразился, вообще не должно было быть. — То есть Джей Пак даёт за красивые глазки и чрезмерную настойчивость? — Шим не удерживается от возможности поддеть спутника, поэтому выпаливает первое, что приходит в голову, и получает моментальную реакцию в виде звонкого шлепка по уже покрасневшей ягодице и сильной хватке на талии. Кажется, он действительно ходит по грани. — Огрызайся-огрызайся, — мужчина почти скалится, произнося это, и не разрывает зрительного контакта, продолжая: — Мы оба знаем, что дело уже во мне, а не в долге, о котором постоянно твердишь. Я нужен тебе, малыш, раз ты так просто отдался. — Прекрати… — Знаешь, твои сладкие стоны только сильнее выдают тебя с потрохами, а тело само откликается на мои прикосновения, требуя большего, — не унимается Пак, поскольку теперь его очередь говорить, и за считанные секунды поднимается с кресла вместе с младшим на руках, впоследствии укладывая его на столе. Он до сих пор не выходит, периодически ощущая пульсацию внутри спутника, и наблюдает за тем, как тот растекается по деревянной поверхности и слегка выгибается, когда мужчина вновь толкается глубже. — Видишь? Это же слишком очевидно, чтобы пытаться отрицать. — Ты уже бесишь, — Джеюн недовольно фыркает, показывая характер, а затем вновь не может сдержать блаженный стон, когда Джей ускоряет темп и двигается намного резче, намереваясь, видимо, привести младшего в чувства и вернуть в реальность, напомнив что к чему. Парень даже не пытается вести себя тихо, заполняя помещение собственным голосом, и между делом выпаливает: — Господи, как же, блять, хорошо… — Господом меня ещё никто не называл. — Замол…о боже! — Юн не успевает сказать и слова, как тут же осекается и вскрикивает, когда Пак максимально притягивает за бёдра и входит до упора, шумно выдыхая. Член старшего заполняет идеально, отчего парень в какой-то момент обхватывает его талию ногами и самостоятельно подаётся навстречу, очевидно, желая повторить, однако ничего не выходит, заставляя нервно извиваться и настойчиво пробовать снова. Кажется, только мужчина знает секрет истинного удовольствия, что Шим вскоре понимает и, не выдержав, просит: — Ещё. Джей, сделай так ещё. — М? — Пак нарочно делает вид, что не услышал, и замедляется, наблюдая за чужой реакцией. Ладонь обхватывает давно изнемогающий член и не спеша проводит по всей длине, пока мужчина ухмыляется, наслаждаясь открывшейся картиной. Джеюн до безумия сексуально дышит, хватаясь за всё, что только можно, и практически поскуливает, поскольку желает прийти к разрядке. Джей знает, но растягивает момент до последнего, наслаждаясь. — Что ты там хочешь, малыш? — Я…я хочу кончить, — честно признаётся Джеюн на выдохе и кусает собственную губу практически до крови, шумно пыхтя. — Пожалуйста. — Так-то лучше. Пока одна ладонь чувственно впивается в бедро, вторая скользит от паха прямо к шее, задерживаясь там. Джей не душит — просто придерживает — и выполняет просьбу без лишних проблем, вбиваясь в спутника чаще и чувственнее и ловя кайф от того, как тот сжимается изнутри и требует большего. Подтянутое тело младшего блаженно выгибается навстречу, когда чувства совсем переполняют, вырываясь наружу, и двигается в унисон с мужчиной, находя общий ритм и редко подрагивает от приближающейся разрядки. Конец близок, и оба это ощущают каждой клеточкой тела. Дальше тянуть просто некуда. — Джей… Имя срывается сбито, почти на грани, и в том, как оно произнесено, кроется намного больше, чем удаётся озвучить. Ответа не следует — только взгляд, внимательный, чуть потемневший, и движение, которое окончательно выбивает остатки воздуха из лёгких. Разрядка накрывает резко, почти оглушающе, заставляя на секунду потеряться, зажмуриться и сжаться сильнее, чем парень вообще способен, и мир будто на мгновение исчезает, оставляя после себя только гул в ушах и до одури приятное ощущение, расползающееся волнами по телу. Джеюн едва удерживается, срываясь в рваный вздох, и пальцы сами собой вцепляются в руки старшего, будто пытаясь удержать связь с реальностью и равновесие в том, что только что произошло. Джей замедляется постепенно. Не обрывает момент слишком внезапно, будто позволяет прожить его до конца, и только потом останавливается окончательно, оставаясь слишком близко, чтобы делать вид, что ничего не изменилось. Тишина между ними теперь другая — не напряжённая, не давящая, а насыщенная, наполненная тем, что уже не получится игнорировать, даже если захотеть. Юн открывает глаза не сразу. Дыхание всё ещё неровное, сбитое, и когда взгляд наконец находит Пака, в нём нет ни прежней дерзости, ни настороженности, вызываемой чужим образом — лишь что-то новое, к чему он до сих пор не успел привыкнуть. Необычно, но приятно. Даже сказать нечего. — Ты… — Юн всё же пытается что-то произнести, но вскоре осекается, так и не найдя что именно. Мужчина едва заметно усмехается, проводя ладонью по его боку медленно, почти лениво, но в этом жесте до сих пор чувствуется тот самый контроль, с которого всё и начиналось. — Уже поздно что-то менять, — голос звучит негромко, без давления, и с той самой уверенностью, от которой внутри снова что-то отзывается. Джеюн тихо фыркает, отводя взгляд всего на секунду, а затем вновь возвращает его обратно, будто уже не собирается убегать. Осознание приходит практически моментально, заставляя выдохнуть облегчённо и окончательно осознать, что готов «исповедоваться» настолько часто, насколько будет нужно, ведь Джей правда необходим ему. Без него теперь не получится. Ничего.

•••

Проходит время, и в какой-то момент Юн перестаёт искать точку, в которой всё сдвинулось. Никакого перелома не было, ничего не обрушилось и не изменилось резко — просто привычные мысли растворились, уступая чему-то более спокойному и устойчивому. Сначала ещё мелькает желание объяснить происходящее, удержаться за логику, но это быстро теряет смысл, оставляя только простое и слишком честное: он возвращается, потому что тянет. Подсчёты исчезают так же незаметно. Дни не отмечаются, промежутки не имеют значения, внутренние проверки сходят на нет. Дверь открывается без колебаний, шаги звучат уверенно, как будто этот маршрут давно стал своим. И чем дальше, тем меньше остаётся попыток поставить происходящему рамки. Самое странное — неизменность старшего. Никаких инициатив, никаких намёков, никаких жестов, которые можно было бы расценить как приглашение. Полная свобода, в которой можно развернуться и выйти в любой момент. И именно в этом становится ясно: каждый раз решение принимается самостоятельно. Со временем такое перестаёт напрягать. Наоборот, появляется странное ощущение правильности. Внимание цепляется за детали, которые раньше проходили мимо. Свет в окне, редкие интонации, привычная тишина, которая ощущается иначе, чем где-либо ещё. Всё складывается в нечто цельное, и игнорировать это уже не получается. Когда он снова оказывается у знакомой двери, внутри нет ни раздражения, ни сомнений. Только ровное спокойствие. Он заходит без паузы. Пак, как всегда, у окна. — Даже не пытаешься сделать вид, что занят, — звучит легко. — А ты даже не пытаешься не приходить, — следует в ответ. Юн усмехается, останавливаясь ближе, чем раньше позволял себе: — Мы оба давно перестали играть в это, — произносит парень, когда Пак всё-таки оборачивается. Взгляд больше не давит, не проверяет — просто задерживается. — И тебя это устраивает? — пауза тянется недолго, но достаточно, чтобы ответ стал окончательным. — Да. Без оговорок. Без каких-либо сомнений. Старший сокращает расстояние, делая это так естественно, будто иначе и быть не могло, и касается талии младшего, по собственнически притягивая ближе: — Значит, правила остаются прежними, — заключает Пак, смотря чётко в карамельные глаза, и Джеюн удивлённо вскидывает брови. — У нас есть правила? — уточняет он, усмехаясь, и позволяет прикасаться к себе, откровенно наслаждаясь происходящим. Старший просто кивает. — Конечно, — звучит уверенно и совершенно спокойно. — Ты приходишь. — А ты? — Шим слегка склоняет голову, будучи заинтересованным, после чего Пак подходит вплотную и отвечает тихо, почти в дыхание: — А я не отпускаю.