Washing off The War

Now the night is coming to an end, The sun will rise and we will try again. *** Ландо чертовски сильно боялся похоронки. Он ждал обычного письма каждый день, каждую минуту, каждую секунду — и когда оно всë таки пришло, он сначала не понял, что держит в руках. Небольшой треугольничек из пожелтевший бумаги, который почтальон впихнул ему в руки несколько минут назад. Или уже прошли часы? Он не знает сколько стоит в коридоре у входа. Стоило только услышать короткий стук в дверь, как он мигом оказался в прихожей. А теперь Ландо не может сдвинуться с места. Вдалеке раздаётся выстрел и Ландо вздрагивает. Дрожащей рукой он тянется к догорающей свече, слово стоит ему издать хоть звук — кто-то ворвётся в дом. Тихо повернувшись, Ландо идёт обратно в спальню, стараясь обойти скрипящие половицы. Поставив подсвечник на прикроватную тумбочку, он забирается в кровать. Старый матрас жалостливо поскрипывает и Ландо хочеться сжаться, стать невидимым — лишь бы не услышали, не нашли. Пуховое одеяло позволяет почувствовать себя в безопасности, оседая на плечах приятной тяжестью. Это ложное ощущение, Ландо знает его. Иногда кажется, что маленькая спальня стала убежищем, даже если на улице громыхают взрывы. Сегодня было тихо, намного тише, чем в любой другой день на протяжении четырёх лет. Ландо не пришлось прятаться в подвале дома. Получилось набрать воды в колодце и, разлив её по флягам, спрятать в кухне на худшее время. Живот противно урчит. С едой дела обстоят хуже. У Ландо была целая булка чёрного хлеба. Купил на деньги, завалявшиеся в кармане куртки ещё с мирного времени. Полезно залазить в старый шифоньер или удача была на его стороне. В конце концов булку он отдал соседке с двумя детишками. Она, не так давно, получила похоронку на мужа и Ландо не мог не помочь хоть как-то. А он сам справится. Если станет совсем худо — достанет крупу из подполья. Точно помнит, что у него осталось несколько жменек гречки и пшена, мешок риса. Правда растопить печь, чтобы сварить кашу — Ландо вряд ли хватит смелости. Мало ли кто объявится на дым из трубы. Последний раз он делал это зимой — в доме было холодно до дрожи. Стоило дровам приятно затрещать в огне, как он уже трясся от страха. Ландо вздрагивает от каждого шороха за окном, держа треугольничек, слово кто-нибудь может вырвать драгоценную весточку из рук. Бумага жёлтая, вырванная из тетради, с тёмными пятнышками по углам, больше похожими на отпечатки пальцев. На лицевой стороне ничего, кроме его имени и адреса. Где же «От твоего Оскара»? Может это письмо вовсе не от него? Ландо аккуратно разворачивает треугольник, шурша бумагой. Строчки размыты в некоторых местах, будто слезы падали с чьих-то глаз, оставляя разводы. Он подносит бумагу к свече, но не слишком близко, чтобы оранжевый свет от мерцающего огонька освещал письмо. Там, дрожащими буквами, посередине листа, написано лишь одно предложение. «Надеюсь, ты будешь любить меня без одной ноги» Ландо замирает, лишь читая эту строку вновь и вновь. Письмо, пришедшее на сто третий день молчания, от Оскара. Прижимая бумагу к груди, Ландо плачет сильнее, чем когда-либо. Его плечи сотрясаются от резких вдохов, что проходят сквозь грудь. Всхлипы непроизвольно вырываются из горла и Ландо не в силах их сдержать. Он должен быть рад, что Оскар всё-таки жив, но… В письме ни слово про возвращение. Что, если его выпустят из госпиталя сразу на фронт? Его, родного Оскара, за которого болит сердце каждый день — без ноги могут отправить на передовую. Ландо знает — людей не хватает и никто не посмотрит на отсутствие конечности. Может быть несколько отпускных дней Оскару удалось выпросить. Ландо не видел его ни разу с того дня, как провожал на его на перроне, так может хоть сейчас Оскара отпустят домой. Десяток писем и все до одного похожие: «Жив. Целую. Жди.», не помогали справиться с тяжестью на сердце. Оскар часто писал о том, насколько сложными были битвы, что в окопах ночью страшно до чёртиков. Всегда докладывал о ранениях и в конце добавлял: «Не переживай, на мне всё, как на собаке заживает». А Ландо переживал, так сильно, что душа рвалась на передовую, лишь бы быть рядом. Понимал — нельзя. Оскар говорил ждать его дома и беречь их любовь. Кому он мог доверить это хрупкое чувство, если не мужу? И Ландо оставался, варил кашу — каждое письмо было праздником — холил и лелеял их любовь в груди, не давая ей погаснуть. А теперь, Оскар спрашивает, будет ли Ландо любить его без ноги? Он готов принять его любого, лишь бы под кожей бился пульс. Письмо греет руки, будто бы передавая тепло, с которым Оскар писал его. Слезы сходят на нет, когда одно слово набатом бьёт в висках: «Жив». Это не ужасная головная боль после взрывов рядом — наоборот, приятное осознание от надежды на скорую встречу. Даже если не скорую — Ландо будет ждать сколько нужно. Он не перестаёт дрожать, представляя их вместе. Оскар без ноги и Ландо, что сожмет его в объятиях и не отпустит. И всё равно, что скажут соседи. Они снова будут просыпаться в одной кровати, как мужья, хотя никогда не переставали быть ими, целуя друг друга с просонья. Оскар спутает все его кудри своей ладонью и прижмет к груди. Потом Ландо приготовит завтрак, пока Оскар станет собираться на работу и причитать об остановившихся часах. Он знает — они справятся, даже без одной ноги. Ландо вернётся на работу, Оскар — в мастерскую и заработать на протез вдвоём будет не так уж и сложно. Попробуют оставить войну позади и съездить на море, как и хотели. Любовь не заканчивается на ампутированной ноге — она только начинается. Оскар может сомневаться и бояться, но Ландо, своей заботой, заставит его поверить. Он аккуратно сворачивает письмо обратно в треугольничек, убирая его в выдвижной ящик прикроватной тумбочки. Там, Ландо хранит всё, что заставляет его верить в возвращение Оскара. Часы с потертым кожаным ремешком напоминают ему о том, когда время для них остановилось. Символично, но они перестали идти сразу после проводов Оскара на вокзале. Это были его любимые, вторые — взял на фронт. Надежда продолжает теплиться в груди и Ландо хочет унести это приятное чувство с собой в сон. Потушив то, что осталось от свечи, он, прислушавшись, ложиться головой на подушку. Она сегодня кажется немного мягче. Ландо укрывается одеялом с головой и мир вокруг затихает. На душе спокойно. Потому что Оскар не забыл про него. Потому что завтра девятое мая. *** Ландо просыпается, когда солнечные рассветные лучи пробивается сквозь кружевную тюль. Он трëт глаза, всё ещё укрываясь одеялом с головой. Ночью было спокойно, ему посчастливилось не просыпаться от каждого шороха. Предчувствие чего-то хорошего не покидает Ландо до сих пор. Живот противно урчит и Ландо сворачивается калачиком, вжимаясь в матрас. Стараясь не вспоминать об отданной булке хлеба, он думает о том, где сегодня взять еду. Второй день голода точно не пройдёт не заметно и может обернуться для него чем-то ужаснее обмороков. Галюцинации — то, что он не хочет испытать ещё один раз. Оскар чудился ему везде: в кровати, кухне, ларьке. А всё из-за суровой зимы. В тот год и печь растопить было нечем. В дверь стучат. Ландо замирает под одеялом, сжимая простынь кулачками. Прислушавшись, он слышит не только настойчивый стук, но и крики за окном. Он не может различить эти возгласы от тех, которые слышал, когда враг свободно расхаживал по деревне. Неужели опять окупировали? Сквозь страх, сковывающий тело, Ландо встаёт. Лучше открыть дверь самому, пока его не вытащили насильно. Ступая босыми ступнями по деревянным половицам, он совершенно не чувствует опоры. Пол будто уходит из-под ног и Ландо идёт, опираясь на стены. Каждый шаг к двери, как шаг в бездну. Руки наровят закрыть уши, лишь бы не слышать криков за окном, но он упадёт и вряд ли поднимется. Ландо ослаблен и только сейчас, стоя в прихожей, он понимает насколько. Дверь расплывается в глазах, а стук причиняет реальную головную боль, словно маленький молоточек бьёт по вискам. Он кладёт дрожащую ладонь на щеколду, не в силах её открыть. Пальцы не слушаются, соскакивая в попытке провернуть её. Ландо хватает задвижку двумя руками и, чуть ли не привалившись всем телом, открывает её. С щелчком замка прекращается и стук, но больше ничего не происходит. Ноги перестают его держать, подгибаясь в коленях, и Ландо падает, больно ударяясь о дерево. Скрипя старыми петлями, дверь открывается с той стороны. Поток весеннего воздуха врывается в коридор, обдавая теплом нежную кожу открытой шеи. Острая, как лезвие, тень разрезает тощую фигуру Ландо. Он горбится, обнимая себя руками, и смотрит в пол. Человек на пороге не двигается, лишь сверлит взглядом чужую макушку. Ладони непроизвольно сжимают хлопковую рубашку, та мгновенно мнётся, производя впечетление запущенности. Складки лежат небрежными зигзагами, а пуговицы еле как держатся в петлях. Она больше на несколько размеров, вероятно принадлежала Оскару, даже если его запах уже выветрился, а привычка спать в ней осталась. В этой рубашке Ландо чувствует себя меньше, но стать невидимым в ней невозможно. В ушах гудит, будто бы назойливый комар не собирается менять жертву. Он всё ещё слышит только усиливающиеся крики, что давят со всех сторон. Ландо не любит громкие дни — такие значат, что война вернулась. Снова будут выстрелы, снова кровь повсюду и как только вопли стихнут — тихие молитвы о жизни станут слышны из каждого дома. Среди какофонии звуков он не различает тот, когда чужие костыли со стуком облакачиваются о дверной проем. Человек, который безмолвно смотрел на то, как Ландо ломается, падает рядом. По полу проходит вибрация от удара. Ландо чувствует её содраными коленями, отползая вглубь дома, только больше раздирая тонкую кожу. Мелкие вспышки боли пронзают всё тело, затмевая сознание. Сквозь пелену на глазах Ландо видит тянущуюся к нему руку. Ладонь не кажется ему чужой, наоборот — знакомой, даже родной. По ощущениям чужая кожа немного шершавая, на подушечках пальцев небольшие шрамы, ногти длинные, долго не стриженные. Она опустилась на его колено странной, но приятной тяжестью, не давая отодвинуться ещё дальше. Сердце пропускает удар, когда Ландо чуствует лёгкие поглаживания. Он поднимает взгляд — тщетно — сквозь пелену навернувшихся на глазах слез ничего не видно, лишь смутный силуэт в зелёной форме. Всё так же обнимая себя руками, Ландо не может смахнуть их. — Тише, мой хороший, тише. — голос человека дрожит не больше, чем его собственная рука на чужом колене. Ландо не может различить ни слова — в ушах всё так же гудит шум с улицы, но вибрации такого родного голоса останавливают его на месте. Оторвав руки от своего тела, он тянется ими вперёд. Стоит ему дотянуться до плеча, как слабость одолевает его. Голова идёт кругом и виски прошибает неистерипимой болью. В агонии Ландо падает вперёд, но так и не ударяется об пол. Сильные, но уставшие руки притягивают его к себе. Неволей Ландо утыкается носом в ямочку на ключице, вдыхая чужой аромат. И тут что-то щёлкает в голове. Сквозь кровь и порох — так пахнет смерть — пробивается тёплый, родной запах Оскара. — Такой ли я страшный, что не признал ты меня? — и в его голосе слышна улыбка, даже если натянутая. Он запускает руку в жёсткие, когда-то мягкие, кудри. Чувствуя поглаживания на коже головы, Ландо рыдает у мужа на груди. Ладони с усилием скользят по полу, наконец доставая до гимнастёрки. Он мнёт пропахшую табаком ткань, сжимая её в кулачках, как младенец. Ландо ломается с каждым «Тише» от Оскара. Потому что не может остановить слезы, копившиеся все четыре года. Ландо чувствует, будто внутри что-то с треском ломается и вся боль вырывается наружу с судорожными всхлипами, отчего содрогаются плечи. Самое страшное для Оскара происходит здесь и сейчас. Не свист снарядов, не немецкая речь в тылу врага, когда металл винтовки обжигал руки холодом, а плачущий муж на его груди. Когда ампутировали ногу, он думал только о Ландо: что он ждёт его, что помнит. Отправил весточку, чтобы не пугать. Тысячу раз представлял как зайдёт в их общий дом и оставит войну позади, но у Ландо здесь была своя битва. И теперь Оскар может только прижать его к себе посильнее, как бы говоря: «Я здесь и больше не уйду». Ландо тычется в его шею как слепой котёнок, находя губами то место, где бьётся пульс. — Оскар… — он шепчет его имя, будто снова пробуя на вкус. Его руки наконец отпускают гимнастерку, аккуратно скользя вниз по ногам. Ландо нащупывает левое колено, а правого нет. Он водит ладонью вверх и вниз, но ничего не меняется — всё та же самая пустота ниже бедра. Собственное сердце разрывается от осознания реальности. Как Оскар умудрился запихнуть такую трагедию в одну строчку в письме? Слезы, что не прекращались, льются с новой силой. Ландо плачет не как в фильмах, он плачет навзрыд, как о самом большом горе. Оскар понимает о чем думает муж, после того, как дотронулся до его ноги. Он отрывает его от своего плеча и трясущимися руками берёт его лицо. Видит, что исхудал, что исчез тот румянец на щёчках и в глазах больше нет той искры. Безмолвно обещая себе вернуть её, Оскар вытирает слезы большими пальцами. Ландо ничего не говорит — это ранит больше всего. Неужели отвернется? Неужели скажет не прикасаться? — Мой хороший, я прошу, не молчи. Кричи, бей, прогоняй, но не смей молчать! — голос Оскара срывается на крик отчаяния. Он идёт изнутри — оттуда, где он закрыл на замок все сомнения. — Ландо, пожалуйста… — имя звучит из его уст жалко, Оскар отчаянно молит сказать хоть что-то. Ландо пытается вымолвить хоть слово, но горло сжимает спазмом, изо рта вырывается лишь воздух. Он делает вдох и лёгкие отказываются раскрываться до конца. Ледяные ладони Оскара на щеках совсем немного отрезвляют, когда он своими шершавыми пальцами смахивает солёные капли. Обхватывая своими ослабленными руками талию мужа, Ландо вновь утыкается ему в шею. Непроизвольно Оскар начинает раскачиваться взад-вперёд, похлопывая Ландо по спине, неприятно морщась, когда попадает на проступивший позвоночник. Оскар укачивает мужа, словно младенца, перенося вес тела на левую ногу. Удивительно, но это работает — всхлипы становятся тише. Ландо наконец может дышать, даже дрожа всем телом. Пальцы сжимают гимнастёрку на спине, что есть мочи, будто эта несчастная кофта — якорь. Они всё ещё сидят на полу и отказываются отпускать друг друга. — Люблю я тебя… — шепчет Ландо ему в шею. — Даже без ноги. Только сейчас Оскар замечает какая рубашка надета на Ландо. Хлопковая белая, когда-то ещё не протертая принадлежала ему. «Он всё ещё спит в ней» — думает Оскар. Даже если запах выветрился, даже если на рукавах есть мелкие дырочки. Убрав руки от лица любимого, проводит и по плечам, расправляя ткань. Выступившие от голода ключицы, пугают Оскара больше, чем автоматные очереди. — Героя встречаешь, а рубашку не погладил. — Оскар целует его меж бровей и Ландо перестаёт хмуриться. Он всё ещё покачивается из стороны в сторону и с каждой минутой всхлипы становятся тише. Ландо немного дрожит и что-то подсказывает Оскару — не из-за истерики. На фронте кормили лучше, чем в любой деревушке, но умирающих от голода людей он повидал немало. И теперь на его груди изголодавшийся муж, настолько ослабленный, что и руки своей поднять не может. Несмотря на это, Ландо сжимает гимнастёрку так сильно, что скоро ткань начнёт расходиться по швам. — Мой хороший, когда ты ел в последний раз? — Оскар, отодвинув слишком лёгкое тело от себя, всматривается в его тусклое лицо и потрескавшиеся губы. — Только не ври, я ведь вижу. А Ландо не может понять, как Оскар, потерявший ногу, вернувшийся с войны, может спрашивать его о том, когда он ел. — Не помню. Может три дня назад, может неделю. — вокруг них будто бы образовался кокон и внутри тишина. Ни один крик с улицы не проникает внутрь. Оскар двигает рюкзак ближе к себе, что валялся забытым на полу, а Ландо даже не заметил его. Внутри что-то звенит. — У меня есть несколько банок тушëнки. — свободной рукой он поглаживает голову мужа. — А у тебя наверняка осталось немного крупы. Сейчас сварим каши и будем завтракать, идёт? — Мешок риса, который ты ещё тогда с рынка притащил. Я его не ел, экономил. — Ландо шмыгает носом, будто принюхивается, но подставляется под прикосновения. — От тебя войной пахнет. Помыться надо. — Мой хороший, это можно отложить. Ты рук поднять не можешь, ослаб совсем. — спокойный голос Оскара ласкает слух. — Сначала покушаем. Кажется, Ландо совсем не собирается слушать Оскара. Противный запах раздражает нос и при мыслях о еде становится тошно. Выпутавшись из рук мужа, он встаёт с пола на ватных ногах, оперевшись о тумбочку. Совершенно не обращая внимания на то ли уставший, то ли обеспокоенный взгляд Оскара, закрывает входную дверь, слово отсекая их двоих внешнего мира. Ландо тянется руками к костылям, тоскливо стоящим около косяка. Ладонь замирает прямо над деревянной рукояткой и Ландо не в силах прикоснуться к ней. Он чувствует, будто стоит ему дотронуться, как вся тяжесть реальности обрушится на него с сокрушительной силой. А Оскар смотрит на застывшую в воздухе руку, не зная о чëм думать. Боится ли Ландо того, что не справится или просто не хочет возиться с калекой? Нельзя приготовиться к тому, что однажды твой муж вернётся домой без ноги. Можно лишь научиться жить с этим. И он знает, что Ландо ждал: спал в его рубашке, читал каждое письмо и плакал по ночам, когда даже пуховое одеяло не грело. Но готов ли он к их новой жизни? Глубоко задумавшись, Оскар не замечает, как протянутая ладонь оказывается прямо перед его носом. В другой руке Ландо держит один костыль, беспокойно сжимая и разжимая его. Пальцы дрожат, а сам он нервно закусывает губу, а в глазах… В глазах полно решимости. Ландо ничего не говорит, но всем свои видом показывает: «Если кто и поднимет тебя с пола, то это буду я». Протянутая рука, как луч света, врезается в темноту сомнений, что засели глубоко в Оскаре. И он вкладывает свою, немного грязную с землёй под ногтями, ладонь в его.