С грехом пополам

Распростертый на кровати раненый не подавал признаков жизни. В лице — ни единого проблеска сознания, под безвольно закатившимися глазами залегли тени. Испещренная рубцами кожа отливала неживой серостью... Отец Павел всматривался в остекленевший взор, искал в нем что-то живое — и не находил. Голос, до сих пор уверенно и монотонно читавший молитву, дрогнул, едва не оборвавшись на полуслове. Затекшие пальцы священника вцепились в деревянный крест. Металлическая цепь, на которой висел крест, натянулась как тетива лука, и впившись в шею, едва ли не до мяса рассекла кожу, но отец Павел давно забыл о собственной боли. Жалкая ссадина на шее в сравнении с тем, что перенес раненый. Впрочем, он уже давно ничего не чувствовал... Когда Павел вместе с лагерной кухаркой приволокли изодранное вампирами бесчувственное тело в ближайший жилой корпус, кровь из ран уже не текла, а пульс прослушивался очень слабо. Что делать, заштопали как могли. Зашили раны. Отец Павел притащил из медблока флакон с физраствором. Никогда прежде ставить капельницы, тем паче в полевых условиях, ему не доводилось. Не с первого раза удалось правильно ввести иглу, и будь больной в сознании, вопил бы он, корчился от боли и лез на стенку. Но вонзать иглу в обескровленное тело — что в набитую ватой игольницу. И все же он был еще жив. И Павел продолжал молиться. Молитва то лилась как песня, то словно рвалась из души криком отчаяния. В вычурную старославянскую словесную вязь, выверенную веками, непрошеным гостем врывалась личная боль, внося смятение в душу и разрушая саму медитативную сущность молитвы. На часах — около трех, ведьмин час, час волка. Самое тяжелое, самое опасное время. Именно с часу до трех люди чувствуют себя особенно незащищенными. Отец Павел это знал, но затруднялся объяснить, почему так. Видимо, дело в неких суточных ритмах: этот человек — врач, он бы объяснил это явление с позиций науки. А сегодня на безоблачном, усыпанном звездами небе, как огромная лампа горела кровавая луна. И тут уже нет никакой науки, одна мистика. Отец Павел знал о нечисти, увы, не понаслышке. В ночь кровавой луны высшие вампиры собирают жатву, и этот несчастный тоже пал жертвой ненасытной кровожадности темных сил... Ворвавшийся в приоткрытую дверь порыв ветра всколыхнул пламя горящей на простеньком чайном блюдце свечи, огонек встрепенулся, задергался, но не погас. И тут же все замерло, затихло. Надолго. В прохладном ночном воздухе повисла тишина — безмятежная, когда бы не угроза, нависшая над незнакомцем, изодранным вампирами и вынесенным течением на берег Рейки. Он неистово молился. Когда обрабатывал и протирал наспех зашитые раны, смывая подогретой водой с неподвижного тела запекшуюся кровь. Когда, приложив ладонь к груди умирающего, вслушивался в слабые, неровные сердечные удары, с каждым новым опасаясь, что именно этот станет последним. Удушливый зной уже миновал, и августовская ночь была наполнена свежестью и прохладой. Свежо, но не зябко. И все же раненый мерз, если он в принципе мог что-то ощущать. Кровопотеря ли была причиной, переохладился ли он в воде, — но, казалось, тело его сковал лед. Сердце бьется слабо, конечности одеревенели... Надо разогнать кровь. Согреть, размять холодную плоть. И заботливые руки принялись за дело. Павел бережно массировал бесчувственное тело, разнося по мышцам живительное тепло. Горячие пальцы пробежались по плечам, скользнули к бедрам, пощипывая и растирая отдельные участки... И вдруг — прорвалось! Другая жизненно важная мышца забилась в бешеной пульсации. Павел отдернул ладонь, которая, оказывается, сместилась на самый пах. И вот — организм раненого заявил о себе таким странным, хотя, казалось бы, вполне естественным, ибо нет ничего более естественного, чем восставший член, образом. Нервный тик? Странная телесная истерика? Отец Павел не был силен в физиологии человека. Но немыслимые явления, с которыми сталкивался удалившийся от мира бывший сотрудник геологоразведки, не поддавались разумному логическому объяснению и не вписывались в идеологию диалектического материализма. Местные колдуны и шаманы объясняли их божественным вмешательством, и с некоторых пор Павел и сам уверовал в это... Эрекция у раненого — у почти мертвого — какой абсурд! Предсмертная судорога, как у распластанной по столу лягушки Гальвани, тронутой скальпелем, или... Или это организм карабкается изо всех сил, сражаясь за место под солнцем, и возвещает о себе, подает знаки — я живой, я чувствую? И это — одно из свидетельств торжества жизни. И в то же время... не слишком ли мощный прилив крови к паху? Опасно... крови-то сколько вытекло! Павел не нашел ничего лучшего, как взять пульсирующий член в свои ладони и медленными мягкими движениями поводил по стволу. В его дурацком положении это был единственный выход. Проблема решалась только наложением рук. Павел вовремя прогнал порочную мысль, осознает ли раненый, что с ним сейчас творится. Разрядка наступила быстро, почти мгновенно, и клирик еле успел увернуться, чтобы извергнутое семя не забрызгало рясу... Обошлось. Раненый кончил, не приходя в сознание, и, сам того не зная, наделил оставшегося с ним наедине священника страшной тайной. Которую отец Павел не раскрыл бы даже под пыткой. Потом тревожной болтанкой забилось, затрепыхалось сердце. Удары поначалу были резкими, беспокойными, едва ли не на разрыв аорты. Но постепенно ритм выравнивался, и вот уже удары стали ровными, уверенными, как и должно быть у живого человека. Прежде чем опустить руки в таз с водой Павел в каком-то оцепенении задержал их возле лица, изучая молочно-белые пятна, застывшие на ладонях, приходя в ужас от одной мысли, что все это только что случилось с ним. Кожа еще хранила жар твердой плоти, и Павел как будто еще осязал упругую кожу возбужденного чужого естества. Раненый очнулся только часа через полтора. Мелкая дрожь, конвульсии, непроизвольные сокращения в конечностях и — Боже, пусть это все будет про жизнь, про возрождение, а не про мучительную смерть в агонии! Его подопечный долго осознавал происходящее. Говорил неразборчиво, с трудом и, конечно же, ничего не помнил. Он помнил лишь набросившуюся на него стаю пионеров-кровопийц, помнил, как обессиленный и обескровленный, свалился за борт, когда корабль качнуло на волнах. И — все... Остальное прекрасно помнил Павел. И это было его тайной. Но всякий раз, когда Павел дотрагивался до него, обрабатывая раны, когда ощущал под ладонями теплую кожу и живую плоть, все тело словно прошибало дрожью, возбуждая каждый нерв, горяча кровь. Восстановление шло, пусть медленно. Хотя по ночам раненого нет-нет, да одолевали приступы боли, кошмары и панические атаки. Он бился в конвульсиях, задыхался, просил воды, и тогда Павел подносил к пересохшим губам дорожную флягу с освященной родниковой водой и смотрел, как кристально чистая струя льется в приоткрытый рот, проливаясь то на пересеченную шрамом грудь, то на мокрые от дурного пота простыни. А иногда он просто хотел, чтобы святой отец был рядом, сидел возле него. И тогда он хватал горячей вспотевшей ладонью руку Павла — и не выпускал. И именно это беспокоило клирика больше всего. Кажется, несчастный привык. Почти смирился со своим новым временным положением — почти лежачего больного, вынужденного соблюдать режим. Но то ли он от природы был замкнут и молчалив, то ли слабость была причиной, а может, слишком тяжкий груз лежал у него на сердце, но с Павлом он почти не разговаривал. Неотрывно смотрел на спасителя своего, сверля его острым и беспокойным темным взглядом. Смотрел и молчал, жадно глотая принесенное из деревни теплое молоко. И Павел сам себе не мог дать ответ — о чем же он молится теперь? О чем молился в последние пару недель, с той ночи, когда в его доселе спокойной и размеренной жизни все словно встало с ног на голову. Или — о ком... О своем подопечном?.. Но самое худшее, что могло с ним случиться, уже случилось, и с тех пор как Павел молитвами и всеми доступными способами вырвал его из когтей смерти, отвоевал, с тех пор как раненый начал подавать признаки жизни, его восстановление оставалось вопросом времени. Или же — о себе?.. Как пережить? Как со всем справиться? За те три года, что прослужил священником (в старину назвали бы иереем) в этих краях, он видел и слышал немало. И этот новый подопечный, которого подбросила ему лагерная кухарка, был не единственным, кого он отмаливал. Да и в прежней его, мирской жизни, на сибирских приисках порой случались совершенно кошмарные вещи. И почему же именно сейчас что-то пошло не так? Павел еще не отдавал себе отчета в случившемся, не пытаясь анализировать свои чувства, но знал: это первый его шаг в зияющую бездну. С этой минуты изменилось просто все — не только для подопечного — но и для самого Павла. Он не хотел узнавать его имя, для молитвы это было не нужно. Если бы не повариха — и не узнал бы, что зовут его Валентином Сергеевичем, что он врач в пионерском лагере. Павел видел табличку с фамилией «Носатов В.С.», когда ходил в медблок за капельницами и лекарствами. Но и этих сведений было слишком много. Он опасался, что имена друг друга, произнесенные ими, сплетут их судьбы в тугой мучительный узел, сбив священника с выбранного им пути и лишив его того самого, для чего он в свое время, собственно, один из всей экспедиции и выжил в авиакатастрофе. Его предназначения. Его уединения. Его путь был путем познания, искупления и исцеления, и отец Павел не нуждался в попутчиках. Но этот человек, сам того не ведая и не желая, забрал у него слишком много — больше, чем отец Павел мог или хотел ему дать. Оставив взамен жар своей горячей плоти, свое семя в ладонях. И свое имя.