правила съемной квартиры

Пятничный вечер, по всем стандартам, обещал быть если не идеальным, то хотя бы терпимым. Тэхён заказал доставку с любимой пиццерии, налил себе бокал пино-нуара, нашёл новый выпуск подкаста про серийных убийц и устроился на продавленном диване с намерением провести ближайшие три часа в абсолютном блаженстве. И всё было бы замечательно, если бы не одно «но», которое ломилось во входную дверь так, будто за ним гналась стая бешеных собак. — Открывай, Ким! Я знаю, что ты дома, у тебя свет горит и твои уродские кроссовки у порога. Не прикидывайся веником! Тэхён закатил глаза так сильно, что чуть не увидел собственный мозг. Недостаток в лице Чон-Чонгука, с которым Тэхён последние полгода делил эту проклятую двушку на окраине, потому что у того в квартире прорвало трубу, а у самого Тэхёна — рухнул балкон, обладал уникальной способностью разрушать любой покой. — Иди в жопу, Чон! — крикнул Тэхён, не сдвигаясь с места. — Ключи у тебя есть! — Я их забыл! И я хочу есть, мне надоело твоё веганское дерьмо в холодильнике, я купил нормальное мясо, но не могу попасть на кухню, потому что ты запер дверь, как последний параноик! — Это называется «личные границы»! — Это называется «ты боишься, что я увижу, как ты дрочишь на свой айфон под одеялом»! Открывай, Тэхён! Тэхён сжал зубы, отставил бокал и пошёл открывать дверь, проклиная тот день, когда их общий друг Джин предложил этот дурацкий вариант с совместным проживанием. «Вы же раньше были не разлей вода, — сказал тогда Джин с ангельской улыбкой. — Помиритесь!» Не помирились. И не были они «не разлей вода» уже семь лет. Семь лет, четыре месяца и, кажется, двенадцать дней. С того самого выпускного, когда Чон Чонгук, звезда школьной футбольной команды, король всех подколов и обладатель самой мерзкой улыбки на свете, публично обозвал его «принцессой» за то, что Тэхён подарил учительнице литературы букет ромашек. Перед всей школой. Перед его парнем, с которым Тэхён тогда встречался. Перед всеми. Тэхён распахнул дверь и встретился взглядом с недостатком. Чонгук стоял на пороге с пакетом, из которого торчала упаковка сырого мяса, в чёрной майке, которая обтягивала каждый сантиметр его накачанного тела, и с этим своим выражением лица — полуулыбка, полуоскал, бровь выгнута так, будто он только что выиграл в лотерею. — Принцесса, — лениво протянул он. — Хорошо выглядишь. Домашний халатик тебе идёт. Тэхён опустил взгляд на свой уютный, пушистый, бежевый халат. И на миг почувствовал себя голым. — А ты как всегда — будто только что с помойки. Мясо кровоточит, Чонгук. Убери это с моей кухни. Чонгук шагнул внутрь, вынудив Тэхёна отступить, и прошёл мимо, задев плечом. От него пахло морозным воздухом, кожей и чем-то древесным. Дорогой парфюм. Кровоточащее мясо. И запах греха. Тэхён захлопнул дверь и прислонился к ней лбом. Худший вечер в моей жизни, — подумал он. Но где-то глубоко, на самом дне желудка, что-то предательски ёкнуло. *** Кухня была маленькой, и нахождения на ней двоих взрослых мужчин превращалось в цирк на спичечном коробке. Чонгук уже хозяйничал у плиты, разогревая сковороду, пока Тэхён пытался отвоевать себе угол для микроволновки, чтобы разогреть свою пиццу. — Ты можешь готовить не так вонюче? — спросил Тэхён, морща нос от запаха жареного лука. — Это называется «вкусно», Ким. В отличие от твоих листьев салата и соевого соуса. — Это был базилик, животное. Чонгук обернулся, и в его глазах заплясали чёртики. Он специально. Он всегда специально. Тэхён знал эту игру — вывести его на эмоции, заставить сорваться, а потом стоять и смотреть, как Тэхён пылает от злости, и наслаждаться этим. — Базилик, — повторил Чонгук, пробуя слово на вкус. — А я думал, ты на диете, принцесса. Чтобы влезть в свой балетный костюм. Вот оно. Козырь, который Чонгук доставал каждый раз. Балет. То, что Тэхён любил больше всего на свете — танцевать, парить над сценой, чувствовать музыку каждой клеткой. И то, что Чонгук превратил в оружие ещё в школе. «Танцуй, принцесска, покажи нам свои пируэты!» Тэхён медленно поставил тарелку на стол. — Ты хоть понимаешь, что ты — живое воплощение клинической тупости? — спросил он тихо, и в этой тишине было больше яда, чем в любом крике. — Прошло семь лет, а твой юмор застрял где-то на уровне средней школы. Балетный костюм, серьёзно? У тебя есть что-то новое? Или твой мозг тоже покрылся татуировками и перестал функционировать? Чонгук выключил плиту. Повернулся. Медленно, очень медленно, положил лопатку и скрестил руки на груди. Бицепсы напряглись. Тэхён ненавидел себя за то, что заметил. — Осторожнее, Ким, — голос Чонгука стал ниже, опаснее. — Я могу и обидеться. — Обидеться? — Тэхён нервно рассмеялся. — Ты? Ты, который называл меня жирным, когда я весил шестьдесят килограммов? Ты, который вылил мне на голову сок на глазах у всей столовой? Ты, который... — Который что? — Чонгук сделал шаг вперёд. — Который каждый чёртов день находил повод к тебе прикоснуться? Который знал твоё расписание лучше, чем своё? Который ревновал тебя к каждому, кто смел на тебя посмотреть? Тэхён замер. Это было что-то новое. Чонгук никогда так не говорил. — Что ты несёшь? — Правду, — Чонгук сделал ещё шаг. Теперь между ними был только край стола. — Ты думаешь, я просто так тебя дразнил? Ты думаешь, мне было весело? Мне было пиздец как не весело, Ким. Потому что я хотел тебя так, что зубы сводило. А ты ходил в своих обтягивающих джинсах и смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место. Сердце Тэхёна пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле. — Ты врёшь, — выдавил он. — Ты просто... ты снова издеваешься. — Хочешь проверить? — Чонгук наклонился, опираясь руками о стол, окружая Тэхёна собой. — Скажи мне, что ты не задерживал дыхание каждый раз, когда я проходил мимо. Скажи мне, что ты не пялился на мои татуировки, когда я не смотрел. Скажи мне, что это не ты уронил свой телефон в унитаз на прошлой неделе, потому что я вышел из душа с одним полотенцем на бёдрах. Тэхён открыл рот. Закрыл. Предательская краснота залила щёки. — Это была случайность. — Врёшь, — выдохнул Чонгук ему в губы. — Врёшь, и ты это знаешь. *** Тэхён упёрся ладонями в грудь Чонгука — твёрдую, горячую, живую. Оттолкнул. Толчок вышел жалким. — Отойди, — прошептал он, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Сейчас же. — А то что? — Чонгук не отстранился. Наоборот, приблизился ещё, так что их носы почти касались. — Пожалуешься нашему агенту по недвижимости? Расскажешь, как твой сосед тебя домогался? У тебя же есть доказательства, да? Синяки на душе? — Ты... — Тэхён сжал ткань его майки. — Ты отвратителен. — А ты всё ещё красивее всех, кого я видел, — сказал Чонгук, и это прозвучало так просто, так буднично, так честно, что у Тэхёна перехватило дыхание. — С первого класса. Помнишь, как ты сидел за партой передо мной и твои уши розовели, когда ты злился? Я не мог учиться. Я смотрел на твои уши. — Прекрати. — Я дрочил на тебя, Ким. — Голос Чонгука превратился в хриплый шёпот. — В старшей школе. В колледже. Даже когда ты встречался с тем уёбком с экономического. Представляешь, как меня бесило? Что кто-то может тебя трогать, а я — нет? Тэхёна трясло. Это был какой-то параллельный мир, где Чон Чонгук, его личный враг номер один, говорил вещи, которые Тэхён боялся признать даже в самых потаённых фантазиях. — Ты ненормальный, — выдохнул он. — А ты думал, — согласился Чонгук. И вдруг его рука легла на талию Тэхёна — широкой ладонью, обжигающе горячей, сквозь тонкую ткань халата. — Скажи мне уйти. Скажи, и я уйду. Буду делать вид, что ничего не было. Вернёмся к игре в кошки-мышки. Ты ненавидишь меня, я тебя бешу. Скажи. Тэхён смотрел в его глаза — чёрные, безумные, горящие. В них не было насмешки. Не было той высокомерной улыбки, которую он так ненавидел. Там была только голодная, отчаянная правда. — Я не скажу, — прошептал Тэхён. Чонгук моргнул. — Что? — Я не скажу «уйди». — Тэхён сам не узнавал свой голос — низкий, хриплый, чужой. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходил. И это бесит меня больше, чем всё, что ты когда-либо делал. Чонгук замер. На одно бесконечное мгновение в кухне повисла тишина, нарушаемая только шипением остывающей сковороды и их прерывистым дыханием. А потом Чонгук сгрёб его в охапку — резко, собственнически, вдавливая в себя — и поцеловал. Это не был нежный поцелуй. Это была война, перенесённая в рот. Чонгук вцепился в его нижнюю губу зубами, прорычал что-то нечленораздельное и углубил поцелуй, властно, жадно, как будто хотел проглотить его целиком. Тэхён застонал — позорно, громко — и вцепился в чужую шею, притягивая ближе, ещё ближе, пока не стало трудно дышать. — Семь лет, — прохрипел Чонгук, отрываясь от его губ, чтобы пройтись челюстью по щеке, по скуле, к уху. — Ты заставил меня ждать семь лет, Ким. — Сам виноват, — выдохнул Тэхён, запрокидывая голову, когда губы Чонгука нашли его шею. — Надо было не обзываться, а целовать. Чонгук рассмеялся — низко, вибрирующе, опасно. — Принцесса права. Исправляюсь. И он подхватил Тэхёна под бёдра, заставляя того обхватить его ногами, и понёс из кухни. — Твоя комната или моя? — спросил он, не останавливаясь. — Моя, — выдохнул Тэхён. — В твоей бардак. — В моей текила под кроватью, — парировал Чонгук. — Но сегодня мне хватит опьянения и без неё. *** Комната Тэхёна была его крепостью. Стены цвета лаванды, постеры с балетными постановками, книги на прикроватной тумбочке, плед, связанный бабушкой. Идеальное, аккуратное, уютное пространство. Чонгук ворвался в него, как ураган. Он толкнул Тэхёна на кровать, навис сверху, раздирая пояс халата нетерпеливыми пальцами. Ткань разъехалась, обнажая бледную грудь, ключицы, торчащие рёбра — Тэхён всегда был худым, сколько ни пытался набрать вес. — Боже, — выдохнул Чонгук, замирая. — Ты прекрасен. Тэхён сжался под этим взглядом. Слишком жадным. Слишком голодным. — Не смотри так, — попросил он, отворачиваясь. — Это странно. — Я буду смотреть так, как хочу, — рыкнул Чонгук и наклонился, оставляя первый поцелуй на ключице. Второй — на плече. Третий — на груди, прямо у сердца, которое колотилось как бешеное. — Я семь лет не мог на тебя смотреть. Теперь я буду наслаждаться. Он опускался всё ниже, оставляя мокрую дорожку поцелуев, покусываний, лёгких укусов, от которых Тэхён выгибался и сжимал простыни. Когда Чонгук добрался до его соска и взял его в рот — с металлическим шариком пирсинга на языке, о который Тэхён и не подозревал — из груди вырвался сдавленный стон. — Чонгук... блядь... — Давно хотел услышать это в такой интонации, — довольно пробормотал тот, не отрываясь от своего занятия. Одной рукой он гладил живот Тэхёна, другой уже расстёгивал собственные джинсы, не прекращая ласкать его тело. Тэхён вцепился в чёрные волосы — жёсткие, чуть влажные после душа — и потянул на себя, вынуждая Чонгука поднять голову. Их взгляды встретились. — Ты уверен? — спросил Чонгук, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое. — Если ты передумаешь... я пойму. — Если ты сейчас остановишься, я тебя убью, — выдохнул Тэхён. — Серьёзно. Схвачу ту сковородку и... Чонгук заткнул его поцелуем — грязным, влажным, с языком и зубами, с тем металлическим привкусом пирсинга, который сводил с ума. А потом его рука скользнула ниже, в трусы Тэхёна, и обхватила его член — твёрдый, пульсирующий, уже готовый. — Так быстро, принцесса? — прошептал Чонгук у его губ. — Я даже не начал. — Заткнись и делай, — простонал Тэхён, толкаясь бёдрами в чужую ладонь. Чонгук усмехнулся — и сделал. *** Он умел это делать. Тэхён сразу понял — Чонгук умел обращаться с телом. Его пальцы, длинные, татуированные, двигались с опытом и знанием, находя каждую чувствительную точку, каждую зону, от которой у Тэхёна темнело в глазах. — Откуда... — выдохнул он, когда Чонгук сжал его член у основания и медленно, мучительно медленно провёл рукой вверх, большим пальцем надавив на головку. — Откуда ты знаешь... — Я наблюдал, — просто ответил Чонгук, и в его голосе не было стыда. — Следил за тем, как ты трогаешь себя. Через щель в двери. Ты всегда стонешь одинаково. Тихо, в подушку, будто боишься, что кто-то услышит. Тэхёна обожгло стыдом и возбуждением одновременно. — Ты... ты подсматривал? — А ты не знал? — Чонгук наклонился и лизнул головку его члена — коротко, дразняще. — Думал, это случайно каждый раз, когда я возвращался домой ровно в тот момент, когда ты принимал душ? — Ты больной ублюдок! — простонал Тэхён, но вместо того, чтобы оттолкнуть, раздвинул ноги шире. — Твой больной ублюдок, — поправил Чонгук и взял его в рот. Тэхён выгнулся дугой, вцепившись в изголовье кровати. Во рту у Чонгука было жарко, влажно, и этот пирсинг — маленький металлический шарик, который скользил по чувствительной головке, создавая ни с чем не сравнимую вибрацию. Чонгук двигался ритмично, глубоко, почти без рвотного рефлекса, и каждое движение сопровождалось низким, довольно-рычащим звуком, от которого у Тэхёна плавился мозг. — Я... я сейчас... — простонал он, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота. Чонгук отстранился — резко, оставляя Тэхёна на грани, дрожащего и пустого. — Нет, — сказал он, облизывая губы. — Не так быстро. Я хочу, чтобы ты кончил, когда я буду внутри тебя. Он стащил с себя майку, и Тэхён впервые увидел его торс так близко. Татуировки — чёрные, плотные, цветы и черепа, цитаты и символы — покрывали его грудь, плечи, спускались на живот. Тело было идеальным — мышцы перекатывались под кожей, рельефные, сильные. И на левом боку, прямо на рёбрах, Тэхён заметил маленький рисунок. — Это... — он протянул руку и коснулся. — Это пуанты? Чонгук смутился. Впервые за этот вечер. Он отвёл взгляд и кивнул. — Набил в восемнадцать. Чтобы помнить, из-за кого я психую каждый день. Тэхён не знал, что сказать. На глаза навернулись слёзы — от нежности, от злости, от того, как много лет они потеряли. — Идиот, — прошептал он и потянул Чонгука на себя, впиваясь в его губы. — Грёбаный идиот. Чонгук ответил на поцелуй — мягче, чем раньше, но не менее страстно. Их тела соприкоснулись — горячие, голые, дрожащие. Чонгук провёл рукой по спине Тэхёна, спустился ниже, сжал ягодицу, раздвинул. — Смазка есть? — спросил он хрипло. — В тумбочке. — Тэхён ткнул в сторону прикроватной тумбочки. — Второй ящик. Чонгук усмехнулся, открыл ящик и выудил почти полный тюбик. — Готовился, принцесса? — поддразнил он. — Мечтал, — честно признался Тэхён, глядя ему в глаза. — О тебе. Всегда о тебе. Взгляд Чонгука потемнел. Он выдавил смазку на пальцы, опустился ниже и осторожно ввёл один палец внутрь Тэхёна. Тот закусил губу, чтобы не закричать — слишком остро, слишком хорошо, слишком долгожданно. *** Чонгук работал пальцами медленно, методично, растягивая и подготавливая, но Тэхён терял терпение с каждой секундой. — Ещё, — выдохнул он, толкаясь навстречу. — Добавь ещё. — Не торопись, — рыкнул Чонгук, но послушался — ввёл второй палец, растягивая шире, находя тот угол, от которого у Тэхёна подгибались колени. — Блядь, там... да... — Тэхён выгнулся, когда пальцы Чонгука надавили на простату. Из глаз посыпались искры. — Ещё... — Ты будешь кричать, — предупредил Чонгук, вводя третий палец. — Я хочу, чтобы ты кричал. — Я буду кричать, — пообещал Тэхён, уже почти не соображая. — Только... быстрее... Чонгук вынул пальцы — Тэхён застонал от пустоты — и быстро надел презерватив, щедро смазав его остатками лубриканта. Навис сверху, глядя в глаза. — Скажи, что хочешь этого, — потребовал он. — Скажи вслух. — Я хочу этого, — выдохнул Тэхён. — Хочу тебя. Хочу, чтобы ты вошёл в меня. Семь лет хочу. Пожалуйста. Чонгук закрыл глаза на секунду — будто собирался с силами — и медленно, очень медленно, вошёл. Тэхён вскрикнул — от полноты, от растяжения, от того, как идеально Чонгук заполнил его изнутри. Это было больно и сладко одновременно, как первый глоток после долгой жажды. — Всё хорошо? — прошептал Чонгук, замирая. Его лицо было напряжённым, мышцы дрожали от усилия держаться. — Хорошо, — Тэхён обхватил его лицо ладонями, притянул к себе. — Двигайся. Пожалуйста, двигайся. Чонгук начал двигаться. Медленно, глубоко, почти благоговейно — и это было настолько не похоже на его обычно грубую, колючую натуру, что Тэхён почувствовал, как слёзы текут по щекам. — Ты плачешь? — Чонгук остановился, обеспокоенно вглядываясь. — Это хорошие слёзы, — всхлипнул Тэхён. — Не останавливайся. Чонгук поцеловал его — нежно, в уголок губ — и ускорился. Ритм стал жёстче, глубже, каждое движение отдавалось в теле Тэхёна волной удовольствия. Он царапал спину Чонгука, оставляя красные полосы, и тот только рычал в ответ, входя сильнее, быстрее, безжалостнее. — Твоя, — прорычал Чонгук, вжимая его в матрас. — Ты теперь моя. Слышишь? Моя принцесса. — Твой, — простонал Тэхён, теряя связь с реальностью. — Весь твой. Он кончил первым — внезапно, оглушительно, выгибаясь дугой и изливаясь себе на живот. Его тело сжалось вокруг члена Чонгука так сильно, что тот зарычал, сделал ещё несколько резких толчков и кончил следом, уткнувшись лицом в шею Тэхёна и оставляя там мокрый поцелуй. Они лежали так несколько минут — переплетённые, мокрые от пота, тяжело дышащие. Комната пропахла сексом и чем-то сладким — может быть, тем самым пино-нуаром, оставленным на кухне. *** Чонгук первым нарушил тишину. — Так, — сказал он, поднимая голову и глядя на Тэхёна серьёзно. — У нас есть несколько пунктов. Тэхён моргнул, пытаясь вернуться в реальность из послеоргазменной эйфории. — Что? — Во-первых, — Чонгук загнул палец. — Ты переезжаешь в мою комнату. Моя кровать больше. Во-вторых, ты больше никогда не ходишь на свидания с кем-то, кроме меня. В-третьих, я забираю себе полку в холодильнике. Не могу больше есть твой тофу. Тэхён рассмеялся — нервно, сбивчиво. — Ты серьёзно? Мы только что... и ты уже командуешь? — А ты думал, я шутил? — Чонгук нахмурился. — Я семь лет ждал. Теперь я буду командовать. Привыкай. — А если я не соглашусь? — Тэхён приподнял бровь, чувствуя, как возвращается привычное желание спорить. Чонгук прищурился. Потом его рука скользнула вниз, между ног Тэхёна, и сжала уже вновь наливающийся член. — Тогда я сделаю так, что ты согласишься, — прошептал он, начиная медленно водить рукой. — И поверь, это будет очень убедительно. — Чонгук, блядь, — простонал Тэхён, выгибаясь. — Дай мне хотя бы воды попить... — Сначала согласие, — Чонгук ускорил движения. — Потом вода. — Да! — выдохнул Тэхён. — Да, чёрт возьми, согласен! Только не останавливайся! Чонгук довольно улыбнулся — той самой своей дьявольской улыбкой — и наклонился поцеловать Тэхёна. — Хорошая принцесса, — прошептал он в губы. — Будешь вознаграждена. Второй раз был медленнее. Тэхён взял инициативу в свои руки — усадил Чонгука на кровать и оседлал его, двигаясь в своём ритме, дразнящем и сладком. Чонгук смотрел на него снизу вверх с таким выражением — смесью обожания, похоти и неверия в происходящее — что у Тэхёна разрывалось сердце. — Ты красивая, — выдохнул Чонгук, когда они кончили почти одновременно. — Самая красивая. Всегда был. — Заткнись, — всхлипнул Тэхён, падая ему на грудь. — Или я расплачусь. — Плачь, — Чонгук обнял его, прижимая к себе. — Я тебя выдержу. *** Они лежали в темноте — кто-то выключил свет, пока они были заняты — и слушали, как за окном шумит вечерний город. Тэхён водил пальцами по татуировкам на руке Чонгука, изучая каждый рисунок. — А эта? — спросил он, касаясь маленького цветка на запястье. — Пион, — ответил Чонгук. — Цветок, который пахнет, как ты. — Откуда ты знаешь, как я пахну? — Я нюхал твою подушку, когда ты уходил на работу. Тэхён приподнялся на локте и уставился на него. — Ты серьёзно? — Я же говорил, я больной ублюдок, — без тени смущения ответил Чонгук. — Ты просто не слушал. — Боже, — Тэхён закрыл лицо руками. — Мы оба психи. — Ага, — Чонгук погладил его по голове. — Но теперь мы психи вместе. Это романтично. — Это тревожно, — поправил Тэхён, но улыбнулся. — Как мы будем жить дальше? Я имею в виду... мы ненавидели друг друга семь лет. — А теперь будем ненавидеть друг друга, но с сексом, — философски заметил Чонгук. — И с завтраками в постель. И с цветами по пятницам. Я серьёзно насчёт цветов, кстати. — Ты купишь мне цветы? — Тэхён прищурился. — Ты, который говорил, что цветы — это деньги на ветер? — Для тебя — да, — Чонгук пожал плечами. — Ты же принцесса. Принцессам нужны цветы. — Я убью тебя, — беззлобно сказал Тэхён. — Только после завтрака, — Чонгук поцеловал его в макушку. — А сейчас спи. У нас впереди много лет, чтобы доненавидеть друг друга. Тэхён хотел возразить, но усталость взяла своё. Он свернулся калачиком на груди у Чонгука, чувствуя, как ровно бьётся его сердце, и провалился в сон без сновидений. *** Утром Тэхён проснулся от запаха кофе и жареного бекона. — Ты готовишь? — спросил он хрипло, садясь на кровати и натягивая на себя простыню. Чонгук стоял в дверях с подносом. На подносе были кофе, яичница, тосты и — о боже — маленький букет ромашек в стакане с водой. — Доброе утро, принцесса, — сказал он, ставя поднос на тумбочку. — Завтрак подан. Тэхён смотрел на цветы, на еду, на Чонгука — заспанного, в одних спортивных штанах, с растрёпанными волосами и этой своей полуулыбкой — и чувствовал, как сердце разрывается от странного, незнакомого счастья. — Ты и правда купил цветы, — прошептал он. — Я и правда много чего сделаю, — Чонгук сел на край кровати и пододвинул ему кофе. — Например, научусь не называть тебя принцессой, если тебе это не нравится. — Не нравится, — Тэхён взял кружку. — Хорошо. Буду называть тебя... Тэхёном, наверное. — Или зайкой. — Зайкой? — Чонгук скривился. — Ты серьёзно? — А что? Я заслужил, — Тэхён отпил кофе. — Я терпел тебя семь лет. Теперь моя очередь командовать. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом, а потом рассмеялся — громко, искренне, так, что на глазах выступили слёзы. — Окей, — сказал он, отсмеявшись. — Зайка. Но только когда мы одни. — Договорились, — Тэхён улыбнулся и потянулся к нему для поцелуя. Поцелуй был мягким, утренним, пахнущим кофе и новой жизнью. Чонгук обхватил его лицо ладонями и прошептал в губы: — Знаешь, я ведь не шутил вчера. — О чём? — О том, что ненавижу тебя, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Ненавижу за то, что заставил меня ждать. За то, что ты такой... невозможный. За то, что я не могу дышать, когда ты рядом. — Чонгук... — Но я и люблю тебя, — закончил он. — Ненавижу и люблю. Это одно и то же для меня. Ты — моя любовь-ненависть, Ким Тэхён. И это навсегда. Тэхён моргнул, прогоняя слёзы. — Ты даже признаться в любви нормально не можешь, — сказал он, шмыгая носом. — Обязательно добавить «ненавижу». — Это я умею, — Чонгук усмехнулся. — А остальному научусь. У нас впереди много времени. Он пододвинул тарелку с яичницей. — Ешь. Остынет. Тэхён взял вилку и вдруг замер. — Слушай... — сказал он медленно. — А мясо, которое ты вчера купил... — Ага. — Оно же осталось на кухне? — Ага. — И оно там лежало всю ночь? Чонгук замер. Потом медленно повернул голову к двери. — Блядь, — сказал он. — Я его не убрал в холодильник. — Блядь, — эхом отозвался Тэхён. Они переглянулись — и расхохотались. Громко, истерично, взахлёб. — Худший завтрак в моей жизни, — простонал Тэхён сквозь смех. — Мясо испорчено, цветы в стакане, кофе остыл... — Зато ты не застрял со мной в лифте, — философски заметил Чонгук. — Прогресс. Тэхён посмотрел на него — на этого невозможного, бесячего, татуированного, любящего его дурака — и улыбнулся. — Прогресс, — согласился он. — Но следующую пятницу планирую я. И мы идём в ресторан. Как нормальные люди. На свидание. Чонгук вздохнул, но кивнул. — Хорошо, зайка, — сказал он. — Но после ресторана — моя очередь планировать. — И что ты запланируешь? Чонгук наклонился и прошептал на ухо: — Ты узнаешь. И по тону, которым это было сказано, Тэхён понял — следующая пятница обещает быть ещё более безумной, чем эта. И почему-то это его совсем не пугало. *** Три месяца спустя. Тэхён стоял у зеркала в примерочной балетной студии, поправляя пачку. Через три часа у него был первый сольный выход в новом сезоне, и нервы были на пределе. В дверь постучали. — Занято, — крикнул он, думая, что это кто-то из танцоров. Дверь открылась. На пороге стоял Чонгук. В чёрном костюме, с букетом алых роз в одной руке и маленькой бархатной коробочкой — в другой. — Ты... — Тэхён забыл, как дышать. — Ты чего здесь? У тебя же работа... — Я уволился, — просто сказал Чонгук, входя и закрывая за собой дверь. — Потому что понял, что не могу больше тратить ни минуты своей жизни на что-то, кроме тебя. — Чонгук... — Подожди, — Чонгук подошёл ближе, встал на одно колено (прямо на грязный пол примерочной) и открыл коробочку. Внутри оказалось два кольца — простых серебряных обруча. — Я не умею красиво говорить. Я умею только злить тебя, бесить и иногда делать приятно в постели. Но я хочу делать это всегда. Каждую пятницу. Каждый понедельник. Каждый чёртов день. Выходи за меня, Ким Тэхён. Или я буду стоять на коленях, пока ты не согласишься. А мне уже больно, тут пол холодный. Тэхён смотрел на него — на этого невыносимого, татуированного, любящего его сумасшедшего — и слёзы текли по щекам, размазывая сценический макияж. — Ты выбрал самый неподходящий момент, — всхлипнул он. — У меня через три часа спектакль. — Знаю, — Чонгук улыбнулся своей дьявольской улыбкой. — Хочу, чтобы ты танцевал для меня. Как в тот раз, в школьном актовом зале. Когда я влюбился в первый раз. — Ты не помнишь тот день. — Я помню всё, — Чонгук встал, надел кольцо на палец Тэхёна и поцеловал его. — Каждую пятницу. Каждое оскорбление. Каждый взгляд. Я ненавидел тебя за то, что не мог забыть ни секунды. Тэхён посмотрел на кольцо. Потом на Чонгука. Потом на розы. — Да, — сказал он. — Да, дурак. Да. Чонгук выдохнул — так, будто не дышал последние три минуты — и прижал его к себе, вжимая в объятия так сильно, что захрустели кости. — Я люблю тебя, — прошептал он в волосы. — Ненавижу и люблю. До гроба. — До гроба, — согласился Тэхён, чувствуя, как сердце разрывается от счастья. За стеной оркестр настраивал инструменты. Через три часа Тэхён должен был танцевать «Лебединое озеро». Но сейчас, в объятиях человека, которого он ненавидел семь лет, Тэхён понял: это и есть его главный спектакль. Любовь-ненависть, длящаяся вечно. И это было прекрасно.