Раздражение

Она впорхнула в его спальню неслышно, словно мотылек, и сразу же, не зажигая свечи, скользнула под одеяло и замерла. Эмгыр придвинулся поближе, погладил обнаженное плечо и тонкую ткань ночной сорочки. Попытался развернуть к себе, чтобы поцеловать, но она вцепилась в простыню, лежа на спине, и вперилась взглядом в балдахин над огромной кроватью. Он вздохнул про себя: снова началось. Ему безусловно повезло с женой, и было грех жаловаться. Роды и материнство совсем не изменили ее тонкой девичьей фигуры, густые светлые волосы все так же падали до пояса, как и тогда, когда он встретил ее в первый раз. Не говоря о том, что она сняла с него заклятие, с которым он мучился больше пятнадцати лет, что определенно является существенным плюсом при выборе партии. Более того, она сама предпочла его среди полного зала славнейших рыцарей и князей Севера, в процессе чуть не разрушив этот зал. О такой любви легенды и баллады слагают, обругал он себя, а ты тут выделываешься. Он попытался еще раз: на этот раз перекатился сам, приподнялся над ней на локте, коснулся ладонью щеки. Она зажмурилась, но вскоре снова открыла глаза, скосила взгляд и осторожно тронула его ладонью через льняные штаны. – Паветта, душа моя, – нежно произнес Эмгыр. – Д-дани, – пробормотала та. – Мой господин и супруг. Эмгыру внутренне захотелось плюнуть: откуда она вообще понабралась этого «господин и супруг»? От каких нянюшек и гувернанток? Точно ведь не от матери, у которой оба супруга по струнке ходили? – Милая моя, нежная, прекрасная, – продолжил он тем не менее. Опыт с женщинами у него был достаточный, чтобы уметь найти подход к любой и себя в процессе настроить на нужный лад. Он скользнул рукой по ее боку, слегка сминая тонкий шелк. Погладил обнажившееся бедро, нажимая точно так, как он умел, чтобы было приятно, а не больно и не щекотно; обнял за талию, приник к губам в поцелуе. Паветта лежала неподвижно, как мраморная статуя в крипте цинтрийского дворца. Эмгыр никак не мог понять, почему и в какой момент это началось. Когда они только познакомились, все было в порядке: Паветта была немного робкой, но им заинтересовалась очень активно и даже сама его соблазнила, что-то наплетя про зелья, которые для нее готовил придворный друид. До свадьбы она была совершенно нормальной: живой, отзывчивой, даже позволяла ему разные интересные вещи. Во время беременности, конечно, он относился к ней бережно, а после родов тем более было не до этого, и Эмгыр терпеливо ждал, не давил ни взглядом, ни словом. Сказать по правде, в те времена его мысли гораздо больше занимала потрясающая жизнь, которую, оказывается, ведут люди, которые не превращаются днем в отвратительного ежа. Можно было гулять по городу, обедать в тавернах, фехтовать с придворными рыцарями при солнечном свете, купаться в широкой, спокойной реке, к которой от дворца спускались изящные мраморные набережные. Однако Эмгыр, вовсе не будучи идиотом, хорошо понимал, что у Паветты жизнь переменилась не менее круто, чем у него самого, поэтому помогал ей, где мог, а где не мог – хотя бы не мешал. Их жизнь как родителей, супругов, принцессы и герцога, дочери и зятя шла отлично, своим чередом. Их интимная жизнь… не то чтобы. – Моя дорогая, – после минуты безуспешных попыток добиться какого-то огня или хотя бы чуть более яркого отклика, чем вялое шевеление губами, Эмгыр спустился ниже, к белой шее супруги. Оставил цепочку нежных поцелуев от уха до ключицы, приспустил бретельку сорочки, запустил пальцы под подол. – Дани, не надо, пожалуйста, – потянула она его наверх. – Давай лучше сразу… Эмгыр вообще не мог понять, в какой момент это все началось, и в чем была его вина. Он никогда не настаивал, не требовал – черт, да она же сама приходила к нему в спальню! Впрочем, когда он приходил к ней, ничего особо не менялось. Он потянулся за баночкой на его прикроватном столике: отсутствие ее желания было болезненно очевидно. Она называла это «природная особенность» и обижалась, когда он пытался об этом поговорить. – Дорогая, может, разрешишь мне сегодня… – он предпринял последнюю попытку справиться самостоятельно, – доставить тебе удовольствие? – Он многозначительно облизнул губы. – Нет-нет, – замотала она головой, словно он предложил ей пройтись голой по торговой площади в воскресенье. – Я так хочу тебя, давай поскорее. Эмгыр тяжело вздохнул. Несмотря на все происходящее, сам он рядом с женой возбуждался. Она всегда была красавицей, а спустя несколько лет материнства расцвела совсем по-особому, уже с взрослым шармом. Это совершенно не делало процесс менее мучительным, потому что как только они начинали, у Эмгыра падало вообще все. Когда он, обильно воспользовавшись смазкой, аккуратно вошел в нее, Паветта снова зажмурилась, а потом резко выдохнула, как будто была на пыточном столе. Раньше он пробовал по-разному, более грубо, более мягко, в надежде нащупать, наконец, что ей теперь нравилось – но вся разница оказалась только в том, что в какой-то момент она взвизгнула и попросила его прекратить. Из позиций у него тоже был невелик выбор: на спине или на боку, все остальное она считала «неподобающим». «Неподобающее» вообще стало ее любимым словом в постели. Так она отзывалась на все просьбы Эмгыра: попробовать в какой-то новой обстановке, примерить изящное кружевное белье, зажечь, наконец, хоть одну свечу. Массаж, любые нежные и жесткие ласки – все ей было «неподобающее» для супружеского ложа, и Эмгыр никак не мог понять, откуда она вообще взяла это слово. Издавать какие-то звуки в ходе акта любви ей поначалу тоже казалось неприличным, но когда Эмгыр решил в этом вопросе все же поставить ультиматум, поскольку в полной темноте и тишине ему чем дальше, тем все больше казалось, что он совершает акт некрофилии, Паветта уступила. Довольно скоро он понял, что лучше бы не просил, потому что она начала имитировать. – Дорогая, милая, – он двигался с привычным, размеренным ритмом, и жена под ним вздыхала и охала совершенно не в такт, что выводило его из себя невероятно. Великое солнце, скорее бы кончилось это унизительное и никому не нужное действо. Почему они вообще исполняли этот супружеский долг? Кто вбил Паветте в голову, что она ему что-то задолжала? Почему Эмгыр не мог взять себя в руки и все это прекратить, пусть и ценой возможной обиды собственной жены? Он закрыл глаза и попытался представить что-то более возбуждающее, чтобы хотя бы формально довести дело до конца. Через какое-то время она вся задрожала, застонала сильнее и обмякла. Эмгыр внутренне вознес молитву Великому солнцу. – Это было прекрасно, – подыграл он ей, выскальзывая и ложась рядом. – Ты потрясающая. Мне так хорошо с тобой. – И мне, – видимо, Паветта тоже чувствовала облегчение от того, что долг остался позади, потому что поцеловала его вполне нормально. – Было отлично. Люблю тебя. – И я тебя, – он действительно старался ее любить. Как мог. В конце концов, несмотря на все, она была его женой. Жен ведь положено любить?