Я и ты

— Я вообще не выношу писать отчеты, ты знаешь... — Еще бы. Даву прильнул к нему снова, подтягивая ближе за талию и аккуратно сталкиваясь с Николя губами, пока не переходя границы дозволенного. Удино по привычке сцепил руки за его шеей, позволяя целовать себя так мягко, словно они только познакомились. Беспечные касания ни разу не походили на тот взрыв страсти, что обычно описывают в дешевых бульварных романах, но были слишком личными, чтобы оставлять Николя в обычном его состоянии. Луи чуть сместился, теперь также легко касаясь его подбородка, затем шеи, ключиц. — Разве от тебя император не требовал доклада? — спросил Удино, подмечая, как собственное дыхание начинает подводить его, становясь прерывистым и поверхностным. Даву вернулся к его лицу, чмокнул нос Николя с совершенно серьезным видом. Руки его, теплые, как всегда, медленно гладили маршала по спине. — Требовал, — ответил Луи, снимая очки и бросая их куда-то на кровать. — Подождет. — Бесстыдство, — урезонил его Удино. — Предпочитать службе такие вещи!.. Даву не стал терпеть шуточных обругиваний. Вместо этого он накрыл губы Николя своими, заставляя его замолчать, надавил, чтобы беспрепятственно углубить невинные до того поцелуи. Удино беспомощно хмыкнул, прижимаясь к нему ближе, как никогда желая ответить. Вышло мокро, красиво. Луи отпрянул. Его глаза, и без того темные даже под солнцем, казались почти черными от желания, приоткрытые влажные губы, заметный румянец — все казалось прекрасно, совершенно. — Если хочешь, я могу заняться им прямо сейчас, — как ни в чем не бывало предложил Даву. Николя, ожидая новый поцелуй, тяжело вздохнул. Трудно было понять приняли ли его слова за чистую монету или это был тот самый своеобразный юмор, которым владел только Луи, зато было замечательно ясно, что Удино нужны совсем не доклады. — Займись мной, — проворчал он, вновь сбиваясь с ритма дыхания, когда Даву сжал ткань мундира на его пояснице. Луи кратко улыбнулся. — Раз уж тебе так требуется мое внимание... "Требуется!" — хотел было полувозмутиться Удино, но только прошипел сквозь зубы: Даву перестал поддерживать его, принимаясь за пуговицы мундира и оставляя беспорядочные поцелуи всюду, где только виднелось свободное место. Николя сжал его плечи, хотя, конечно, скорее эполеты, и спустился взглядом на макушку Луи. Как только мог император дать этому человеку столь несправедливое прозвище? Железному маршалу точно не пришлось бы расстегивать каждую пуговицу так, словно она была сделана из чистейшего золота, а сам Удино был не иначе как принцем. Хотелось поторопить Даву, но спешить было некуда: им так редко удавалось улучить минуты спокойного уединения, что впору было наслаждаться каждым мгновением. Когда с мундиром наконец было покончено, Луи в слегка усталом жесте уткнулся носом в ямку помеж ключиц. — Может, лучше поспать... — протянул он тихо, забираясь одной рукой под рубашку, с трепетом оглаживая чужой живот. Удино прикусил губу и зло помотал головой, выражая крайнее несогласие. Было слишком хорошо. Второй рукой Даву огладил его бедро, странным взглядом окидывая всю картину открывшуюся перед ним. Николя и сам знал, как выглядит: абсолютно сдавшийся на нежную милость другого человека солдат, покрасневший и даже не пытающийся скрыть свое возбуждение. За это не было стыдно, только Даву мог видеть его таким покорным, хотя никогда не просил об этом. Но не было большего счастья, чем отдаться в его руки, раствориться в той мягкости, что мог принести только он, вслушиваться в яркое биение сердца и сбитое дыхание Луи... — Настолько неинтересно? Удино похлопал ресницами, возвращаясь в реальность. Он пропустил момент, когда остался совсем без рубашки, и теперь чужие руки беспрепятственно касались его тела, принося волны жара. Даву, не получив ответа, хмыкнул, прижался в поцелуе к старому шраму на груди Николя, потом спустился ниже, целуя сосок. — Я просто задумался, — выдавил Удино, отчаянно желая получить больше. — О чем? Луи со всей расчетливостью награждал каждый его шрам — а таких было множество — ласковым касанием губ. Он всегда считал их своими врагами, соперниками в борьбе за жизнь Николя, и в этой войне Даву не проигрывал: его поцелуев было в разы больше, чем тридцать четыре. — О тебе, — ответил Удино, обретая дар речи, когда Луи стало неудобно наклоняться, и он аккуратно уложил Николя на кровать, нависая сверху. — И что же? Удино дернулся от нового поцелуя, пришедшегося прямо на сабельную рану на боку. Становилось так жарко, что было неясно, почему Даву все еще не снял свой идиотский мундир, а вместе с ним и весьма тесные лосины Николя заодно. Стараясь дышать глубже, Удино приподнялся на локтях, не смея лишать себя такой картины, какая открылась перед ним. Луи невесомо расцеловывал низ его живота, своевременно поднимаясь выше, чтобы наконец потереться носом о чувствительную кожу в каком-то нежном порыве. — То, что я, в отличие от тебя, не железный. Даву подарил ему скептический взгляд, но все-таки спустился ниже, туда, где все требовало его присутствия. Николя выдохнул сжатый в легких воздух, хватаясь за покрывало на кровати — Луи, прежде несколько помедлив, поцеловал его член сквозь ткань. Через несколько мгновений Удино остался в неглиже, только радуясь этому событию. Чудовищно тянуло в животе, и он запрокинул голову назад, тут же давясь стоном от своего решения: Даву взял его в рот без всякого предупреждения. Язык его скользнул вниз по головке, обводя ее быстрым движением, а после Луи насадился полностью, не терпя полумер. Николя бесстыдно простонал, случайно двинув тазом, но Даву надавил на него, заставляя оставаться на месте. Он выпустил член почти целиком, затем взял снова, до конца, не щадя Удино ни на мгновение. Это было жарко, влажно от слюны и до стыдного чувственно, так, как Николя и мечтать не мог. — Луи... — прошептал Удино, снова запрокидывая голову, лишь бы избавиться от звездочек перед глазами. Он почувствовал, как Даву поглаживает его по бедру. Захотелось позвать Господа Бога или прекратить эту сладкую пытку: все было слишком ярко, еще несколько мгновений, и Николя не выдержал бы, однако Луи вдруг отстранился, тяжело дыша. Он поднял взгляд на Удино, и Николя сдавленно простонал лишь от этого. Даву потянулся к нему, а Удино с радостью впился в эти покрасневшие, пухлые губы, влажные от слюны. — Разденься, — то ли попросил, то ли приказал Николя шепотом в перерыве между поцелуями. — Глядя на этот мундир, я вспоминаю о несделанном докладе. Луи хмыкнул ему в губы, но дал Удино расстегнуть первые несколько пуговиц, пока сам покрывал поцелуями его скулы. Все это было, конечно, слишком медленно, а потому Даву вскоре пришлось отстраниться и раздеться самостоятельно. Николя наблюдал, как из-под темно-синей ткани появляется рубашка, затем — бледноватая мягкая кожа. Почти смертельно хотелось коснуться, провести руками от груди до ягодиц, но Луи сидел слишком далеко, сосредоточенно избавляя себя от лосин. Когда Даву наконец вернулся, восполняя свое отсутствие новыми влажными поцелуями, гладя чужое тело, Удино нетерпеливо заерзал на кровати. В конце концов, он давно уже сгорал под тяжестью собственного желания, и это было лишь делом времени, когда Луи потянется к прикроватной тумбочке за флаконом с маслом. Николя на мгновение перехватил его руку, прижался к ней губами, оставляя горячий след, и отпустил, позволяя смущенному Даву взять необходимое. Удино прикрыл глаза, отдаваясь чувствам и чужим ладоням. Луи ввел в него один палец, мягко разрабатывая мышцы, попеременно целуя чужую грудь для облегчения ощущений. Дискофорт этот никогда не мог сравниться с болью от очередной раны, потому Николя привык быстро, давая об этом знать громким вздохом. Второй палец обошелся Удино только парочкой стонов, ведь Даву соизволил дотронуться до органа, который требовал его перманентного внимания, и начать неспешно водить по нему свободной рукой без задней мысли. — Луи, — требовательно позвал Николя, надеясь, что этим все сказано. Даву и правда легонько кивнул, вынимая пальцы. Он смазал свой член, выдыхая сквозь зубы. — Все хорошо? — спросил Луи с несвойственной ему неуверенностью, поглаживая Удино по колену. — Ну конечно. Что может быть не так? — сомнение на лице Даву не исчезло, и Николя, улыбнувшись, продолжил: — Иди сюда. Он притянул Луи к себе, обнимая его на несколько мгновений. Вслушиваясь с поверхностное дыхание своей любви, Удино думал, что все-таки счастлив, как никто другой. Тяжело быть несчастным, когда такой мужчина дышит тебе в шею и, более того, живет с тобой. Николя быстро поцеловал Даву за ухом. — А теперь пожалуйста... Луи отпрянул, медленно кивнул и вошел совсем немного, давая привыкнуть, но это было лишним: Удино дернул тазом, насаживаясь сам с тихим стоном. — Аккуратнее, — проворчал Даву, сжав одной рукой его бедро и неспеша начиная двигаться. Николя промычал что-то в ответ, переставая обращать внимания на все, кроме наслаждения. От каждого толчка по телу разбегались мурашки, несмотря на открытое настежь окно было до невозможности жарко, хотелось сильнее, быстрее, больше. Удино отпустил себя, давая волю многочисленным стонам. Он обнял Луи за плечи, привлекая его ближе к себе, не в силах удержать восхищенные вздохи и сопутствующие им короткие поцелуи по чужим плечам. — Пожалуйста, — протянул Николя на выдохе, — Луи... Даву послушно ускорился, тихо всхлипнув ему на ухо. Он тяжело дышал куда-то в шею Удино, прижимая его к себе за поясницу свободной рукой. Толчки стали сильее, приятнее, комната наполнилась вздохами, влажными шлепками и скрипом кровати. Николя сглотнул слюну, чувствуя неминуемое приближение оргазма. Он сжался вокруг Луи, вырывая у того краткий стон, и ахнул, когда Даву дотронулся до его напряженного члена. Всего несколько толчок понадобилось, чтобы он излился с протяжным стоном и обмяк, вмиг растеряв все силы. Луи вышел, парой движений руки доводя себя до конца. — Доклад? — протянул Удино насмешливо, сгребая его в объятия и целуя в мокрую от пота шею. — Конечно, — отозвался Даву, прикрывая глаза. — Потом.