Муза.

Солнечный свет растекался по весеннему саду, подобно волне золотого моря, окрашивая старинный особняк в цвета, которые не повторить ни одному колористу. Чтобы знать этот цвет, нужно было жить им, чувствовать его плавную волну, уметь ощущать его причуды, но людям слишком скучна подобная забота, отчего теплый цвет превращался в унылый жар. Воздух был наполнен томным ароматом цветов, пьянящим, но по-настоящему грустным, ведь каждое цветение бутона роскошной розы, коими был полон этот сад, предвещало ее скорое увядание, а после и сладкую смерть: приторную, быструю. В тени древнего дуба, чья величественная сила не сочеталась с хрупкой красотой нежных роз, сидели двое: друзья, ценители искусства такового, но любящих его по-разному. Альбедо, первый, любил искусство, как его заботливый родитель, как любят матери детей. Он был талантливым живописцем, и каждый раз, скользя кистью по белоснежному холсту, он отдавал часть своей души, в то время как его тело, в частности белые руки, способствовали этому. Второй же, Кэйа, ценил искусство, как результат работы, ценил ту часть души, что отдал творец на показ людям. Он любил ценить ту самую душу, любил заглядывать в нее и изучать творца, и в частности любил, когда человек искусства дарил ему часть души, и то был дар, который может стоить дороже всех сокровищ жестокого мира. А то искусство, что выплывало из-под рук Альбедо, Кэйа ценил особенно: каждый раз, смотря на картину, где мягкой краской алым пламенем выжжен очередной ракурс роз; где кисть касалась холста, плавно скользя по нему, словно пальцы любимого человека скользят по щекам вашим в тот редкий день, когда на глазах появлялись кристаллы слез; редкие случайные пятна, совсем маленькие, привлекали взор искушенного, заставляя восклицать «Альбедо, Вы — гений!». Возможно, Альбедо нравилась похвала, а возможно сам Кэйа и его интерес в искусстве заинтересовали творца: Кэйа стал его близким другом, тем, на кого можно положиться и тем, кто разделит с ним муки увлеченной вдохновением души. Однако почему для Альбедо была так важна их дружба? Альбедо был сдержан и спокоен. Любой, кто знаком с ним больше одной минуты могли сказать, что он был настоящим джентльменом, в то время как его внешность лишь подчеркивала утонченный характер: прямое золото волос, спадающее на узкие плечи, невысокий рост и бирюзовые, словно море во время штиля, глаза, что могли заворожить любого, кто взглянет на них, кто потеряется в их элегантной глубине и узрит их мимолетный блеск. Но, несмотря на внешнее спокойствие, в этих глазах бушевала буря, когда губы Кэйи приподнимались в хитрой лисьей улыбке, а ресницы трепетали, словно крылья очаровательной бабочки, когда с уст друга сыпалась похвала в его адрес, подобно лепесткам вишневого дерева, что расцветает лишь в моменты искреннего восхищения искусством. Несомненно, Кэйа был значим для человека, который редко кем-либо интересуется, он был важен Альбедо. Он был его музой. *** За окном вечерело. Кисти-марионетки вот-вот собирались пуститься в пляс по холсту, и их кукловод, Альбедо, вот-вот позволил бы им это сделать. Сегодня был особенный день. Дело было в том, что сегодня Альбедо не будет писать розы масляными красками, как он делал это обычно: он будет запечатлевать свою музу на большом белом холсте, запечатлевать красоту этого Аполлона, запечатлевать хитрость и улыбку самого Локи. Но все это был один человек. Прекрасный мужчина, чей стройный стан, аккуратные кисти рук с длинными пальцами, волны темных волос, стекающих патокой по плечам, и кожа, целованная солнцем, что даровало ей карамельный цвет, были столь идеальны в своей необыкновенной эстетике, что его хотелось рисовать, рисовать и рисовать, пока кисти не превратятся в убитое дерево без наконечника, а холсты не исчерпают свое количество. Кэйа не догадывался о собственной важности, важности этого момента для Альбедо, а уж тем более о том, насколько этот момент отпечатается в памяти второго. Сейчас Кэйа расслабленно лежал на софе с бокалом вина, внимательно рассматривая чашу, словно та могла что-то ему рассказать, поведать секрет, или, что еще хуже, сказать ему о том, какими глазами смотрит на него Альбедо. О, эти бирюзовые глаза сияли ярче любых звезд, когда в зрачках отражалось лицо темноволосого, прелестного мужчины. Темные кудри были заплетены в низкий хвост, в то время как рубашка была оскорбительно нагло освобождена от петель первых двух пуговиц, даровав художнику обольстительный вид на острые ключицы... Впрочем, Альбедо было все равно, как запечатлевать Альбериха на холсте: тот был слишком красив, чтобы делать ему хоть какие-то замечания. Едва кисть коснулась белой вселенной пустой ткани, натянутой на дерево, Альбедо потерял счет времени, и блондин, будучи погруженным в процесс, не заметил, как Кэйа начал тихо напевать что-то себе под нос, мурлыкая какую-то невесомую мелодию, понятную только ему. Через время, когда Альбедо все же заметил, что взгляд единственного хитрого глаза все больше скользит к его собственным глазам, чем к бокалу вина, он разбил тонкое стекло тишины, задав вопрос: — Мистер Альберих, что Вы там шепчете? — Сегодня весь мир шепчет. Альбедо удивленно изогнул бровь. — Неужели? Кэйа сохранял спокойствие, в то время как взгляд его снова ускользнул от взора Альбедо в пользу бокала вина. — Да. Весь мир шепчет единую фразу, доступную лишь немногим. Но знаете, мистер Крайдепринц, я много путешествовал, и везде, абсолютно везде, где данная фраза говорилась, я слышал счастливый смех. Художник отвлекся от рисования, и кисти зависли в его руках, забытые, казалось бы, навсегда. — Что это значит, Кэйа? -- спросил Альбедо, обратившись к Альбериху по имени, что означало серьезность его намерений, и что бывало не так часто. — Это значит, мой дорогой Альбедо, — ответил Кэйа, — что я люблю Вас.