Нормальный

Я почти не помню детство. Да и его, в общем‑то, не было. Отец — наркоман, брат не лучше, а мать решила исчезнуть. Единственное, что о ней помню, — это как она взяла меня с собой. Помню высотки Лондона: везде серость и слякоть, машины, гул. И она — в сером пальто, несёт меня на руках. Потом мы останавливаемся. Она что‑то говорит. Голоса я её не помню, как и лица. Только худобу и бледность. Что она сказала тогда, я могу только догадываться. Что‑то вроде: — Жди здесь. И я ждал. Мне тогда было лет пять. Стою возле лестницы. Гул машин, вокруг много незнакомых людей. Я был растерян, встревожен. Мне было страшно, но плакать было ещё страшнее. Дальше ты, наверное, догадываешься, что было, да? На улице уже стало темно, а мне было холодно. Мать ушла. Исчезла. Вторая деталь из воспоминаний о ней — арахисовые бутерброды с джемом. Они всегда ассоциировались с ней, словно остров теплоты и нежности. Любой другой человек злился бы на неё за этот поступок. Это выглядело как предательство — особенно для ребёнка, для которого родитель — первая вселенная. Но я на неё не злюсь. Я её понимаю. Так жить, как я жил всё своё детство, не каждый выдержит. Я мечтал оттуда выбраться, мечтал о свободе. После школы гулял на улице допоздна, потому что дома ждал ад. Еды у нас почти не было — только хлеб и вода. Старший брат воровал еду в магазинах, и я иногда — когда желудок скручивало. Но у брата получалось лучше, чем у меня: меня всегда ловили. И Том, брат, никогда не делился со мной. Злюсь ли я на него? Нет. Единственный человек, к которому я испытывал ненависть, — мой отец, из‑за которого мы так жили. Но и эта ненависть уходит. Его лица я тоже не помню. Сложно злиться на того, кого не помнишь. С его смертью уходят и все, что было с ним связано. Так со всеми. Я мечтал, чтобы он сдох. Наконец-то бы сторчался. Но когда его и правда не стало, я не почувствовал облегчения. Единственное объяснение — он в каком‑то смысле участвовал в моём формировании личности. Некоторые скажут, что он оставил психологическую травму. Но я здоров — морально и физически, во всём, что только можно. Да, я отстранённый. Просто мне сложно доверять. Да, безэмоциональный. Просто эмоции даются мне нелегко. Да, молчаливый. Просто потому, что мне не о чем с людьми разговаривать. Я нормальный. Ты ведь знаешь. Ты видел меня разным. Ты первый, кто заметил, что я переживаю за новичка, даже когда я делал вид, будто мне всё равно. Ты первый, кто увидел, что мне тоже нужно общение, первый, кто понял меня. Видел мою злость. Видел мою улыбку. Видел мою боль. И, самое главное, видел мою грусть. С первой секунды нашей встречи я дал понять, что мне с тобой неинтересно: не дружить, не шутить, даже разговаривать вне рамок работы не желал. Но ты и правда оказался куском мыла — пролез туда, где вроде бы наглухо было закрыто. Что‑то во мне тогда зацепилось — после той шутки про британцев. То ли синева твоих глаз, то ли слишком белоснежная улыбка, то ли твоё бесстрашие. Помню первое знакомство с капитаном Прайсом — взрослым мужчиной, которого не пугает смерть. И даже он был растерян при виде меня. Или Газ, который старался не попадаться на глаза в первые месяцы нашего знакомства. Но ты оказался другим. Джон Соуп МакТавиш. Тебе я рассказал всё о себе, предупредил, что со мной тяжело. Но ты на всё это положил большой и тяжёлый. И впервые я почувствовал что‑то тёплое и знакомое, забытое — словно наконец начали сниться сны после долгой тьмы. Мы делим с тобой одну постель, пьём из одной кружки, просыпаемся и засыпаем вместе, живём на увал в одной квартире. Я тебе всё рассказал. Чувствовал вину и тяжесть за то, что делюсь этим. Вину — скорее за себя, потому что это стыдно. Тяжесть — потому что с моей стороны это выглядело так, будто я выпрашиваю жалости. А её я терпеть не мог. Тогда ты сказал, что всё хорошо и ты рад, что стал тем, кому я смог довериться. Легче мне не стало, но это сделало нас ближе. Я никогда не занимался самобичеванием. Не грезил о том, что кто‑то меня пожалеет или поймёт. Не мечтал о другой жизни, где лучше. Я никогда не задумывался о своей жизни. Просто не повезло. Бывает. И надо жить дальше — даже если нет смысла. Я здоровый и нормальный человек. Правда. Не верь слухам про меня. Я не какой‑то робот — просто отстранённый. Я не жестокий — просто требовательный. Я не грубый — просто боюсь последствий. Боюсь за тебя. Тогда, в Мексике, когда ты предложил себя в качестве заложника и ушёл вглубь логова картеля… Я видел, что они умеют делать. Их фантазии нет края. Вот они — ненормальные. До встречи с тобой я работал с другими ребятами. Мне, в отличие от них, повезло: картель не пощадил никого и не дал спокойно умереть. Самого младшего из группы они решили забить до смерти, сняли скальпель и вывернули его обратной стороной. И эта история — одна из тысячи, рассказанных мной тебе. Я рассказывал тебе о Роббе. Рассказывал, что вздрагиваю, когда слышу мексиканскую речь. Рассказывал, что он мне сломал суставы и заставлял пройти всю Мексику ползком. И поэтому я хочу, чтобы ты был в безопасности, потому что без тебя я не смогу. Прости, если душу этой привязанностью и требовательностью во внимании. И опять ты говоришь, что всё нормально, обнимаешь, целуешь. Мне не лучше. Мне мало. Мне хочется уйти на гражданку — с тобой, быть как нормальные люди. Но оказывается, ты не нормальный: тебе нравится эта работа, ты любишь её больше, чем я ожидал. Я не хочу ссориться. Правда. Мне важно твоё мнение, твой выбор. Но я боюсь каждый день за тебя, а сказать об этом уже не могу. Ты воспринимаешь это всё в штыки. Не знаю, что тебя так разозлило. Порой казалось, что ушло всё — то доверие, что между нами было, та теплота, давно забытая мной и подаренная тобой. Но сейчас всё хорошо. Я по‑прежнему работаю, езжу по горячим точкам на карте, а ты ждёшь меня дома. Но я скоро вернусь. Осталось чуть‑чуть: заплатим за ипотеку и будем жить в своё удовольствие. По правде говоря, без тебя на базе скучно. Нет твоей улыбки, твоих синих глаз, твоего смеха и вечеров после тренировки. Скучаю по тебе. Особенно по твоим бутербродами по утрам. И ребята тоже скучают — не знают, как ты. Ведь ты им не говоришь. Но уже через пару дней я буду дома. И ты меня ждёшь. К нам пару раз заходили мужчины в форме, тревожили нас с тобой. Но всё хорошо, ничего важного. Ты ведь в порядке? Время от времени я открываю морозильник в подвале — «индозит» ту что мы купили на распродаже — чтобы взглянуть на тебя. Твоя кожа приобрела синеватый оттенок — прямо как твои глаза. Губы белые. На ресницах и волосах иней, иногда он по всему твоему телу, но я его стряхиваю. На шее темный отпечаток, от моих пальцев. Но не волнуйся. Ты по прежнему красивый. Ты очень мило спишь, свернувшись в клубочек. Я очень рад что ты со мной. И мне правда жаль, но я нормальный.