Верни книгу, Малфой!

Я иду по этим проклятым каменным коридорам, куда глаза глядят — а глядят они сквозь сумрак, где каждый камень пропитан скукой и чертовой тоской. Но сегодня — мой взгляд пылает от горячей и едкой ярости, что стучит в висках, потому что сегодня я не видел её, не слышал этот колкий и умный голосок, не ловил взгляд её карих глаз за обедом… Где ты, всезнайка? Где ты пропала? Хотя, если посудить трезво, а трезвость — мой сегодняшний единственный спутник, и он же — мой мучитель, — не так уж и трудно выследить эту вечно ноющую, вечно мешающую жить, занозу в моей заднице. Конечно, знаю, где искать. Эта невыносимая, неугомонная кудряшка, чей мозг работает быстрее, чем бежит время, обязательно засела в своей проклятой библиотеке, где тишина звенит поострее её колкого язычка, который так обожает выкинуть какой-нибудь упрёк. «Подружка» — какое ужасающе простое, ложное слово. И вот как раз, быть «лучшей подружкой» самого заносчивого парня в школе... — тяжкий крест, который она несёт с поразительным терпением и яростью. Постоянно тянуть меня за рукав, как непослушного щенка, чтобы я не врезал очередному ублюдку, чей взгляд на неё слишком липкий, слишком долгий. Её пальцы, обжигают ткань, будто оставляют на мне невидимые метки собственности, которых я так жажду и так скрываю. Или — о, это классика! — внезапный удар увесистым фолиантом по затылку за слишком острую, слишком точную колкость в адрес её драгоценного Поттера. Боль, звон в ушах, и её гневное, отчаянное шипение: «Малфой, немедленно замолчи!». Я ненавижу эти её порывы. И я же живу ради них. Потому что она считает нужным меня исправлять. Потому что её забота — это вечная борьба, и я сдаюсь в ней снова и снова, лишь бы продлить эту войну. И я иду, отбивая шагами чёткий, холодный ритм по каменным плитам, а спутанные и жаркие мысли плетутся за мной тенью. Я ежедневно совершаю самое изощрённое предательство — предаю самого себя, играя роль «друга», в то время как каждый участок кожи кричит о том, чтобы не просто быть рядом, а стереть эту нелепую, мучительную дистанцию, залезть под кожу, под мысли. И сейчас я вспоминаю о том, как почти полгода назад в пьяном угаре всеобщего помешательства, я чуть ли не залез к ней под ту простенькую школьную юбку, которую она так беззаботно поправляет, обсуждая руны. Мои горячие руки. Её холодные бёдра. И этот контраст пускает жгучие мурашки по коже. Отдернул. Конечно. Остановился, считая это своей победой, своей силой воли. И теперь молчу, глядя, как её губы трогает улыбка, рождённая моей тупой шуткой, и как её каштановая прядь волос вьется вокруг её пальца. Молчу, и это молчание становится моим личным Азкабаном. Чёрт возьми. Стоит ли говорить, что все эти долгие месяцы я держался молодцом, как идиот, как самый примерный ученик, строя из себя просто друга, просто Драко, который шутит колко, но подставляет плечо, который язвит, но всегда рядом. Держался на одном лишь воспоминании об этом моменте и о том, как громко стучало её сердце — или это стучало моё? Я — Малфой. Я — ледяной взгляд и яд в каждой шутке. Но для неё я — лучший-сука-друг. А на деле… Парень, который помнит, как пахнут её волосы, когда она наклоняется над свитками — что-то неуловимо сладкое, из-за чего тянет в паху. Парень, который точит заточкой слова, чтобы она хоть на секунду потеряла дар речи. Парень, который сходит с ума от того, что она просто… дышит в одном с ним пространстве. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Библиотека. Её храм. Моё проклятье. Ноги сами несут меня туда, сквозь полумрак, и я уже ненавижу каждую полку, каждую книгу, что скрывают её от меня, хоть на час, хоть на минуту… Но сегодня пыль в воздухе будто заряжена статикой. Сегодня мои шаги отмеряют не просто расстояние — они отбивают обратный отсчет. Галстук душит, воротник режет горло. Я приспускаю эту душащую удавку, ослабляю, но облегчения нет — только жар под кожей, разливающийся волной от самого сердца. Пальцы дрожат, расстёгивая верхние пуговицы рубашки, подушечки скользят по разгорячённой коже у ключицы и прохлада ложится на кожу обманчивой ладонью, потому что внутри — липкое и сладкое предвкушение разгорается пожаром. Я иду, чувствуя, как под маской привычной раздраженной нежности обнажается жаждущая, тайная правда. Сегодня я, кажется, устал быть молодцом. И, возможно, наконец у меня хватит смелости сорваться с этой чёртовой цепи, которую сам же и надел, звено за звеном, все эти долгие, невыносимые месяцы и годы. И вот он, порог пустынного, читального зала, залитого призрачным светом ламп, где стоит густая тишина. Здесь почти никого, ещё бы — кто, кроме неё и таких же одержимых, как я, сидит здесь в десять вечера? И я не иду, а почти крадусь меж полок, ведомый шестым чувством, этим внутренним компасом, стрелка которого всегда указывает на неё. И вот она. Свет лампы над её столом падает золотистым ореолом на эти божественные кудри, и она сидит, ровная, как стержень, но в этой показной строгости — целая симфония непослушания: нога качается под столом в такт её мыслям, губа зажата между зубов так, что на ней проступает напряжение, а палец медленно, с гипнотической нежностью, наматывает на себя тёмный локон. И я с замиранием, ахринительно тону в этом простом, бесконечно сложном движении, потому что это она, вся её сущность — сжатая энергия, кипящий ум и эта невыносимая, сокрушительная грация. Салазар. Как бы схватить её? Нежно. Грубо. Не важно. Но так, чтобы остановить этот маятник её ноги, разжать эти зубы на её губе и освободить этот локон, чтобы вплести в него свои пальцы, вцепиться в эту жизнь, что бьётся в её висках. Обволакивающе. Безвозвратно. Я сглатываю комок накопившейся слюны, который обжигает горло, и чувствую, как кадык совершает перекат снизу вверх и обратно. А в груди постукивает это проклятое сердце, готовое вырваться из клетки и приземлиться к её ногам. Втягиваю носом воздух, наполненный пылью, старостью бумаги и ею, и делаю шаг. И ещё, тише, ещё тише, будто подкрадываюсь к дикому, прекрасному зверю, которого боюсь спугнуть и боюсь не удержать. Крадусь сзади, шаг за шагом, сокращая расстояние, которое уже не измеряется в футах, а в ударах сердца, в гранях моего разлада. Как подступиться? Как разорвать эту невидимую стену из дружеских шуток и совместных вздохов, эти дурацкие рамки, что мы сами возвели? Мне нужно её разозлить. Или напугать. Или заставить задохнуться от неожиданности — что угодно, лишь бы сорвать с её лица это выражение спокойной сосредоточенности, лишь бы увидеть в её глазах не понимание подруги, а вспышку, бурю, живую бурю, направленную на меня. Адреналин — вот ключ. Он сожжёт все эти «нельзя» и «мы просто друзья». Он приблизит меня ближе, чем дозволено. Ближе, чем выносимо. И я, не отдавая себе отчета, наклоняюсь к самому её уху, так, чтобы моё дыхание коснулось кожи. Мой шепот: — Малышка… Её резкий вдох с присвистом… И этого достаточно, чтобы понять, что адреналин в её крови рванул вверх потому, как её кожу резко обдало волной мелких мурашек. Попалась. Испуг. Вспышка. И та самая искра, из-за которой я и пришел. — Драко, — ее голос тихий, с хрипотцой, зазубренный, как лезвие, которое она приставила к моей горловине, но она не оборачивается. — Ты ходишь по библиотеке, как слон в лавке стекольщика. Я слышала твои тяжелые драконьи шаги за три стеллажа. Какая же ты врушка. — О, так ты слушала? — я позволяю губам скользнуть еще ближе, почти касаясь раковины уха. Мой шепот становится еще тише, еще глубже. А ладони ложатся на столешницу по обе стороны от нее, замыкая ее в пространстве между моими руками. — Значит, ждала. На секунду затаивает дыхание, облизав губы. — Ждала, когда ты перестанешь топтаться и скажешь, наконец, что тебе нужно в десять вечера среди книг по древним рунам. Кроме, конечно, возможности поиздеваться над моей беззащитностью. — Твоя беззащитность, — выдыхаю слова ей на кожу, — самый искусный миф после легенд о доброте моего отца. Ты вооружена до зубов, Грейнджер. Только твое оружие — не палочка. Оно тут, — я почти касаюсь пальцем её виска, но не касаюсь полностью, оставляя в воздухе дюйм пылающего пространства. — И здесь, — мой взгляд падает на её сжатые кулаки на столе. Она медленно, слишком медленно, слегка поворачивает голову. Её глаза в этом свете — не просто карие. Это пропасть из темного янтаря, где пляшут золотые искры от растерянности. — Что с тобой? Ты… снова пьян? Только тобой. — Мне не нужен алкоголь, — мой шёпот плывёт вдоль её шеи, я вижу, как по коже снова пробегают мурашки. — Мне хватает опьянения от твоего вечного присутствия. Оно, знаешь ли… действует разрушительно на нервную систему. — Я позволяю себе ухмылку, зная, что она её увидит боковым зрением. Закрываю глаза на секунду, вдыхая её аромат, теряя голову. И прежде чем её вдох переходит в выдох, в упрёк, в проклятие, моя рука стремительно и плавно, с привычной наглостью вора, срывает со стола толстенный фолиант. Вес его приятно давит на ладонь. И я позволяю губам чуть коснуться её волн у виска, не целуя, просто касаясь. Ещё один удар поддых. Она вскакивает так резко, что ножки стула скрипят об плитку, грозясь опрокинуться. Её глаза – два расширенных омута гнева, испуга и чего-то необъяснимого, но я то знаю, чего именно. Грудь вздымается под простой рубашкой, натягивая пуговицы, вырисовывая едва проглядывающиеся горошины сосков. Вот чёрт. — Верни книгу, Малфой! Уфф. Игра. Наша вечная, изнурительная, единственно важная игра. Она сводит меня с ума. Я медленно отхожу на шаг, на два, прижимая драгоценный трофей к груди. Уголок рта сам собой ползет вверх и его не остановить. — «Малфой»? — выдыхаю я, и в этом одном слове – вся горечь нескольколетнего притворства. — А что случилось с «Драко»? Уже не друзья? Из-за какой-то пыльной книги? — Ты прекрасно понимаешь, что дело не в книге! — она делает шаг вперед, сжимая кулаки. Ее пальцы белеют от напряжения. – Ты… — Я что? — перебиваю её, играюще листая страницы, не глядя на них. — Дай угадаю, «Магические водоросли XI века»? Скукатища, кудряшка. Тебе действительно больше нечем заняться в десять вечера? — мой тон игрив, но в нём звучит серьезность. — Давай поиграем? Она замирает. В её позе — вызов, но в глубине глаз, в лёгкой дрожи у запястья, которую я замечаю, — любопытство. Острый, опасный интерес. Давай, малышка. Спроси. — Во что? — выдыхает она, и в этом вопросе уже есть пропуск в эту игру и в наше пространство. Умница. Я делаю шаг ближе. Ещё один. Дистанция сокращается до неприличной, до той, где чувствуется тепло тела, где слышно биение сердца. Мои глаза прикованы к её губам, которые слегка приоткрылись от учащенного дыхания. К груди, вздымающейся под рубашкой. К огню в карих глазах. — Неважно, — шепчу я, почти касаясь губами её кончика носа. — Главное — скажи «стоп», когда захочешь остановиться. Слово — твоё. Но пока ты его не скажешь… — я медленно опускаю книгу на соседний стол, освобождая руки, но не отступая ни на миллиметр, — …мы играем по моим правилам. Первое правило: никакой учёбы. Только ты. И я. Я вижу, как по её горлу пробегает спазм. Она не отодвигается. Она просто смотрит, дыша так часто, что голова идет кругом. — А второе? — её едва слышимый шепот обрывается. — Второе, — моя рука медленно, давая ей время отпрянуть, поднимается и касается пряди волос у её виска, наматывая на палец, повторяя её собственный жест, но с порабощающей нежностью, — ты не врёшь. Ни себе. Ни мне. Особенно — когда твой пульс стучит, как сумасшедший. — Палец отпускает кудряшку, оставляя её в положении пружинки и скользит вниз, едва касаясь кожи на её шее, над яремной впадиной, где под тонкой кожей бьётся живая, трепещущая жизнь. Мои ладони горят. Будто в них тлеет тот самый Финифир, что отец хранит в сейфе — неугасимый, разъедающий плоть и разум. Я чувствую каждую песчинку воздуха, висящую между нами, каждое молекулярное колебание её страха… и предвкушения. Это уже не игра. Это что-то на грани асфиксии. Дыхание срывается, становится неровным, прерывистым. Оно рвётся из груди короткими, горячими порциями. Я вдыхаю запах её — что-то чистое и дикое, как грозовой ветер в горах. Хочется уткнуться лицом в этот источник и задохнуться. — Третье правило, — мой голос хрипит, это уже не шепот, а что-то сломанное, вырванное из глубины груди. — Ты… не закрываешь глаза. Я провожу ладонью по её гладкой шее, заводя руку назад и пропускаю сквозь пальцы её волосы, стягивая в кулак на затылке. Слегка оттягиваю её голову назад, заставляя не отрывать взгляда. Её глаза — два расширенных зрачка в море взбаламученного шоколада. В них — вызов, и от этого мой живот сводит судорогой желания. — Смотри на меня, — приказываю я. — Смотри, что ты со мной делаешь. Она не дышит. Я тоже. Воздух вытесняется этим густым, сладким ужасом предвкушения. Мои ладони горячие. Буквально. Я чувствую жар под кожей, в каждой подушечке пальцев, которые жаждут схватить, прижать, ощутить больше, чем эта дурацкая ткань её одежды, больше, чем эта ниточка пульса. Я хочу чувствовать тепло всего её тела, её рёбра под руками, позвонки под губами. С тихим стоном, который я больше не в силах сдержать, я закрываю последнюю дистанцию. Мой рот находит её шею, чуть ниже уха, в том чувствительном месте, которое я изучил за сотни часов украдкой брошенных взглядов. Я не целую. Я вдыхаю. Прикасаюсь губами. Моя рука в её волосах крепче, чем нужно, я держу, как утопающий держится за спасительный утёс, чтобы не унестись течением этой безумной слабости, что подкашивает колени. И звук… этот сдавленный, дрожащий выдох моего имени. — Драко… И меня прожигает насквозь, от темени до пят, жжётся, как огненный виски. В этом одном слове — и вопрос, и протест, и… что-то, от чего мой живот сводит судорогой желания. — Что ты… — продолжает она, но фраза тонет в новом прерывистом дыхании, когда моя рука скользит с её волос на затылок, пальцы впиваются в кожу, удерживая, направляя. Я отрываю губы на миллиметр, всё ещё чувствуя на них жар её кожи, её солёный, чистый вкус. Моё дыхание сбито, оно рвётся из груди неровными толчками, ладони горят огнём. — Жарко, да, кудряшка? — Я веду её, заставляю чуть откинуть голову, открывая ещё больше этой длинной, прекрасной линии горла, и снова опускаюсь к ней губами, но уже ниже, к ключице, к тому месту, где начинается тень под одеждой. Чувствую, как её тело изгибается, невольно подставляясь, отдаваясь этому прикосновению, а потом замирает, будто вспоминая протест. — Нравится? — Целую. — Ну давай же… — Снова целую. — …поговори со мной. — Веду кончиком языка по вздувшейся вене к мочке уха, ощущая напряжение её тела. — Скажи… что чувствуешь. Одними звуками недостаточно. Я хочу слов, львенок. Хочу услышать, что творится в этой блестящей голове сейчас, когда я касаюсь тебя. Каждое слово я говорю в её кожу, перемешивая их с поцелуями, которые становятся всё менее нежными, всё более голодными, всё более требовательными. Моя другая рука сжимает её талию, я чувствую, как она вздрагивает, как мелкая дрожь бежит по всему её телу. Прижимаю её к столу позади, упираясь пахом между ног, чтобы между нами не было и миллиметра воздуха, только два тела, два сердца, бьющихся в асинхронной, безумной дроби. Она дрожит, её руки вцепляются в складки моей рубашки, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в этом падении. И тогда она говорит. Голос разбит, разорван на части, это не речь учёной волшебницы, а сырой, обнажённый звук из самой глубины. — Я… я не понимаю… — она начинает, а я чувствую, как её горло сжимается под моими губами. — Всё плывёт… Голова… Ты… ты сводишь меня с ума, Малфой. — Драко, — поправляю я тихо, но властно. Целую точку под ухом, заставляя её вздрогнуть. — Скажи это снова. — Драко… — выдыхает она, и в этом звуке — капитуляция, сладость и боль. — Ты заходишь слишком далеко. — Далеко? — Я отрываюсь на мгновение, чтобы встретиться с её взглядом. Её глаза тёмные, огромные, зрачки расширены так, что почти не видно карего цвета. В них — страх, но не от меня. От того, что происходит внутри неё и между нами. — Мы ещё даже не начали, малышка. Это просто прелюдия. Просто… настройка инструментов. — Моя рука скользит с её талии по бедру, чувствуя дрожь мышц под юбкой. — Твоё тело говорит со мной. Оно говорит: «Ещё». А ты? Что чувствуешь ты? — И снова касаюсь губами её горячей кожи. — Я… — её голос — хриплый шёпот, разбитый о моё терпение — Я чувствую… будто ты поджигаешь меня изнутри. Каждым прикосновением. Это… невыносимо. — Что ещё? — я перемещаюсь выше, к её подбородку, к уголку её рта, дразня, не давая того, чего она, я знаю, хочет больше всего. Моё дыхание сбито, в ушах — гул, и весь мир сузился до этого уголка, до её прерывистых вдохов, до дрожи под моими ладонями. — Ну давай же… — я вновь целую её ключицу, а потом поднимаюсь обратно к её уху, после к уголку её дрожащих губ, провожу по ним кончиком языка и успеваю вдохнуть её горячий выдох, — …не молчи, львенок. Останавливаюсь, давая ей передохнуть, но не отпускаю. Моё лицо в сантиметре от её, я вижу каждую ресницу, каждую трещинку на её прикушенной губе, туман в глазах и бурю под ними. Я жду. Сердце колотится где-то в горле, горячее и бешенее её пульса. Она зажмуривается, как будто от боли, губы дрожат. Когда она наконец говорит, голос разбитый, тихий, и каждое слово даётся ей с усилием, будто она вытаскивает его из самой глубины, где правда прячется под слоями страха и правил: — Я чувствую… что теряю контроль. И это… пугает. Но… — она обрывается, её взгляд падает на мои губы. — Но? — я подталкиваю её хриплым, почти умоляющим голосом. — Но я не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхает она, и это тихое, оглушительное признание сносит мне голову. Я целую её. Накрываю сладкие, пухлые губы своими, заглушая последние сомнения, впиваясь в этот звук, в это признание. Это не нежный поцелуй. Это ответ всей её запутанной, честной исповеди. Мои руки крепче вжимаются в её волосы, в её талию, прижимая её так близко, что между нами не остаётся места даже для воздуха, только для этого всепоглощающего, запретного, долгожданного огня. Каменная башня Грейнджер рушится кирпичик за кирпичиком. Мое колено мягко, но настойчиво раздвигает её ноги, и я вхожу в это пространство между ними, вжимаюсь всем телом, и она чувствует мой твёрдый, болезненный член, давящий сквозь слои ткани на самое сокровенное. Её резкий вдох обрывается стоном, когда я начинаю двигать бёдрами, медленно, мерно растирая эту чувствительную плоть о молнию моих брюк. Её стон входит в мой рот и поцелуй превращается в разделение дыхания, передача этого низкого, вибрирующего звука из её глотки прямо в мою. Он растекается под моей кожей мелкими, жгучими мурашками. Сука. Как же это… божественно. Я продолжаю движение бёдрами, нахожу ритм, который выжимает из её рта эти короткие, прерывистые звуки — влажные, хриплые, по-детски беспомощные. Как сок, выдавленный из спелого плода. Сладкий, терпкий, опьяняющий. Это музыка. Это бальзам и яд. Наши языки соприкасаются в яростном, влажном танце. Переплетаются, скользят, делятся слюной и вкусом — сахарные перья, мятные конфеты, она. Я исследую каждый миллиметр её рта — шершавое нёбо, острые зубы, гладкую внутреннюю поверхность щеки. Хочу засунуть глубже, в саму глотку, чтобы она чувствовала меня везде. Но вместо этого лишь задираю юбку и стискиваю её бёдра руками, впиваясь пальцами в мягкую плоть под тканью, и продолжаю это медленное, мучительное натирание. Член пульсирует, каждое движение отдаётся огненной волной в животе. Её дыхание — частые, мелкие удары в моё горло, переходящие в грудную клетку. Руки вцепились в складки моей рубашки, то отталкивая, то притягивая. Она потеряна. И я потерян вместе с ней. В этом жарком, липком от пота, тёмном углу библиотеки. Держаться больше нет сил. Терпения нет — это пытка, и я ломаюсь, сдаюсь этой дикой, тёмной реке внутри. Мои губы отрываются от её со влажным, неприличным звуком — словно пробка, вырванная из бутылки с чем-то запретным и крепким. Холодный и резкий воздух врывается между нами, но в нём только сильнее чувствуется жар нашей кожи. Я не отпускаю её. Жажда глубже, яростнее, и я действую на чистом инстинкте. Мои руки, будто живые существа со своей волей, смыкаются на её талии, под рёбрами, и я отрываю её от стола — легко, будто она не весит ничего, будто вся её ярость и ум — просто пух. Разворачиваю резко, одним движением, чтобы она не успела опомниться, не успела вспомнить своё или моё имя. И вот она — её спина прижата к моей груди, мягкая, изгибающаяся в потрясающей арке задница упирается в мой член, всё ещё туго затянутый в ткань, но уже мокрый от её и моей влаги, от этого трения. Я прижимаюсь к ней всем телом, вдавливая её в край стола. Она издаёт звук — не стон, а скорее хриплый выдох, когда её ладони шлёпаются на деревянную столешницу, чтобы удержать равновесие. Её пальцы растопыриваются, цепляясь за старую древесину. — Вот так, — мой голос хрипит у неё прямо над ухом, я дышу в её мокрые от моих поцелуев волосы. — Вот так лучше. Я медленно, демонстративно провожу руками от её талии вниз, к её бёдрам, ощущая под тонкой тканью форму её тела. А потом снова упираюсь в неё бёдрами, начинаю двигаться, уже не просто трение, а чёткий, настойчивый ритм. Стол под её ладонями слегка поскрипывает. — Тебе нравится, кудряшка? — шепчу я, целуя её под ухом, заставляя вздрогнуть. И судя по новым, сладким стонам, ей определенно нравится. Прикусываю мочку её уха, нежно, но ощутимо. Мои руки скользят вперёд, к её животу, прижимают ещё сильнее ко мне. Каждый толчок бёдрами — обещание, вопрос, на который у неё пока нет ответа, кроме учащённого дыхания и податливости её спины в моих руках. Траектория моих рук расходится, как молнии, по её телу — это картография, которую я хочу выжечь на ней навсегда. Правая ползёт вверх, сквозь хлопок блузки, без спроса, без разрешения, пока не находит под ладонью округлость груди. Я сжимаю, и под пальцами — сочная, податливая плоть. Она выдыхает мой имя, превращая его в долгий, сдавленный стон, когда мой палец проводит по соску, чувствуя, как он затвердевает. Рука ползёт дальше, выше, к горлу. Обвивает его, не сдавливая, но владея. Пульс под подушечками пальцев — бешеный ритм нашего падения. Левая рука, тем временем, ползёт вниз. Подол её юбки — жалкая преграда. Моя ладонь скользит по внутренней стороне бедра, и я чувствую, как всё её тело содрогается, как её зубы впиваются в собственную кожу, чтобы не закричать. Каждый сантиметр её кожи под моими пальцами горит. И вот… цель. Тот самый, запретный, желанный эпицентр. Мои пальцы находят его через мокрый шёлк трусиков. Боже. Горячие, пухлые, набухшие от желания половые губы. Они пылают, они влажные, они встречают моё прикосновение тихим, сдавленным рычанием где-то в её груди. Ткань промокла насквозь, пропиталась её соком, её чистым, неподдельным откликом на меня. Я замираю на секунду, прижимая ладонь всей тяжестью к этому месту, чувствуя под ней жар и пульсацию. — Блядь, какая же ты мокрая… — мой голос хрипит, губы прижаты к её уху, к виску, к мокрым от пота волосам. Я двигаю рукой, не проникая, а лишь создавая давление, медленное, размашистое движение через раздражающую преграду ткани. Её бедра непроизвольно толкаются навстречу, искажая стон в нечто похожее на рыдание. Её пальцы впиваются в дерево стола. Моя рука на её горле мягко притягивает её голову назад, заставляя её выгибаться ещё сильнее, открываясь мне полностью. Я дышу в такт этим движениям — прерывисто, горячо, каждое дыхание смешивается с её запахом, с пылью книг и апельсиновой кожурой её желания. Мир сузился до этого. До стола, до её тела под моими руками, до дикой, всепоглощающей потребности быть внутри, раствориться, исчезнуть в этом огне. Хочется войти в неё. Сейчас. С размаху. Разорвать всё на своём пути и залиться в неё этой кипящей лавой. Мой член, отчаянно пульсирующий, движется между её сжатых ягодиц, головка с болезненным трением скользит по швам её и моей одежды. Боль — сладкая. Но я терплю. Потому что сначала — это. Я поддеваю одним пальцем мокрый край её трусиков, отодвигаю в сторону, открывая святилище. Воздух наполняется её запахом — диким, сладким, моим. — А сейчас… — мой шёпот в её ухе грубый, я слегка сжимаю ладонь на её горле, чувствую, как она замирает. — …будь тише, львёнок. Моя ладонь соскальзывает с шеи выше и накрывает ей рот, приглушая любой звук. Теперь только дыхание — её, частое и горячее, вырывающееся через нос, и моё, прерывистое, в её волосы. Пальцы другой руки… скользят между липких, обжигающе горячих половых губ. Раздвигают их. И она выгибается, глухой, сдавленный стон вибрирует в её горле под моей ладонью. Внизу — сочно, скользко, райски влажно. Я растираю эту влагу, покрываю ею каждую складку, каждый сантиметр. А потом нахожу его — тот маленький, твёрдый бугорок, пульсирующий под подушечкой моего пальца. Надавливаю. Кружу. Она извивается, как на углях, её бёдра дёргаются, пытаясь то прижаться, то убежать. Звуки, которые она не может сдержать, — хриплые, животные — просачиваются сквозь мои пальцы у её рта. Я смотрю на неё: на запрокинутую голову, на закатившиеся глаза, на слёзы, выступившие на ресницах от переизбытка, на алые щёки. Я под кайфом. От этой картины. От этих звуков. От власти и от этой чудовищной, всепоглощающей нежности, что рвёт меня изнутри. Я делаю круговые движения, то нежнее, то настойчивее, чувствуя, как всё её тело натягивается. Чистый арбалет в моих ладонях, готовый выпустить стрелу мне в сердце. Пауза. Мгновение, растянутое в вечность, пока кончик моего пальца давит на её сопротивляющееся, пылающее влагалище. А потом — погружение. Медленное, неумолимое, в эту узкую, обжигающую влагу. Она впускает меня и мир взрывается. Её стон — не звук, а землетрясение. Он рвётся сквозь мою ладонь, прижатую к её рту, вибрирует в её горле под моей второй рукой, отдаётся эхом в моих костях. Это чистый, неразбавленный шок, боль и наслаждение, сплавленные в один крик. И я… чёрт, я готов кончить прямо сейчас, от одного этого. От этого ощущения — она невероятно тесная, горячая, пульсирующая вокруг моего пальца, она — живое воплощение всего, чего я жаждал. Просто ахуенно. Начинаю двигать средним пальцем. Медленно. Входить. Выходить. Каждое движение — это открытие, это кощунство, это молитва. Я вдавливаюсь в неё всем телом, членом, который яростно бьётся о её задницу, искажая ткань, прижимаю ладонь сильнее к её губам. Она вся дрожит, как осиновый лист на ветру, и эта дрожь проходит через меня, зажигая каждый нерв. Я не могу остановиться. Не хочу. Добавляю второй палец. Сопротивление. Миг тугого, почти болезненного сжатия. Потом — податливость. Её внутренности обнимают уже два пальца, ещё теснее, ещё влажнее. Я слышу, как её дыхание через нос становится прерывистым, свистящим, почти рыдающим. Её спина выгибается дугой, она пытается отодвинуться, но я прижимаю её намертво, не давая ни сантиметра пространства. — Нет, сладкая — мой голос хрипит, губы прижаты к её мочке уха — …я только начал. Двигаю пальцами внутри неё, то разводя, то сводя, нащупывая каждую складку, каждую неровность, ища то место, от которого она рассыплется окончательно. Мои собственные бёдра двигаются в такт этому проникновению, совершая похабные, мелкие толчки, имитируя то, чего так отчаянно жаждет мой член. Ткань моих брюк мокрая от её стекающих соков и моей собственной предсеменной жидкости. Запах стоит густой, животный, сводящий с ума. — Скажи… — я ослабляю хватку на её губах, позволяя ей сделать полный вдох, но ладонь по-прежнему прижата. — Шепни… если хочешь, чтобы я остановился. Скажи «стоп». — Я знаю, что она не скажет. Но мне нужно услышать это молчание. Мне нужно, чтобы она признала это своей волей. Я снова двигаю пальцами, глубже, настойчивее, растирая её внутри, чувствуя, как её стенки судорожно сжимаются вокруг меня. Она не говорит «стоп». Она издаёт длинный, сдавленный звук, полный такой агонии и блаженства, что у меня темнеет в глазах. Её ноги подкашиваются, и только моё тело, вдавленное в неё, удерживает её на ногах. — Молодец, — я задыхаюсь, целую её шею, её волосы. — Так держать, моя умница. И я продолжаю. Пальцами. Движениями бёдер. Горячим шёпотом в ухо. Растягиваю её, готовлю, свожу с ума. Я хочу, чтобы каждая клетка её тела кричала от потребности, чтобы эта потребность была сильнее страха, сильнее разума. Чтобы она, моя «лучшая подружка», самая умная ведьма своего поколения, забыла всё на свете, кроме этого — кроме меня, Драко Малфоя, внутри неё. — Не смей кончать, — я шепчу уже, кажется, самому себе, потому что моё терпение тоже на исходе. — Не смей… Ещё пара движений — глубоких, измеряющих всю её внутреннюю дрожь до дна — и я отрываю руку ото рта. Мои блестящие её влажностью пальцы выходят на свободу. Она роняет голову над столом, и звук, который вырывается из неё — не слово, а долгий, разорванный стон, смешанный с тяжёлым, громким дыханием. Воздух рвёт её лёгкие. Адреналин и что-то другое, более сладкое и губительное, давит на рёбра. — Драко… я хочу… Я не даю ей договорить. Перебиваю, резко, грубо, пока мои пальцы лихорадочно расстёгивают ремень. Металлическая пряжка звенит в тишине, как кандалы. — Сейчас, львёнок. — Мой голос срывается, он хриплый от напряжения. Пуговица, молния — всё поддаётся одному резкому движению. Я сталкиваю штаны и трусы вниз по бёдрам. Прохладный и пыльный воздух библиотеки касается обнажённой кожи, но это ничего не охлаждает. Мой член вываливается наружу — красный, налитый кровью, напряжённый до боли, с каплей влаги на срезе. Я задираю её юбку выше талии, открывая взгляду то, что пряталось. Кружевные трусики, тёмные от влаги, прилипли к коже. И мой живот сводит так, что я на миг теряю дыхание. Пиздец. Я не спешу. Я должен это видеть. Должен запомнить. Облизываю свои пальцы — те, что только что были внутри неё, — смачиваю их её же соком и своей слюной. Потом растираю эту смесь по своей головке, смазывая по всей длине. Её глаза полуприкрыты, она смотрит через плечо, губы приоткрыты. Мы одновременно втягиваем воздух через зубы, когда я наконец касаюсь головкой её влагалища. Оно пылает. Влажное, пульсирующее, гостеприимное и сопротивляющееся одновременно. Хочу поиграться. Помучать. И себя. И её. Вожу головкой вверх-вниз по её половым губам, раскрывая их этим твёрдым, тугим наконечником, вдавливаясь внутрь на миллиметр, выходя, снова втискиваясь, растирая её влагу по себе и по ней. Она мычит — низко, в живот, — и её бёдра сами собой расставляются шире, приглашая, умоляя. Это победа. Горькая и сладкая. Вдавливаюсь во влагалище, но не вхожу до конца. Только медленные, поступательные движения, каждый раз чуть глубже. Кончик головки внутрь — она сжимается, обжигающе туго, — и обратно. И опять. Чуть больше. Засовываю. Высовываю. Подготавливаю. Разрываю себя этим ожиданием. Она извивается. Её спина выгибается, она пытается насадиться на меня глубже, поймать эту проникающую глубину, но я кладу свободную руку ей на ягодицу, прижимаю, не давая ей двигаться навстречу. Удерживаю её в этой мучительной неподвижности, где контроль всё ещё у меня. — Нет-нет, — шепчу я, покрываясь испариной, каждый нерв в агонии. — Не так быстро, Грейнджер. Ты же умница. Ты понимаешь… мы должны прочувствовать каждый… чёртов… миллиметр. И я снова вхожу. На сей раз глубже. Наполовину. Чувствую, как её внутренности обхватывают меня, пытаясь втянуть целиком. Я замираю. Дышу. Дышу в её спутанные волосы. Вот она. Та самая. Вот оно. То самое место. Но это — пытка. Самая сладкая, самая изощренная. Чувствовать, как она обволакивает меня, как её непокорное и влажное тело принимает эту часть меня, и при этом — держать оборону. Стоять на этой грани, где всё внутри кричит, чтобы рвануть, вонзиться до основания, заклеймить её изнутри этим кипящим огнем, что клокочет у меня в жилах. Я замираю, вогнав в неё половину. Дыхание её рвёт тишину — прерывистое, влажное, в такт пульсации её внутренних мышц, которые сжимают меня с такой силой, будто хотят отрубить. Мои руки на её бедрах, пальцы впиваются в мягкую плоть, оставляя белые, а затем багровеющие отпечатки. — Видишь? — мой голос звучит чужим, низким и разорванным. — Видишь, как мало надо, чтобы всё изменилось? Один толчок, кудряшка. Всего один. И твой умный, упрямый мир перевернется с ног на голову. В нем останутся только я. И то, как я заполняю тебя. Я делаю этот толчок. Медленный, мучительный, углубляя сантиметр за сантиметром. Не вхожу — втискиваюсь. Раздвигаю. Она не кричит. Она издает звук, от которого по моей спине бегут ледяные мурашки — глубокий, гортанный стон, полный такого шока и такого признания, что у меня перехватывает дыхание. Я хватаю её за полусогнутые локти и дергаю на себя. Её корпус поднимается, голова резко запрокидывается назад, на мое плечо, глаза закатываются, веки дрожат. — Да… вот так… Я внутри. Полностью. До самого основания. Мы связаны. Её спина прижата к моей груди, мой живот — к ее пояснице, я чувствую каждый ее позвонок, каждый вздрагивающий мускул. Мир сузился до точки трения, до жара, до этого невыносимо тесного, влажного объятия. Я замираю, давая ей привыкнуть, давая себе не сойти с ума от этого всепоглощающего ощущения. Не двигаюсь. Пока. Просто дышу, впитывая в себя ощущение. Она вся напряжена, как струна, и я чувствую, как по ее телу прокатывается мелкая, непрекращающаяся дрожь. Моя собственная. Я прижимаюсь губами к ее виску, к влажной коже у линии волос. Соль. Страсть. Она. Опускаю голову, смотрю на то, как мы соединены, и это зрелище более развратно и более свято, чем всё, что я мог представить. — Скажи, — шепчу я, и мое дыхание сбивается, когда она невольно сжимается вокруг меня от моего голоса. — Скажи, что это то, чего ты хотела. Все эти месяцы. Когда тянула меня за рукав. Когда била книгой. Скажи, что это и была настоящая причина. Эта… дикая, невыносимая… потребность. Она лишь хнычет, а я приняв это за ответ, начинаю двигаться. Не выхожу полностью — нет, это было бы слишком милостиво. Короткие, глубокие, размашистые толчки, когда я почти не покидаю ее тепла, а лишь отодвигаюсь на дюйм, чтобы с новой силой вогнать себя обратно. Каждое движение вышибает из нее прерывистый выдох, хриплый звук, который я ловлю ртом, целуя ее шею, ее плечо, все, до чего могу дотянуться. Моя цепкая и требовательная рука скользит вниз, по ее животу, находит под тонкой тканью блузки тот твердый, набухший бугорок соска. Зажимаю, кручу. Другая рука опускается ниже, к тому месту, где мы соединены, находит пульсирующий клитор, уже перевозбужденный, и прижимаю к нему подушечку пальца, продолжая свой неистовый ритм. Она разваливается на части у меня на глазах. Её контроль, её гордость, её слова — всё превращается в этот сладкий вопль, который она пытается заткнуть, прикусив свою же руку. Но я не даю. Я оттягиваю ее руку прочь, держа за спиной, заставляя звук вырваться на свободу, и он непристойный и прекрасный разливается по пустой библиотеке. — Нет, — хриплю я, ускоряясь, чувствуя, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота. — Не прячь. Хочу слышать тебя. Отпускаю её лишь для того, чтобы снова опрокинуть — рывком, с глухим стуком ладоней о дерево. Она падает на стол, грудь прижата к прохладной поверхности, а я — снова над ней, снова внутри этой пылающей, податливой вселенной. Позиция та же, но всё иначе — теперь нет игры, нет подготовки, есть только яростный и всепоглощающий голод. Моя ладонь ложится на изгиб её поясницы, надавливает — властно, без вопросов. Она прогибается, подчиняясь, и полностью распластывается по столу. Послушная девочка. Мысль жжёт изнутри, смешиваясь с триумфом и чем-то почти болезненно нежным. Я хватаю её за шею, не чтобы причинить боль, а чтобы чувствовать каждый её вздох, каждый спазм под своей кожей. Вдавливаю. Показываю глубину. Второй рукой сжимаю её ягодицу, впиваюсь пальцами в упругую плоть, делю её пополам — для себя. И начинаю двигаться. Ускоряю. Сначала это ещё контроль, потом — его полная потеря. Я вхожу глубже, чем прежде, каждый толчок вышибает из нас обоих стон, хрип, клятву. Трахаю. Стол скрипит под нашим весом, под этим неумолимым ритмом. Я разрываюсь на атомы. Каждый нерв, каждая мысль, вся моя спесь, весь мой страх — всё смывается этим приливом чистой, дикой физики. Ебучий кайф. Он не в голове, он в каждом мускуле, в каждой капле пота, в этом месте, где её тело принимает меня с такой жадной, беззвучной мольбой. Нереальная эйфория. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня в ответ на каждый толчок, как её ногти впиваются в дерево, как из её горла вырываются те самые звуки, которые она всегда подавляла, — высокие, хриплые, настоящие. Мир сужается до точки трения, до хлюпающих звуков, до шлепков тела о тело, до её сдавленных стонов в дерево. Она хнычет, как маленькая девочка. Этот звук — нежный, беспомощный, полный абсолютной отдачи — бьёт прямо по мне. У меня туго стягивает яйца, волна нарастающего оргазма подкатывает к самому краю, заставляя член пульсировать внутри неё с новой силой. Я стискиваю зубы, пытаясь удержаться. Это еле возможно. — Боже… Драко… — её голос, раздавленный, разорванный, вырывается из-под меня. — Да… — я выдыхаю, мой лоб падает ей между лопаток, дыхание обжигает её кожу через ткань. — Да… сладкая… Вот так… Я твой. — Я вгоняю себя в неё до упора, чувствую, как она принимает меня целиком, как её тело обволакивает меня влажным, сжимающимся огнём. Нависаю над ней, губы у самого её уха, и мой голос — не шёпот, а рычание, срывающееся от каждого удара бёдер: — Как тебе игра, львенок? Нравится, когда тебя трахает «лучший друг»? Я не жду ответа. Я вкладываю в неё каждый вопрос, каждую претензию, каждый день тоски. Это не просто трах. Это — заявление прав. Расплата. И награда. Всё в одном. И я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается она. Есть только этот стол, эта ночь, этот стук сердца в унисон и жар, который, кажется, способен расплавить даже камни Хогвартса. — Мгм… Драко… п… пожалуйста… — её голос раздавлен, размазан по столу, полон слёз и чего-то ещё, чего я не смею назвать. Ритм ускоряется сам по себе. Теряю контроль. Толчки становятся глубже, резче, отчаяннее. Стол скрипит, отодвигаясь по полу с глухим стуком. Книги падают. Мне плевать. Весь мир — это её стоны, её запах, её тело, принимающее меня с такой жадностью, которая сводит с ума. — Да… — вырывается у меня, это даже не слово, а стон согласия, падения, капитуляции. — Вот так. Проси ещё. Проси меня… — Я вонзаюсь в неё ещё раз, до упора, чувствуя, как её тело содрогается в ответной волне. — П… прошу тебя… Я останавливаюсь на секунду, только чтобы перевести дух, и вижу её — распростёртую, покорную, дрожащую. И мне нужно больше. Нужно увидеть всё. Поднимаю её ногу, ту, что ближе ко мне, закидываю её на край стола. Суставы мягко подаются. Новый угол. Глубже. Острее. Для меня — удобнее, властнее. Для неё — невыносимее, полнее. И открывается вид… Чёрт возьми, какой вид. Её киска. Её мокрое, растянутое вокруг моего члена влагалище. Из него обильно, без стыда выходят на мой член прозрачные, тягучие струйки сока. Оно принимает меня — жадно, полностью, с каждым толчком обнимая всё плотнее. Я не могу оторвать взгляд. Это самое непристойное, самое прекрасное, что я видел в жизни. Слишком сладко. Сладость, от которой сводит зубы и перехватывает дыхание. Хочется остановить время. Хочется вылезти, чтобы снова войти. Хочется опуститься на колени и вылизать всё дочиста. Чтобы растянуть этот миг в вечность. Но я знаю — сделаю это в следующий раз. Не сейчас. Я не выдержу. Я уже на краю. Теперь я вхожу в неё под другим наклоном, задевая то, отчего её тело бьётся в немой судороге, а пальцы впиваются в дерево, пытаясь найти опору. Начинаю снова двигаться, уже в этом новом, более глубоком ракурсе, и её стон звучит иначе — глубже, утробнее. Она чувствует это. Чувствует, как я касаюсь теперь других мест, как каждый толчок достигает самой её сердцевины. — Да… кудряшка… — мой голос — хриплый рёв в тишине библиотеки. — Принимай. Всё. Принимай меня, Грейнджер. Двигаюсь теперь не просто быстро, а с какой-то животной, неумолимой ритмичностью. Нас не существует вне этого угла, вне этого соединения. Есть только её хныканье, моё тяжёлое дыхание и этот влажный, непристойный звук плоти о плоть. И я знаю, что не продержусь долго. Что этот дикий, первобытный кайф вот-вот разорвёт меня изнутри. И я хочу, чтобы она разорвалась вместе со мной. Её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг меня, волна за волной, и я знаю — она близко. Это подстёгивает меня ещё сильнее. Я максимально ускоряюсь, движения становятся почти насчитываемыми, живот касается её ягодиц с влажным шлепком. Я тону в ней. Сгораю. Её тело отвечает мне судорогой, новым, более сильным сжатием. Она близко. Очень близко. Я чувствую это по тому, как она вся замирает, по тому, как ее ногти впиваются в дерево стола, по прерывающемуся, захлебывающемуся дыханию. И это зрелище, эта власть, это признание её тела добивает меня. Хочется кончить. Сейчас. Выплеснуть в неё всю эту ярость, эту нежность, эту одержимость. — Давай, львенок, — приказываю я сломанным голосом. — Кончай для меня. И она кончает. Бьётся в немой судороге, упираясь лбом в дерево, издавая прерывистый, сдавленный стон, и её внутренности сжимаются вокруг моего члена с такой силой, что у меня темнеет в глазах. Я вижу, как её сперма вытекает, смешивается с моей смазкой, покрывает меня, капает на пол тёмными каплями. Это зрелище святотатственно и прекрасно. И я не выдерживаю. Сдерживаемая ярость, боль, желание — всё это вырывается наружу. Три последних, грубых, глубоких толчка, вбивающих её в стол, и я изливаюсь в неё. Кончаю с рыком, сжимая её бёдра так, что останутся синяки, вдавливаясь до самого дна, до боли, пока не почувствую, как пульсирует в самой её глубине. Голова запрокидывается, в глазах взрываются звёзды, и мир на миг состоит только из этого. Где нет дружбы. Есть только этот столб огня между нами, этот вопль, который мы вырываем друг у друга, и эта всепоглощающая, темная, совершенная уверенность: ничто уже не будет прежним. Никогда. Я падаю на неё всем весом, чувствуя, как её спина вздымается подо мной в попытке дышать. И мы лежим так — разбитые, пустые, соединённые до конца. Оставляю поцелуй на её виске, там, где кожа влажная от пота и медленно, с глухим, влажным звуком, выхожу из неё. Физическое, почти мучительное чувство пустоты оглушает. Я натягиваю брюки, попутно наблюдая, как она лежит, раскинувшись, грудью на столе, и дышит — прерывисто, как будто воздух режет её изнутри. Каждая клеточка во мне кричит, чтобы я снова прикоснулся, снова взял. Пальцы находят в кармане палочку — холодное, привычное дерево. В горле сжимается комок. Я направляю палочку, шепчу негромкое, практичное заклинание. Противозачаточное. Очищающее. Магия струится тёплым светом, смывая физические следы, но не трогая сути. Никаких следов. Никаких доказательств. Только мы двое знаем. Только мы двое несём это в себе. Беру её за запястье. Кожа горячая, пульсирующая. Тяну к себе, заставляю встать, повернуться. Она едва держится на ногах, обессилена, разбита. Глаза затуманены, губы приоткрыты, на шее — красные следы моих пальцев. И вид этот — её беспомощность, её абсолютная открытость — сводит меня с ума сильнее любой ярости. Это власть. Это одержимость. Это нечто большее. Моё терпение, и без того тонкое, рвётся. Я снова прижимаю её к столу, уже не так жёстко, но неотвратимо. Моё тело прижимается к ней, обнимаю её с двух сторон, упираясь ладонями в дерево, запирая её в клетке из моих рук. И опускаюсь к её губам. Но теперь это не яростный захват, а нечто иное. Медленное, глубокое, исследующее. Я вновь пью её вкус — теперь смешанный с моим, с нашей общей греховной горечью и сладостью. Мой язык скользит по её нёбу, по зубам, как бы пытаясь запомнить каждую деталь, запечатать этот момент. Отрываюсь от её губ, чтобы перевести дух, и прижимаю лоб ко лбу. Наше горячее, неровное дыхание смешивается. Мои пальцы, всё ещё влажные от её кожи, находят на соседнем столе холодный переплёт той самой книги, которую я забрал. Не отрывая от неё взгляда, где в сумерках её зрачков плавают обломки её мира, беру её. Вес тома в моей руке кажется теперь смехотворным после того, как я держал в ладонях всю её вселенную. Вкладываю книгу ей в руки. Её пальцы сжимаются вокруг переплёта автоматически, по привычке учёной девочки, но взгляд пустой, непонимающий. Она смотрит на книгу, как на артефакт из другой жизни, где уравнения и руны имели значение. Где мы были Малфоем и Грейнджер. Я всё ещё запыхавшийся. Воздух обжигает лёгкие, каждое сердцебиение отдаётся в висках тяжёлым, ровным гулом. Но уголок моего рта сам собой ползёт вверх. Усталая, насыщенная, почти… уязвимая улыбка. Полная осознания того, что я только что совершил невозможное. Я расколол её гранитную уверенность. И сам разбился вдребезги. — Приятного чтения, львёнок, — мой голос звучит хрипло, низко, интимно. Я не жду ответа. Не нужно. Её молчание, её разбитый вид, её руки, обнимающие книгу, будто единственную опору в рушащемся мире, — это всё, что мне нужно. Это моя победа. И моё поражение. Отступаю на шаг. Ещё один. Моя тень отрывается от неё, и внезапно становится холодно. Поправляю рубашку, сглатываю комок в горле, который не имеет ничего общего с жаждой. И разворачиваюсь. Мои шаги по каменному полу звучат громко в гробовой тишине зала. Каждый шаг — это удаление от эпицентра взрыва. От неё. Но я уношу с собой всё: звук её стонов, вкус её губ, ощущение её судорог вокруг меня. И эту последнюю картинку — её, стоящую с книгой в руках, с моим поцелуем на губах и моей сущностью внутри. И я знаю, что ни одна книга в этой проклятой библиотеке не даст ей ответа на вопрос, который теперь горит у неё в глазах. Ответ, который есть только у меня. И я его только что ей отдал. Всё, что осталось — это читать между строк.