Свист.

Дима не собирался выходить из дома. Когда он открыл глаза в темноте и понял, что по-настоящему так и не спал, первой мыслью было не «надо идти», а наоборот — не двигаться. Дождаться утра. Света. Чужих голосов на кухне. Скрипа стула, чайника, шагов матери в коридоре. Всего того, что недавно раздражало, а теперь казалось чуть ли не последней нормальной вещью на свете. Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал собственное дыхание, пытаясь удержать хотя бы его в ровном ритме. Потом свист. Не за окном. Ближе. От звука всё тело сжалось в одну секунду. Он сел на кровати раньше, чем сам понял, что делает. Дима сидел, опустив ноги на пол, и ждал следующего звука. Или чего-то, что можно было бы назвать по-человечески. Но тишина после свиста оказалась хуже. Потому что вместе с ней пришло ощущение, от которого невозможно было избавиться уже несколько дней. Не страх, а чужое присутствие рядом. Так близко, что затылок заледенел, а между лопаток кто-то очень медленно провёл тупым холодным пальцем. Дима не обернулся. Сжал край кровати так сильно, что ногти впились в ткань, и уставился в дверной проём, как будто вся дрянь в мире обязана была появиться оттуда. Ничего не произошло. И от этого стало страшнее. Если бы зашуршала одежда, треснула половица, дыхание было слышно по-настоящему, всё можно было бы попытаться пережить в рамках чего-то земного. Но в комнате стояла тишина, а вместе с ней — ясное знание, что он здесь не один. Дима медленно встал. За последние дни он успел понять про себя много вещей, которые раньше в себе знать не хотел. Соколов всегда думал, что если станет по-настоящему страшно, он либо сорвётся и начнёт орать, либо разозлится так, что страху просто не останется места. В первые дни всё примерно так и было. Он поддевал Даню, спорил с Мирославом, шутил слишком громко, специально делал вид, что ему всё равно. Верил, что если говорить с проклятием через зубы и с ухмылкой, оно от этого станет меньше. Не стало. За последние ночи в нём что-то износилось. Не исчезло — истёрлось, как ткань, которую слишком долго дёргали в разные стороны. Осталась злость, гордость и привычка не показывать, насколько всё плохо. Но под ними уже жил страх, от которого невозможно было отгородиться ни шуткой, ни грубостью. Он не хотел умирать. Мысль пришла не красиво и не трагически. Просто. Я не хочу умирать. Не на кладбище. Не вот так. Не в Тихолесье, где потом все будут знать, а мама будет жить в доме, где всё останется на своих местах, только его уже не будет. Не хотел, чтобы Даня потом носил это в себе так же, как уже носил слишком многое. Не хотел становиться ещё одной историей, о которой будут говорить вполголоса и внимательно смотреть на могилу. Опять свист. Теперь впереди. Не в комнате, а где-то за окном. И вместе со свистом пришёл голос. — Дим. Он замер. Голос был женский, мягкий, спокойный, почти ласковый. Такой, каким с ним говорили в детстве, когда будили слишком рано и обещали, что всё хорошо, надо только встать. — Иди сюда. По спине прошёл холод. Дима зажмурился на секунду, потом открыл глаза снова. Нет. Нет. Он знает. Он понимает. Это не может быть настоящим. Но знание давно не спасало. Оно вообще ничем не помогало, кроме того, что делало ужас ещё более ясным. Голос больше не повторялся, и в этой паузе Дима понял ещё кое-что. Если он останется в доме, оно останется с ним здесь. Здесь, где за стеной спит мать. Где утром закипит чайник, зашуршит бумага, заскрипит стул на кухне. Где вообще не должно быть ничего такого. Мысль была рваной, бессмысленной, но она легла в голову как единственная прямая. Надо выйти. Увести это от дома. Он не мог кого-то спасти. Но и сидеть в темноте и ждать, пока ужас окончательно войдёт внутрь, стало невыносимо. Он натянул куртку на футболку, машинально поискал взглядом телефон, увидел его на столе, но не взял. В ту секунду опять свистнуло со стороны улицы, и рука соскользнула с телефона, тот перестал иметь значение. Дима выбрался наружу через окно. Во дворе было сыро. Холодный воздух вошёл под куртку, но этот холод немного привёл его в чувство. Небо только начинало светлеть. Дорожка к калитке поблёскивала от влаги. Дом позади стоял тёмный, тихий, и от этого Диме вдруг захотелось оглянуться на него ещё раз, просто убедиться, что он всё ещё есть, что мама всё ещё там, что можно вернуться, зайти обратно, лечь на кровать и дождаться утра. Он действительно сделал полшага назад. И услышал голос. Теперь другой. — Дим, давай. Даня. Со стороны улицы. Дима вскинул голову, но впереди только пустая дорога. И всё же голос был не из памяти. Он шёл откуда-то оттуда, из светлеющего пространства за забором, и звучал обычно. Такой Даня, каким был всегда — торопливый, раздражённый, живой. — Дим, быстрее. Я здесь. От этой нормальной интонации в груди всё сжалось ещё сильнее. Потому что в один отвратительно слабый момент ему захотелось поверить. Захотелось, чтобы Даня и правда был впереди. Здесь, на улице, в этом сером утре, уже зная, что делать. — Пошёл ты, — выдохнул Дима в пустоту. Но ноги несли его к калитке. Он шёл быстро, почти зло. Если остановиться хоть на секунду, страх тут же догонял сзади. Он чувствовал, что за спиной кто-то идёт. Не слышно, не видно, но идёт. И если дать себе остановиться, то уже не получится двинуться дальше. У первых домов он ещё держался за привычную, упрямую злость. Да пошло оно всё. Да не дождётесь. Да я сам решу, куда мне идти. Но чем дальше он уходил от центра, тем слабее работали слова. Свист стал приходить чаще. Не постоянно, а рывками, так, чтобы не дать ему потерять направление. Голоса не исчезли. Они появлялись впереди, то один, то другой. Голос мог меняться прямо на полуслове, и от этого в животе что-то сжималось. — Иди сюда, сынок, — мамин голос теперь звучал не ласково, а терпеливо. Так, как зовут маленького, который упрямится без причины. — Давай, Дим. Осталось немного, — это опять был Даня. Дима шёл и с каждым шагом всё сильнее сходил с ума не от ужаса, а от того, насколько ясно понимал происходящее и всё равно ничего не мог сделать. Он знал, что его ведут. Знал, что впереди кладбище. Знал, что не должен туда идти. И всё равно продолжал идти. У поворота к северной окраине он остановился. Долго. Не на секунду, как раньше. Стоял среди мокрой дороги, вцепившись в собственные рукава, и смотрел туда, где между деревьями уже начинал проглядывать холм. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Он попытался сделать вдох ровнее, но воздух всё равно шёл в лёгкие рывками. И вот там, на этом повороте, ему почти удалось развернуться. Он шагнул в сторону дома. Один шаг. Потом второй. И в эту секунду прямо впереди, уже со стороны кладбища, снова прозвучал голос Дани.  — Я жду. Иди ко мне. Эти слова не были страшными. В этом и была вся их чудовищность. Они били ровно оттуда, откуда надо. Дима замер. Медленно закрыл глаза. И внутри у него вдруг села одна простая, безжалостная мысль: если это дошло уже до такого, значит, конец всё равно близко. В доме, на дороге, здесь, где угодно. Но если идти, по крайней мере, всё закончится не рядом с мамой. Он открыл глаза и пошёл. Когда впереди наконец показалась ограда кладбища, ноги у него были тяжёлыми. Предрассветный свет лёг на ворота серой влагой. Трава у обочины была мокрой до черноты. И там, в этой бледной сырой тишине, Дима особенно ясно почувствовал существо за собой. Уже не как намёк. Как реальность. Оно шло в одном шаге, не касаясь, не дыша, не издавая ни звука, но заполняя собой всё пространство позади. Он не обернулся. И вошёл внутрь.

***

Когда Даня открыл глаза после удара, мир ещё несколько секунд не складывался обратно. Сначала был только звон в ушах и тупая белая пустота в голове. Потом вернулся запах. Мокрый металл. Земля. Что-то горелое, слабое, мерзкое. Потом — боль. Не сильная, но резкая, в груди, в ладони, где содрало кожу, в шее от рывка. И только потом он понял, где находится. Машина стояла боком, носом в кювете. Ветки размазались по стеклу. Рядом тяжело дышал Мирослав. — Мирослав, — выдохнул Даня и сразу потянулся к нему. Тот шевельнулся, но поднял голову не с первого движения. На щеке, ближе к виску, проступала красная полоса, а взгляд был таким, каким бывает у людей в первую секунду после удара — слишком собранным, чтобы ещё до конца быть осмысленным. — Ты цел? — это прозвучало так не к месту, что у Дани внутри что-то сорвалось. — Ты серьёзно? — Крышковец повысил голос. — Ты вообще на себя смотрел? — Даня. — Нет, подожди. Подожди. Он сам не понял, как схватил Мирослава за плечо, наклонился ближе, глядя на кровь у него на скуле, начал говорить быстро, бессвязно, не слушая собственные слова. В эту секунду всё навалилось разом. Авария, Дима, который уже, возможно, на кладбище, спор в машине, собственная ярость, потраченная не туда. И позднее, невыносимое понимание, что пока он орал на Мирослава из-за правды, Дима был один. Один. Это слово ударило сильнее всего. Они выбрались из машины. Воздух снаружи был сырым и холодным, земля — скользкой, ноги на ней стояли плохо. Машина ушла в кювет глубже, чем хотелось бы. Одно колесо почти утонуло в грязи. Уже по первому взгляду было ясно — времени на неё нет. — Мы не вытащим, — констатировал Мирослав. Даня смотрел вперёд, туда, где за лесом начинался холм. Ему хотелось ответить резко, но в горле стоял не гнев. Страх. И не свой. Он понял с такой ясностью, что едва не согнулся пополам: больше всего он боится не умереть сам, не услышать свист, не встретить существо лицом к лицу. Он боится подняться на кладбище и увидеть там Диму уже мёртвым. Боится того, что это случилось, пока он был не рядом. Пока прятался у Мирослава, где было легче дышать. Пока выбирал покой вместо друга, который трещал по швам у него на глазах. Его затошнило от этой мысли. — Даня. Он поднял голову. Мирослав смотрел прямо на него, и от этого взгляда стало тяжелее, потому что тот всё понял. — Не сейчас, — настоял Мирослав. И от этих слов у Дани внутри всё сжалось сильнее. Не время разваливаться. Не время думать, какое он дерьмо. Не время вспоминать, сколько раз мог остаться с Димой, но уходил на окраину, потому что там было тихо. — Пошли, — кивнул он. Они побежали. Лесная дорога после дождя была неровной, скользкой, тяжёлой для дыхания. Под ногами чавкала грязь, ветки цеплялись за куртки, воздух резал горло холодом. Мирослав бежал впереди, но Даня чувствовал, что тот время от времени оглядывается взглядом не только на дорогу, но и на него. Убеждается, что он не отстал, не упал, не начал ломаться на ходу. Сам Даня не чувствовал ног. Только тяжёлое, сбившееся дыхание и стук сердца. В голове всё вспыхивало кусками. Пустая комната. Димин взгляд у окна. Его усталое признание, что дома он не может сидеть один. Сухое «повезло тебе». То, как он на реке говорил больше обычного, лишь бы не оставаться в тишине. Он же просил. Не словами. Но просил. И Даня поздно услышал это. Один раз он почти поскользнулся на мокром корне. Мирослав резко схватил его за локоть, удержал на ногах и отпустил, не сбавляя шага. — Смотри под ноги. — Я смотрю. — Нет. И вот эта короткая, жёсткая фраза удержала Даню от того, чтобы сорваться совсем. Он кивнул, хотя сам не был уверен, что Мирослав вообще увидел это движение. Кладбище показалось между деревьями. Ограда. Холм. Приоткрытые ворота, тёмные от влаги. Рассвет дошёл до неба, но под кронами всё равно держалась тяжёлая полутьма. И в этой серой, мокрой тишине было что-то окончательное ещё до того, как они вошли внутрь. У Дани мгновенно стали тяжёлыми ноги. Не от бега. От нежелания увидеть то, что ждало впереди. Но это и заставило его сорваться. Он влетел в ворота вместе с Мирославом. Дальше не было дороги в обычном смысле. Только направление.  Кладбище на рассвете выглядело хуже, чем ночью. Ночь прячет, делает всё единым тёмным пятном. Утро наоборот показывает каждую деталь по отдельности. Мокрые кресты. Старые плиты. Сбитую траву. Узкие дорожки между оградами. И следы на размытой земле, настолько свежие, что Даня физически почувствовал — Дима прошёл здесь совсем недавно. Ещё одна деталь добила его сразу. У одного из камней, прямо у дорожки, темнело что-то маленькое, металлическое. Он заметил краем глаза и узнал почти мгновенно. Зажигалка. Не та, что осталась у Димы на столе. Другая, дешёвая, потёртая, которую тот носил в кармане «на всякий случай». Даня не наклонился, но от одного этого предмета стало хуже. Всё было настоящим.  Они бежали молча. Мирослав ничего не говорил, в этом не было смысла. Всё сжалось до одной точки впереди. Даня слышал только собственное дыхание, тяжёлый шаг Мирослава рядом и утреннюю тишину кладбища, которая была хуже любого крика. Статуя показалась внезапно. Старая каменная женщина с пальцем у губ стояла в бледном свете так же неподвижно, как и всегда. Мокрый камень блестел там, где на него падал свет. У её ног темнело что-то неправильное. Сначала Даня увидел только пятно. Потом руку. Линию плеч. Куртку. И только после этого сознание догнало зрение. Даня добежал первым. Мир успел сузиться настолько, что кроме фигуры под статуей в нём ничего не осталось. Дима лежал на мокрой земле тяжело, нелепо, не по-человечески неподвижно. Голова была повёрнута набок. Куртка распахнулась. Под шеей и на камне под ней темнело густое, чёрное пятно. Горло было разорвано. Рваное мясо, кровь, то, от чего не остаётся даже подобия шанса. На секунду Даня не почувствовал ничего. Боли стало слишком много, и тело не успело понять, как с этим жить. Всё оборвалось разом.  И в этой мёртвой, застывшей тишине под статуей не закончилась история. Не закончился ужас. Не закончилась даже эта ночь, хотя вокруг уже стояло утро. Просто внутри что-то оборвалось так резко, что после этого мир уже не мог остаться прежним.

***

Даня не сразу понял, что кричит. В первую секунду после того, как он увидел Диму под статуей, в нём вообще не осталось ничего, кроме неверия. Мир перед ним не рухнул, не вспыхнул, не потемнел. Наоборот, стал слишком ясным. Мокрый камень. Сырая трава. Тёмная земля под коленями. Рука Димы, вывернутая в сторону. Кровь, успевшая потемнеть на камне так, будто пролилась не сейчас, а давно, ещё до рассвета, ещё до того, как они с Мирославом добежали сюда, ещё до всей этой жизни. Он сделал шаг. Потом ещё один. И только тогда реальность наконец догнала его полностью. Крик вырвался из горла с такой силой, что всё тело дёрнулось вслед за ним. Это было не имя и не слово, а что-то гораздо хуже. Голый звук, в котором разорвалось всё сразу — страх, опоздание, вина, ужас от того, что Дима действительно лежит здесь один, и то самое детское, бессмысленное нежелание принимать случившееся. Даня рванулся к нему слепо, не зная, что собирается делать, что он вообще ещё может сделать, но стоять на месте было невозможно. Мирослав успел раньше. Он схватил его за плечи и в ту же секунду прижал к себе так плотно, что Даня уткнулся лицом ему в грудь. И он удерживал его так, как удерживают человека, который уже падает и сам этого не чувствует. — Даня, — позвал Мирослав хрипло, совсем близко, в волосы. — Тихо. Не надо. Но от этих слов стало только хуже. Даня дёрнулся, пытаясь вырваться, и сам не понял, что делает — то ли отталкивает его, то ли хватается за него из последних сил, чтобы не разлететься прямо здесь на части. Пальцы вцепились Мирославу в куртку так сильно, что ногти тут же заболели. Воздух входил в лёгкие рвано, мелко, с болью. Перед глазами всё плыло, но через эту дрожь он всё равно видел Диму. — Я не был рядом, — всхлипнул он и сам не узнал свой голос. — Господи... я должен был... я должен был быть с ним. Он не знал, кому это говорит. Мирославу. Диме. Себе самому. Может, всем сразу. Его трясло так, что дрожь шла не по рукам, а глубже, изнутри, тело пыталось стряхнуть с себя эту минуту и не могло. Он уткнулся Мирославу в плечо и заплакал не сдерживаясь, рвано, горько, так, как не плакал много лет. В нём больше не осталось ничего, чем можно было удержать этот крик внутри. И вместе со слезами в него ударило всё, что копилось последние недели. Дима у окна без света, с тем усталым лицом, на котором уже не держалась никакая привычная лёгкость. Дима на кухне, резкий, раздражённый, не знающий, как попросить остаться, и потому только ещё сильнее отталкивающий. Дима у реки, говорящий без остановки, потому что замолкать стало слишком страшно. Дима, который сам не верил в легенду и всё равно оказался в её центре. И сам Даня, который видел это всё, слышал, понимал — и всё равно каждый раз шёл туда, где ему было легче. К Мирославу. Туда, где не надо было сидеть в доме с этой ломкой тишиной. Туда, где можно было на пару часов забыть, что Диме становится хуже. Туда, где рядом был человек, возле которого можно было не держаться каждую минуту. Он оставил друга одного. Эта мысль не пришла словами. Врезалась в него целиком, одним страшным, неотменимым знанием. Если бы он был рядом. Остался в ту ночь. Не ушёл к Мирославу, когда Дима уже не мог сидеть дома в одиночестве. Не выбрал собственную усталость, потребность спрятаться, облегчение рядом с чужими руками и чужим голосом — может быть, всё ещё было бы иначе. Но Дима лежал под статуей. И в этом «может быть» не оставалось никакой силы. Мирослав ничего не говорил. Здесь вообще не существовало слов, которые бы не прозвучали ложью или издевательством. Он просто держал Даню, одной рукой за плечи, другой у затылка, и Даня чувствовал, что у него самого дыхание идёт неровно, но руки не ослабляют хватку. Потом всё изменилось. Даня услышал свист. Не где-то за оградой, не в лесу, не между могилами. Так близко, что звук пошёл не по воздуху, а по коже, от затылка вниз, ледяной полосой. Плач оборвался в нём мгновенно. Он застыл, всё ещё держась за Мирослава, и на секунду перестал дышать. Мирослав самого свиста не слышал, но почувствовал, как Даня изменился у него в руках. Как весь внезапно стал жёстким, перестал срываться и задыхаться, напрягся каждой мышцей сразу. Мирослав отстранил его от себя и посмотрел в лицо. Этого хватило. Взгляд у Дани был уже не про Диму. Он смотрел куда-то мимо, через Мирославово плечо, и в этом взгляде было много того, что невозможно перепутать. Существо здесь. И теперь оно рядом с ним. — Даня, — тихо позвал Мирослав. Тот моргнул раз, с трудом возвращаясь обратно в собственное тело, и вцепился ему в рукав. — Не двигайся, — попросил он. — Пожалуйста. Даня сам ещё не понимал до конца, что просит. Просто телом чувствовал — за ним, совсем близко, стоит что-то, что уже узнало его. И от этого воздух делался густым, вязким, как бывает в плохом сне перед пробуждением, когда всё вокруг принадлежит страху. Мирослав видел его лицо и с каждой секундой понимал всё яснее. Свист не нужен был ему для этого. Достаточно было глаз, пальцев вцепившегося в рукав, новой тишины, которая легла между ними. Он понял, что существо взяло след. Теперь за Даней. И в эту секунду в нём стало тихо. Он взял Даню за лицо обеими руками, большими пальцами у висков, и осторожно, но настойчиво заставил смотреть на себя. — Не смотри туда. Только на меня. Даня смотрел. Но взгляд всё равно всё время срывался мимо него, туда, где уже стояла смерть. — Мирослав... — в голосе Дани было столько детского, беспомощного ужаса, что у Плахоти внутри сразу что-то оборвалось. — Не надо. Пожалуйста. Только не сейчас. Он ещё не понимал. Не знал, что Мирослав решил. Чувствовал только, что сейчас всё движется к чему-то более страшному, и не видел никакого выхода, кроме как держаться за него взглядом. Мирослав слабо усмехнулся. Улыбка вышла усталой, невозможной в этом месте, рядом с телом Димы, с мокрым камнем, с тем, что стояло за Даниной спиной. — А я ведь предупреждал, — напомнил он тихо. — Что чтобы снять проклятие, тебе придётся меня поцеловать. На секунду Даня не понял. А потом до него дошло, и ужас смешался с яростью. — Не смей, — прошипел Крышковец. Мирослав смотрел на него с той мягкостью, которая в этот момент только ранила. — Я серьёзно. — А я нет, — выдохнул Даня. — Хватит. Не надо сейчас так. Не надо делать вид, что это можно пережить шуткой. Голос сорвался, но в этом срыве не было плача. Только живая, нервная, отчаянная злость, с помощью которой он пытался не дать себе окончательно провалиться. — Если ты хочешь меня успокоить, это не работает. Совсем. Улыбка сошла с Мирославова лица сразу. — Хорошо, — тихо согласился он. — Тогда без этого. Даня смотрел на него и уже чувствовал: за этой внезапной уступчивостью, за тишиной стоит решение, которое тот принял не секунду назад. Может, в ту минуту, когда увидел его взгляд. Может, раньше, когда рассказывал про кровь в машине. Может, тогда, когда ещё не сказал правду. — Что ты собираешься сделать? — спросил Даня почти шёпотом. Он видел в Мирославе это страшное внутреннее спокойствие, которое появляется у людей не от равнодушия, а от принятого до конца решения. Мирослав долго смотрел на него. Так, словно хотел запомнить целиком. — То, что ты мне потом не простишь. И прежде чем Даня успел ещё что-то понять, наклонился и поцеловал его. Первая секунда была похожа на падение. Дима лежал под статуей. За спиной стояла смерть. Мирослав держал его за лицо слишком бережно для этого утра, а здесь вдруг оказались губы, тепло, живая близость, которая никак не должна была существовать рядом со всем остальным. Даня замер, внутри всё перестало складываться во что-то понятное. Он подался вперёд машинально. По памяти тела, которое очень хорошо знало Мирослава. И почувствовал боль. Мирослав укусил его за нижнюю губу, не сильно, но достаточно, чтобы выступила кровь. Даня дёрнулся. И в эту секунду понял всё. Когда Мирослав отстранился, на его губах уже темнела Данина кровь. Крышковец смотрел на него и несколько секунд не мог вдохнуть. Потом голос вернулся разом, срываясь в хрип. — Что ты сделал? Мирослав молчал. — Что ты сделал?! — выкрикнул Даня громче и толкнул его в грудь обеими руками. — Ты что наделал? Мирослав сделал шаг назад. Но Даня вцепился в него, и его трясло так, что слова выходили рваными кусками. — Ты вообще понимаешь, что сделал? — голос у него ломался. — Кто тебя просил? Кто дал тебе право? Ты просто решил за меня, и всё? Вот так?! Мирослав смотрел прямо. Не холодно, не отстранённо, спокойно. И от этого Даню выворачивало наизнанку. — Я тебя об этом просил? — почти крикнул он. — Хоть раз, хоть словом? Я сказал тебе это сделать? — Нет, — Мирослав покачал головой. — Тогда зачем? Это «зачем» вышло не криком, а чем-то надорванным, страшным, больным. Даня почувствовал, что голос уходит, а вместе с ним и воздух. — Потому что я не мог дать тебе умереть. Он произнёс это без пафоса, без попытки сделать из жертвы красивый жест. И это ударило сильнее. Даня уставился на него, и на секунду злость исчезла, оставив после себя пустой, ледяной ужас. — Это не тебе решать, — Даня понизил голос.— Не тебе. — Я знаю. — Нет, — выдохнул Даня. — Не знаешь. Если бы знал, ты бы не делал так. И в эту секунду Мирослав услышал свист. Он не вздрогнул, но в нём что-то изменилось. Ушло лицо. Опустел взгляд. На одно страшное мгновение он стал слушать не Даню, а что-то за пределом этого утра. Крышковец понял это сразу и схватил его за запястье так сильно, что самому стало больно. — Не надо. Старший посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Даня уже заранее начал ломаться. — Всё это время, — тихо усмехнулся Мирослав, — я был уверен, что если когда-нибудь оно дойдёт до меня и позовёт. Даня замер. Голос у Мирослава дрогнул, едва заметно, но для него это было страшнее любого крика. — Я столько раз об этом думал, что почти привык к этой мысли. Думал, услышу Андрея. Услышу его шаги, его голос. И пойму, что всё. Что на этом я уже не удержусь. Он помолчал, сам не веря, что говорит это вслух. — Но теперь я слышу тебя... только тебя. Последние слова он произнёс тихо. Даня услышал их не ушами, а чем-то глубже..Ему стало страшно. От того, насколько живо и беззащитно это прозвучало. От того, что в эту секунду Мирослав перестал быть человеком, который принял решение. Он стал человеком, которому больно уходить. — Не слушай, — попросил Даня. — Мирослав, пожалуйста. Просто смотри на меня. Я здесь. Перед тобой. Не надо ничего слушать. Давай уйдём отсюда. Вернёмся к тебе, ты соберёшь вещи, и мы уедем отсюда. Ты можешь пожить у меня, родители будут не против. Пожалуйста, Мирослав... пожалуйста. Он говорил быстро, глупо, бессвязно. Не выбирая слова. Ему хотелось схватить Мирослава за лицо, встать перед ним стеной, закрыть его собой, не дать этому голосу вообще добраться до него. — Даня... оно не отпустит меня. Даня шагнул ближе. Обхватил его обеими руками так резко, что сам едва не потерял равновесие. Вцепился в Мирослава мёртвой хваткой так, будто руками можно удержать человека внутри жизни. — Нет, — Даня мотал головой. — Не надо. Не смей. Я тебя не отпущу. Слышишь? Мирослав замер в его руках. На мгновение Даня поверил, что этого хватит. Что если держать достаточно сильно, не дать ему ни шага, ни поворота головы, просто не отпускать, то можно задержать здесь, у себя, в этом мире, и его, и эту последнюю минуту. Потом Мирослав очень медленно положил ладонь ему на затылок. Другую — между лопаток. И обнял в ответ. От этого стало больнее. — Даня, смотри в глаза. — Что? — голос Дани сорвался. — Что бы ни было, не смотри мне за спину. Только на меня. Даня замотал головой, вжимаясь в него ещё сильнее. — Нет. Нет. Я не могу. Я тебя не отпущу. — Отпусти. — Не проси. — Даня. — Не проси меня об этом! — выкрикнул он и сжал его ещё сильнее, хотя, казалось, сильнее уже невозможно. — Я не выдержу, слышишь? Я не выдержу, если отпущу тебя сейчас. Эта фраза вылетела так голо, так страшно и честно, что у Мирослава сбилось дыхание. Он молчал секунду, но Даня почувствовал это всем телом. — Сможешь, — очень тихо возразил Мирослав. — Ты сильнее, чем думаешь. — Я не хочу быть сильнее! — крикнул Даня. — Я хочу, чтобы ты остался! После этих слов Мирослав на миг зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на него так, что внутри у Дани всё уже оборвалось ещё до следующего движения. — Ты стал самым ярким лучом в моей жизни, — прошептал он. И от этой фразы не стало красиво. Не стало трагично. Стало так больно, что Даня едва не закричал снова. Потом Мирослав очень мягко, но с той страшной уверенностью, которая уже не оставляла надежды, отцепил от себя его руки. — Мирослав, — выдохнул Даня. Тот посмотрел на него в последний раз. Потом обернулся. Дальше всё произошло слишком быстро и слишком ясно. Существо дёрнуло его за шею назад. Не резко в первое движение. Спокойно. Потом рвануло горло. Кровь брызнула, густая, тёмная в утреннем свете. Даня закричал и рванулся вперёд так, что сам не понял, как успел подхватить Мирослава. Не удержал или спас. Только не дал телу рухнуть на землю совсем бесформенно. Они осели вниз вместе, и Даня уже держал его на коленях, на руках, вцепившись в плечи, шею, лицо, не зная, куда деть руки, будто если касаться везде сразу, можно не дать смерти сделать своё дело до конца. — Нет, нет... — слова летели из него без остановки, уже не как отдельные реплики, а как одно длинное, сломанное отрицание мира. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Не надо. Только не ты. Не сейчас. Он сам не слышал половины этих слов. Лицо Мирослава расплывалось перед ним из-за слёз. Кровь была на руках, на рукавах, на коленях. Мирослав дёрнулся в его руках ещё раз, совсем слабо, и это движение добило Даню окончательно. Потому что оно было последним живым. Существо отпустило Мирослава и повернуло голову к Дане. На один страшный, вязкий миг они остались друг напротив друга. Живой и то, что уже давно вышло за пределы жизни. Потом оно подняло палец к губам и исчезло. Стало воздухом, серым рассветом между деревьями, кладбищенской влагой. А Даня остался на земле, весь в крови, с Мирославом в руках и с Димой под статуей. Он не сразу понял, что всё ещё пытается что-то сделать. Зажать рану. Поднять голову. Стереть кровь. Позвать. Вернуть. Простить. Ударить за то, что Мирослав это сделал. Всё сразу. Ничего из этого не имело смысла. И всё равно руки двигались сами, беспомощно и страшно, как двигаются у человека, который видит смерть и всё ещё отказывается признать, что спор проигран. Даня не сразу понял, что наклоняется к нему. Это было движение тела, которое не согласилось с реальностью. Он держал Мирослава на руках, чувствовал под ладонями его плечи, шею, волосы у виска, и в голове не укладывалось, что тепло уходит так быстро. Не может человек, который недавно смотрел, говорил, обнимал, целовал, становиться неподвижным вот так, за несколько секунд, прямо у тебя в руках. — Нет, — это слово ничего не значило, кроме самого отчаяния. Он коснулся губами щеки Мирослава — сначала случайно, не знал, куда ещё деть лицо, горе, которое не помещалось в теле. Кожа была ещё тёплой. Не живой, но и не холодной. И от этого становилось страшнее, потому что такая температура даёт последнюю, жестокую надежду. Даня поднял дрожащую руку, провёл пальцами по его лицу, стирая кровь там, где уже ничего нельзя было стереть, потом взял Мирослава за подбородок так осторожно, словно тот мог проснуться от резкого движения. — Пожалуйста, — просил он беззвучно. — Пожалуйста, только не так. Он наклонился ниже и поцеловал его в губы. Не как раньше. Не как ночью в комнате, не как на кладбище за секунду до ужаса. Здесь не было ответа, встречного дыхания, жизни, которая всегда чувствуется в поцелуе прежде, чем человек пошевелится. Но Даня всё равно целовал, надеясь, что ещё можно вернуть. Веря, если отдать весь воздух из своих лёгких, всё своё тепло, весь последний остаток себя, Мирослав вдохнёт снова. Ничего не произошло. Тогда Даня поцеловал его ещё раз. Уже отчаяннее, сломаннее. Руки у него дрожали так сильно, что он едва мог удерживать чужое лицо ровно, но пытался. Между этими короткими, больными поцелуями он шептал что-то бессвязное, не молитву, а обрывки просьб, в которых уже не оставалось ни смысла, ни порядка. — Дыши... пожалуйста... ну давай... ну пожалуйста... Он сам не замечал, что плачет. Слёзы текли по щекам, смешивались с кровью на его губах, с Мирославовой кровью, с холодной утренней влагой на коже, и от этого всё ощущалось страшнее и реальнее. Даня прижался лбом к его лбу, тяжело вдохнул, потом снова потянулся к его губам, он хотел вдохнуть в него жизнь. Отдать свою. Втолкнуть обратно. Не пустить туда, куда он уже ушёл. Но Мирослав оставался неподвижным. И вот тогда до Дани наконец дошло по-настоящему. Не умом. Телом. Тем местом внутри, которое до последнего отказывалось верить. Он отстранился на несколько сантиметров, смотрел на его лицо, такое знакомое и уже невыносимо далёкое, и чувствовал, как в груди что-то медленно оседает вниз. Потом наклонился и очень тихо, нежно поцеловал его в губы в последний раз. Уже не пытаясь вернуть. Просто потому, что не мог отпустить иначе. Поднял голову, посмотрел туда, где лежал Дима, и в эту секунду весь ужас сцены встал перед ним полностью. Они оба были здесь. Дима под статуей. Мирослав у него на руках. Двое людей, которых он любил по-разному, но всей живой частью себя. Один — лучший друг, с которым когда-то всё началось со смеха и глупой страшилки. Другой — человек, рядом с которым он впервые за долгое время почувствовал не только страх, но и что-то светлое. И теперь они лежали на одном кладбище в одно и то же утро, а он остался между ними, живой, весь в крови, с руками, которые ничего не смогли удержать. Это было больше, чем человек может вместить в одну минуту. Даня опустился лбом Мирославу в плечо и понял, что у боли есть глубина, после которой уже не получается плакать правильно. Всё внутри становилось слишком большим для слёз. Кладбище стояло вокруг старое, сырое, тихое до невозможности. Рассвет окончательно поднялся над деревьями. На траве дрожала влага. Камень под статуей холодно поблёскивал там, где на него падал свет. Мир не рухнул. Он продолжал существовать, и это было невыносимо. Потому что у него внутри больше ничего не оставалось целым.