Слон в комнате

Пётр вначале не придал этому никакого значения. Что-то кольнуло в груди — в бою и не такое бывает; и не просто колет, а и намного хуже. Особенно когда огромное металлическое чудовище изо всех сил старается тебя убить. Вернее, тот, кто внутри. Тут уж у любого сердце заболит, хоть Огарёв и никогда не был излишне сентиментален, но всё же узнать о таком… о предательстве, уходящем далеко в прошлые годы, да еще и не чужого человека… хорошо еще, во время сражения некогда было слишком много думать, но он знал: еще настанет время хорошенько задуматься, когда пыль осядет, когда все на первый взгляд уляжется, вот тогда еще и не так больно будет, а пока — ерунда. Но только для всего этого хорошо было бы сначала победить, а с этим наблюдались, скажем так, некоторые проблемы. Прямо над его головой просвистела железная конечность и вонзилась куда-то в стену; во все стороны брызнула крошка и пыль. Огарёв почти привычно спружинил в сторону, перекатился через плечо и вскочил, но только ничего привычного на самом деле не было во всем этом: тело казалось чужим, тяжелым и вялым, как мешок, набитый углями. Горячими углями, если точнее. Странное жжение расползалось из живота и груди к рукам и ногам, к голове, сковывая движения и путая мысли; но вновь — некогда было думать об этом, проще списать на жар, исходивший от гигантского механизма, продолжавшего нападать и крушить. Потом что-то подцепило его и подбросило вверх и в сторону — он неудачно сгруппировался, ударился затылком и спиной так, что дух вышибло. И, может быть, хорошо, что вышибло. Потому что, если нет, то он непременно бы позвал на помощь, а он так не делал прежде никогда, ни единого раза за всю свою короткую, но стремительную карьеру. Ни разу с тех пор, как потерял свою семью, и некого стало звать. Может, все дело и было в этом? А теперь… теперь вроде как есть. Он снова поднялся, шатаясь, опираясь ладонями о полуразрушенную стену — жалкое зрелище, должно быть; и что бы еще такого предпринять?.. Казалось, ничего уже не могло помочь, разве что Левша поторопится со своими чудесными передатчиками и спасет их всех — вот кто настоящий герой и помощник, а он, получается, так… бегает от блохи по улицам и выслушивает в довесок пространные речи убийцы о том, как ему следует передумать и пойти по его стопам. Одно сплошное бесконечное унижение, одним словом. Да еще и голова шла кругом все сильнее — не в фигуральном смысле; он уже только примерно мог выдерживать направление, его мотало из стороны в сторону, он собирал углы и все прочие препятствия на своем пути — блохе можно было даже особенно и не стараться. Но она все-таки старалась. Старалась его убить. Не сама блоха, конечно, что взять с тупой оболочки. Но меряться с ней силами не было совсем никакой возможности, и прямо сейчас Пётр не был уверен даже, что справится врукопашную с немолодым своим дядей, настолько силы вдруг покинули его, что уж говорить об этой чертовой груде металла. Какой-то щуп полоснул его по спине, разорвал одежду и плоть под лопаткой, снова сбил с ног и вмял в землю. И тогда все-таки свершилось. Николай Семёнович! Поторопитесь! Сурин! Левша! Как тем тебя… Николай! А ведь вроде бы он сам решил не сближаться пока. Это Николай Семёнович уже готов был на ты перейти, а он… фу-ты ну-ты. Дворянин. Отказался. Это, конечно, не поэтому. Такого друга он был бы рад иметь, а прямо сейчас мир сузился до его одного — как он там? Что делал в этот момент? Соединял ли какие-то провода своими ловкими пальцами? Может, и ему прилетело рикошетом, и лежал он прямо сейчас без памяти где-нибудь в руинах, и тогда они оба были обречены, да и не только они оба, а весь город. И мысль об этом была невыносима, и дело было не только в судьбе города — вообще не в ней. Да что б его! Николай Семёнович! Он снова попытался позвать, но и в этот раз, как и в прошлый, ничего ровным счетом из этого не вышло. В груди разверзлась зияющая пустота, она словно всасывала в себя каждую крупицу воздуха и не давала тому вырваться в горло. Это становилось, в конце концов, тревожно. Никогда прежде с ним такого не было — даже тот злополучный выстрел — и то он пережил, отлежался и встал как новенький. Ну, по крайней мере, так он думал. Ошибался, очевидно. Стоило догадаться. А ведь на какое-то время он поверил, что Левша каким-то чудодейственным образом залатал его, запаял, как какой-нибудь старый чайник и сделал лучше прежнего. На деле, конечно, тот сделал для него намного больше, чем можно было надеяться в самых смелых мечтах. И все-таки запаянный чайник не работает лучше нового, таков порядок вещей. Пока Огарёв вспоминал что-то зыбкое, реальность больно ударила снова, металлические жвалы схватили за грудки и грозили сжаться на шее, они переломили бы ее как тростинку, мгновенная, быстрая смерть — дядя, должно быть, окончательно в нем разочаровался. Пётр и сам в себе разочаровался; по другому, правда, поводу — если можно считать ожидаемо предавшее тело поводом для разочарования. А он, дурак, почти уверовал в собственное медицинское чудо: пуля с глаз долой — из сердца вон, так сказать, словно ее никогда и не было. Николай Семёнович! И опять ничего, да чтоб его. Кажется, и правда конец ему настал, и никто никогда не узнает все правду про дядю и все подлые махинации якобы во благо родины, в газетах напишут: так, мол, и так, давно спятивший и спившийся умелец из глубинки и спятивший за компанию офицер сгинули в эпицентре уличного погрома, который сами же — и уже не в первый раз — затеяли. Дядя подтвердит и разочарованно покачает на похоронах головой. Даже скупую слезу — и ту поди не вытрет. Пётр из последних сил напрягся, попытался разжать клешни, а потом вдруг все закончилось. Блоха застыла и осыпалась грудой бесполезного металла. И сам он осыпался, осел на землю, тупо наблюдая, как бился изнутри блохи его дядя, пытавшийся открыть заклинившую изнутри кабину. Надо бы его так и оставить, смутно подумал Огарёв. И желательно навсегда. Пусть наслаждается заморскими технологиями. Но, к сожалению, этому не суждено было сбыться. Дверца отворилась, несколько шагов — и дядя уже был вплотную; как нашкодившего ребенка, схватил его за шкирку и приподнял над землей. Он что-то продолжал говорить, но всё это Огарёв уже слышал раньше. Повторяется, зараза! Хватит уже, наговорил себе на смертный приговор — если только, конечно, он имел бы право его исполнить. Но только, кажется, все вот-вот должно было случиться наоборот. Это дядя собирался выписать ему смертный приговор. За то, что не предатель. За то, что не внял его доводам. Даже и стараться особенно не придется: еще и пальцы не успел пристроить как следует на шее, а Огарёву дышать уже нечем, и в глазах темно. Темно, впрочем, было недолго; а потом в один момент его едва не ослепило: что-то грохнуло, бахнуло, и дядю словно бы сдуло прочь в один миг. Очередная приблуда Сурина сработала — он ее без труда узнал. Привык за столько дней к его штучкам. Значит, все в порядке, не завалило его, не убило, не ранило. И вроде как на этом можно было поставить точку. — Пётр Александрович! Куда вас?.. — ну да, поставишь тут. Пришлось все-таки пошевелиться, подать знак. И выдавить: — Да никуда… ерунда… — и это было правдой, царапина на спине и несколько тумаков не считаются, но одновременно это не было всей правдой, ведь что-то происходило с ним, и это даже, пожалуй, почти пугало его. Выстрела в доме Ноздрина он даже испугаться толком не успел, раз — и все смешалось, потом какая-то бесславная агония, во время которой он успел наговорить лишнего, а потом долгожданная темнота. И дальше — как ни в чем не бывало. Пошутили, кардолек поели, и вперед, к новым свершениям, рассекречивать шпионов и бороться за справедливость. Но что-то пошло не так во всем этом блестящем плане. — Не дергайтесь, дайте посмотреть, — Сурин неприятно закопошился у него в боку, и от этого даже почти не стало больнее — больнее было уже некуда. — Давно это с вами? — Да нет же… вчера… как огурец… — слова распадались, не успевая выйти из его рта. Это тоже была полуправда. Конечно, с ног он не валился, но, если оставаться честным перед собой, он ощущал некоторое время, как его тело сдавало. Просто это было почти незаметно на первый взгляд. Так медленно, как варят лягушку, которая об этом и не подозревает. Вот и он… сварился понемногу. — Постойте… — он настойчиво боролся с собственным заплетавшимся языком. — Вы что же… опять?.. — Опять — что? — уточнил Сурин хладнокровно и непонятливо. — Опять меня тащить будете? — от негодования у Огарёва даже голос прорезался, но на этом все и закончилось. — А что такое? — тот, кажется, уже примерялся, как бы получше его схватить. — Ниже вашего достоинства что ли? Ну, если хотите, могу оставить тут лежать, — Сурин, кажется, даже начал понемногу отпускать руки, вынуждая его возразить. Только возразить голосом уже не получалось, так что пришлось довольно стыдным образом схватиться за эти руки. Так или иначе, конечно, отпускать его никто не собирался. Мир вокруг повернулся, закачался в такт чужих шагов. Эй, постой, захотелось ему прикрикнуть. А как же дядя, как же… все, что случилось, разве можно так просто оставить?.. Но оставалось надеяться, Левша успел позаботиться обо всем, как умел. Сам он уже ни о чем позаботиться все равно не мог.

***

— Что вы говорите? Сердце остановилось? То есть… совсем? — возвращаясь, Огарёв слышал чьи-то приглушенные голоса. О, это неприятное чувство, когда при тебе обсуждают тебя же! Даже если считают, что ты не можешь слышать. — Так точно, — послышался голос Сурина. — Полностью встало, как часы сломанные. Я его обратно завел. Электрическим разрядом, — тут же последовал скептический смешок. Лекари, очевидно, верить в эту историю не торопились. — Ну вы и фантазер, батюшка, — сказал один из них, и Пётр почувствовал прикосновение к запястью. Должно быть, слушали пульс. Какие уж тут фантазии. Он этого, конечно, помнить не мог, но отчего-то знал, что именно так все и было в ту ночь. Должно быть, это помнило само его тело. Виданное ли дело — он тогда правда умер, по-настоящему. Если бы не Николай Семёнович… или как его теперь звать?.. В общем, если бы не он… А ведь они даже не поговорили об этом толком. Он поблагодарил ли его? Поблагодарил, должно быть… Или тогда показалось, что это как-то само собой разумеется. Слишком они были заняты другим. Поисками, погонями, ложными следами. Даже и поговорить толком некогда было. Может, хотя бы сейчас?.. — Но сердце правда не в порядке, — услышал он следом. — Аритмия. Слово прозвучало странно и незнакомо. У него всегда, всю жизнь в этом смысле была полная ритмия. С детства на здоровье не жаловался, отжимался на пальцах полсотни раз каждое утро, с десятком преступников мог справиться один. Правда, обычно они все же не были закованы в металлические блохи. Блоха… это окончательно пробудило его, он дернулся, попытался сесть. Был остановлен. — Ну, ну, ну, — кто-то настойчиво пытался уложить его обратно. Огарёв отчаянно сопротивлялся и с ужасом понял, что не мог противостоять даже силе одного-единственного худощавого доктора. Пока тот окончательно не уложил его на лопатки, он взглядом попытался отыскать Сурина. Тот стоял поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел при этом странно растерянным. — Вам пока нельзя. И еще долго нельзя будет. Постельный режим, — эти два слова прозвучали страшнее, чем самые ужасные угрозы о разнообразных карах. «Ну, ну, ну», — передразнил Огарёв мысленно. Пусть этот любезный ученый муж остается в грезах о том, словно он в самом деле будет выполнять это невозможное для него условие. Впрочем, подумал он спустя несколько мгновений, когда в груди вновь неприятно вспыхнула боль, он, вполне вероятно, все же отдохнет немного… буквально день, край — два. В конце концов, он это заслужил. Хоть никогда и не стремился к отдыху, даже заслуженному. — Никаких физических упражнений, — продолжал тем временем вещать доктор уже какие-то совсем кощунственные вещи. — По крайней мере, не в ближайшие недели. У вас, между прочим, частично спалось лёгкое, — Огарёв только догадывался, что это значило, но звучало крайне неприятно. — Еще и началось заражение. Плохо очистили рану, — это и вовсе прозвучало как упрёк в сторону Сурина, и этого Пётр уж никак не мог стерпеть. Да если бы не Николай Семёнович, он бы того. С концами. Причем два раза. — Уж простите, некогда было по медицинским кабинетам расхаживать, — просипел он, но, по крайней мере, голос начал к нему возвращаться. И как только Сурин тогда его отыскал так вовремя? Ведь не мог же он слышать его жалкое сипение. Наверняка прибор для чтения мыслей соорудил мимоходом из ржавой кастрюли и пары пружин. С него и не такое станется. — Нужно было государство спасать. Надеюсь, это уважительная причина. — Ну, если вам себя не жалко, то скачите, конечно, — хладнокровно возразил доктор, совершенно этим заявлением не впечатленный, как если бы каждый его пациент в самом деле накануне совершал столь важное деяние. Или же он просто-напросто не поверил. И правда, не каждый в своем уме поверит в то, что случилось. — Кажется, мне тут больше делать нечего. Я умываю руки, как говорится, — и в самом деле, он тщательно вымыл руки и степенно вышел за дверь. Они с Суриным снова остались одни и несколько мгновений неловко молчали. Потом Огарёв, конечно же, наплевал на постельный режим, попытался молодцевато сесть — получилось медленно и кособоко; спросил как бы в пустоту: — Ну, мы справились вроде как? Что думаете, к наградам приставят? — получилось нелепо, как будто награды и медали так уж много значили для него. Но его почему-то вдруг разобрало смущение такого сорта, которое заставляет произносить вслух самые удивительные глупости. Сурин хмыкнул в ответ: — Думаете? — ответил он вопросом на вопрос. — По мне, ноги унесли, и уже хорошо. А в тюрьму не посадили за погром — так и вообще отлично. — Да уж, с них могло бы статься… с наших чиновников, — Огарёв отозвался даже с некоторой опаской, а ну как это все еще могло случиться?.. Было бы весьма неприятно. Кто знает — может его пожалели, оставили поднабраться сил, чтобы потом удобнее было надеть кандалы. Но Сурин совсем не был мрачен, даже напротив, так что, наверное, им все же грозило остаться после этой переделки свободными людьми. — Но вообще все в лучшем виде случилось, — продолжил Николай Семёнович. — Дядю вашего схватили — живым дался, струсил. Так что наши небольшие… разрушения уж, скорее всего, простят. А, может статься, и того… к награде. — Да Бог с ней, с наградой, — отмахнулся Огарёв и наконец-то предпочел заметить слона в комнате: — И потом, меня вроде как и незачем. Если бы не вы… И меня спасли, и блоху отключили, и вообще… все сами сделали, — он попытался одобрительно улыбнуться, но вышло как-то горько, потому что не лишен он был, конечно, самолюбия, которое все-таки пострадало в эту ночь. Но это, впрочем, совсем не мешало ему говорить искренне: — Нет, правда. Спасибо вам, и… я не помню, я благодарил ли?.. Ну, за тот раз? — Одно дело делаем, что тут в благодарностях рассыпаться, — по обыкновенному просто отозвался тот. — И потом, может, меня и благодарить особенно не за что. Надо было сразу вас к доктору притащить. Какой из меня лекарь. Сердце я, может быть, и запустил своими… способами, но перевязывать и все прочее не умею толком. Вот и вышло то, что вышло. — Да ты… вы… что, — поразился Огарёв. — Нас бы тогда сразу в каталажку. И уж точно я бы там… того. И кто бы за порядком проследил? Как же они без нас? Кто бы город спас, и государя, и все такое прочее? Так что все вышло просто прекрасно. Ну, почти, — добавил он, потому что, конечно, могло выйти еще лучше — но уж как есть. В тяжесть своего положения он по-прежнему не верил, так что и это не казалось такой уж большой проблемой. — Так что же, вы до сих пор считаете, будто мы недостаточно сблизились? — уточнил Левша так неожиданно, что застал врасплох не хуже вдруг раскрывшего карты дяди. Или того парня, что так невовремя его тогда застрелил. Но, в отличие от тех случаев, это было, пожалуй, приятное замешательство. Как если бы вдруг случилось то, чего он в глубине души ждал, но на всякий случай не ожидал. Так что он ответил: — О чем это вы? — Сурин, бедняга, поверил в то, что он будто бы не понял, и разъяснил терпеливо: — Ну, вы как-то сказали однажды, будто мы еще недостаточно близки, чтобы друг другу тыкать, так вот я решил уточнить, не пришел ли уже момент? Или как это у вас заведено? Неужели нужно еще пару раз такое проделать? — и казалось бы, да зачем ему все это было нужно? Неужели он не собирался немедленно уехать, забрав сыновей; уехать и больше не связываться с незнакомцами, вламывающимися в чужие жилища — а ну как втянут опять в свои чужеродные государственные дела?.. Пока он вдруг не передумал, Огарёв торопливо отозвался: — Да нет, что ты, вполне достаточно, — и как звать-то его теперь, неужели и правда просто Николай? А если Коля… но это будет, пожалуй, все же чуть позже. Когда они повторят подобное еще пару раз. Не хотелось бы, конечно, прямо-таки подобное… но кто знает. Может, не подобное, но похожее еще ждало их. Похожее только в самых лучших смыслах. — Ну, отдохнули, и хватит, — Огарёв бодро свесил ноги с постели и принялся взглядом отыскивать сапоги, как будто собирался прямо сейчас, немедленно бросится в поисках похожего; новых, так сказать приключений на те места, которые у порядочных джентльменов укрыты длинными фалдами. Но сапоги не находились. Более того, Сурин как-то подозрительно придвинулся. Вид у него был практически виноватый. — Тебе бы в самом деле прилечь, — сообщил он. — А то как бы чего не вышло. — Огарёв посмотрел на него с видом человека, оскорбленного в лучших чувствах. — Ты что же это… заодно с ними? — поразился он. — Я-то думал, мы теперь на одной стороне. Всегда. — Я на твоей стороне, — твёрдо сказал тот. — После всего мог бы и не сомневаться. Но только если хочешь еще какого-нибудь… продолжения, то надо бы лежать. Как доктор прописал. Потому что я все-таки не доктор — так… механик. Завел — и пошло сердце дальше, а как завел, и что после этого могло случиться, не предусмотрел. — Ты что же это… ты себя крайним делаешь?! — этого Пётр уже никак не мог вынести и все-таки вскочил, потом медленно сел, когда решил, что это было лишнее. — Да ты… да я… да как бы я без тебя?.. Помер бы, и похоронили бы как предателя. Так что без тебя никуда, сам понимаешь, — сказал ли лишнего или нет? А если да, то, может и черт с ним. Тут Сурин неожиданно проницательно сощурился и выдал: — А ты, случайно, не считаешь, что дал слабины, или что-нибудь в этом духе? Ясное дело, привык, наверное, в одиночку всех раскидывать. — Да какое там в одиночку… в одиночку меня бы эта блоха растоптала и мокрое место оставила, — правдиво сказал Огарёв, рассеянно запуская руку в волосы. — Не моего калибра противостояние. В одиночку хорошо каких-нибудь контрабандистов в порту накрывать. А тут все-таки дела серьезные, государственной важности. Одному… несподручно. Левша долго молчал, как бы впитывая сказанное, а потом залепил в ответ: — Ну так и ложись наконец. А не то допрыгаешься — и мне одному будет знаешь как несподручно?.. Огарёв так испугался всех этих зловещих перспектив, что немедленно лег. Просто на всякий случай. А потом подумал, что Сурин определённо рассуждал так, будто не собирался сию минуту запаковать свои не очень скромные пожитки и отправиться обратно в глубинку с новообретенными детьми. А очень даже напротив — как будто он собирался остаться. Остаться, и если не продолжать начатое… ведь начатое, так сказать, было уже закончено… одним словом, будто собирался искать новые способы поместить себя в смертельную опасность во имя благой цели. И это звучало удивительно заманчиво, так что хотелось побыстрее уже начать. Что с них взять — не совсем нормальные оба, ясное же дело. Пересчитав, наконец, всех слонов в этой комнате, он даже одеяло натянул до подбородка, всем своим видом показывая, что прения окончены. Сурин смотрел на него так, словно чувствовал подвох. И правильно чувствовал. Долго прохлаждаться Огарёв все равно не собирался. Однако же, наверное, стоило внять голосу разума и немного сбавить обороты, особенно учитывая… — Как же ты догадался, — вырвалось у него. Сурин не отозвался якобы непонимающе. — Я имею в виду разряд… электричество… прямо в сердце, — только сейчас, когда он произносил это вслух, по его спине прошел легкий холодок. — Надо ж было такое придумать. Да и не только придумать… а… сделать. — Да что тут придумывать, — как будто смущенно сказал тот. — Сердце — та же машина, ему питание нужно. Я и поддал… немного. А что руки поднялись — так выбора не было. — Но это же гениально, — вдруг понял Пётр. — Это нужно… докторам объяснить. Может, даже патент сделать. Это же… еще кому-то жизнь спасет однажды. — Какой уж патент… это же не кардольки жарить. Вон, на меня посмотрели, как на психа. Да и не поверили. Дык это тебе не желудок набивать, это… медицинский прорыв. Возвращение из небытия. Но все это Пётр уже не стал произносить вслух. Во-первых, медицина все же не была его коньком. Разве что с точки зрения того, куда лучше противника прицельно бить, чтобы наверняка. Во-вторых, их странный диалог и без того уже свернул в какое-то совсем уж пространное русло. В-третьих, его вдруг неудержимо начало клонить обратно в сон. Стараниями Сурина — все же не вечный. — Правильно, спи, — расслышал он его голос. — Ты не волнуйся, я без тебя не начну. Что именно тот собирался — вернее, не собирался — без него начинать, осталось неясным. Но это, в конце концов, было не так уж важно. Главное, что они намеревались продолжать, а уж всякие коварства, злодеяния и прочие… напасти уж непременно отыщут их сами. К счастью или нет, это было единственным, в чем уж точно можно было не сомневаться.