Привычки

Вечер медленно опускался на землю, раскрашивая небо в глубокие оттенки пурпурного и индиго. Воздух, ещё днём напоённый летним теплом, теперь заметно остывал — с каждым вздохом чувствовалось, как к вечеру становится всё холоднее. Лёгкий ветерок, игриво трепавший флаги, теперь пробирал до костей, заставляя прохожих плотнее кутаться в плащи. Вдали, на просторном поле, уже угадывались очертания будущего ристалища: рабочие достраивали деревянные трибуны для знати, укрепляли ограду вокруг арены, развешивали яркие знамёна с гербами. Турнир ещё не начался — он только готовился вспыхнуть ярким пламенем праздника, — но вокруг уже царило предвкушение грандиозного зрелища. Одна за другой на дорогу, ведущую к месту состязаний, выезжали пышные кавалькады. Величаво шествовали рыцари в начищенных доспехах, отливавших серебром и золотом в последних лучах солнца; следом тянулись обозы с шатрами, припасами и слугами. Лорды в роскошных одеяниях восседали на породистых скакунах, их свита пестрела яркими ливреями. Где‑то вдали уже слышались перестук копыт, звон упряжи, отрывки весёлых песен и командные окрики оруженосцев. Местные жители — мужчины и женщины из соседних деревень — давно собрались поблизости. Кто‑то устроился на пригорках, кто‑то толпился у дороги, не отрывая взгляда от подъезжающих вельмож. В глазах людей светилась надежда: вот сейчас остановится чей‑нибудь богатый экипаж, какой‑нибудь рыцарь бросит пару монет за услужливость или за весёлую шутку, а торговцы предложат вино, пироги, сувениры с гербами — всё, чтобы угодить знатным гостям. Дети шныряли между взрослыми, с восторгом разглядывая доспехи и лошадей, старики перешёптывались, вспоминая прошлые турниры и гадая, кто нынче выйдет победителем. Над полем витал особый дух ожидания: запах свежескошенной травы смешивался с дымом первых костров, которые разжигали слуги, чтобы согреться и приготовить ужин. Где‑то заиграла лютня, кто‑то затянул старинную балладу о подвигах, и вот уже несколько голосов подхватили мелодию. Всё вокруг словно замерло в одном большом вздохе перед тем, как завтрашний день взорвётся громом копыт, звоном стали и восторженными криками толпы. *** Элеонора Таргариен сидела в седле, слегка ссутулившись от долгой дороги, но глаза её горели нетерпением. Они с отцом прибыли на турнир раньше других членов ее семьи: кузенов и братьев ее отца— те, по слухам, задержались где‑то на полпути из‑за поломки кареты и непогоды. Вокруг кипела жизнь: слуги расставляли шатры, конюхи водили лошадей, а в воздухе витал запах дыма и свежей выпечки. Но мысли Элеоноры были далеко отсюда. «Сколько же лет прошло? — думала она, машинально поглаживая гриву своего гнедого жеребца. — Больше трёх… или даже четырёх? Как они изменились? А вдруг я им теперь чужая?» Она невольно улыбнулась, вспомнив, как в детстве бегала по дворцовым садам за Валарром Таргариеном, сыном Бейлора,— её старшим кузеном, который был на несколько лет старше. Он казался ей тогда настоящим героем: высокий, стройный, с горящими глазами и улыбкой, от которой у всех вокруг становилось теплее на душе. Валарр учил её лазить по деревьям, показывал, как бросать камешки в цель, и даже однажды позволил подержать свой меч. «Когда вырастешь, — говорил он, — будешь самой отважной дамой во всёх королевствах». Элеонора тогда гордо кивала, хотя едва доставала ему до локтя. Но были и другие воспоминания — менее радостные. Эйрион, сын Мейкара, всегда держался особняком. Даже в те редкие дни, когда вся родня собиралась вместе, он редко присоединялся к общим играм. Элеонора помнила, как однажды подошла к нему с корзинкой спелых яблок и предложением пойти на речку — посмотреть, не появились ли там утки. Эйрион лишь бросил на неё короткий взгляд, едва заметно поморщился и отвернулся, продолжая что‑то обсуждать с братьями. Ей тогда стало так обидно, что она убежала в сад и долго сидела там одна, кусая губы, чтобы не расплакаться. Видеться с ним Элеонора не сильно желала, она не пытала надежд, что он изменился и стал более добрым к окружающим. До нее доходили различные слухи о нем и они были не самые приятные. В памяти всплыли и другие лица. Эгг — совсем малыш, когда она видела его в последний раз. Наверняка теперь он уже подрос и с ним можно будет интересно побеседовать. А Дейнор… Он всегда казался ей слишком взрослым. В детстве она даже немного побаивалась его и не спешила звать играть, он был намного старше ее и ,по мнению девушки, не особо желал проводить время за детскими играми. Элеонора вздохнула, поправила капюшон плаща и огляделась. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в темные тона. Где‑то вдалеке послышался стук копыт — возможно, это наконец подъезжали её дядья и кузены. Сердце девушки забилось чаще: скоро она увидит их всех снова. *** К Ночи, когда последние лучи заката позолотили верхушки шатров, Элеонора уже успела разобрать дорожные вещи и даже немного вздремнуть — короткий сон помог ей стряхнуть усталость после долгой дороги. Она как раз рассматривала в зеркале своё парадное платье цвета лаванды, размышляя, стоит ли добавить к нему серебряную брошь, когда в дверь тихо постучали. — Миледи, — в комнату вошла её служанка, румяная от спешки, — ваши родственники наконец прибыли! Сердце Элеоноры ёкнуло. Она быстро поправила волосы, накинула лёгкий плащ и поспешила наружу. Воздух был пронизан свежестью, а над лагерем уже давно зажглись факелы. У коновязи толпились слуги, распрягавшие лошадей; среди знамён с драконами она сразу узнала герб Таргарианов. Однако радость встречи тут же омрачилась новостью: маленький Эгг и Дейнор так и не появились. Никто не знал, где они задержались — то ли отстали по дороге, то ли решили сделать крюк через соседнее селение. Элеонора почувствовала укол тревоги, но тут же отогнала его: наверняка с ними всё в порядке, просто какая‑то задержка. Она поспешила собраться для ужина. В большом походном зале, украшенном гирляндами из дубовых листьев и горящими канделябрами, уже собрались остальные. Длинный стол ломился от яств: запечённый кабан, пироги с дичью, горы фруктов, кувшины с пряным вином. Когда Элеонора вошла, разговоры на мгновение стихли, а затем раздались приветственные возгласы. Валарр первым бросился к ней — высокий, широкоплечий, с той же открытой улыбкой, что и в детстве. — Элеонора! — он заключил её в крепкие объятия, чуть приподняв над полом. — Наконец‑то! Ты стала ещё прекраснее, чем я помнил. Она рассмеялась, чувствуя, как тает напряжение последних часов. Валарр ничуть не изменился — всё тот же искренний, жизнерадостный кузен, которого она так любила. Вскоре рядом оказался и Матариес, радостный из за встречи с кузиной. Краем глаза она заметила и Эйриона. Он сидел в стороне, небрежно прислонившись к колонне, и наблюдал за происходящим с привычной насмешливой полуулыбкой. Когда их взгляды встретились, он лишь коротко ухмыльнулся в знак приветствия и отвернулся, продолжая разговор с Бейлором. Элеонора невольно вздохнула — похоже, время ничуть не смягчило его характер. Весь вечер она провела рядом с Валарром. Они вспоминали детские проделки, смеялись над старыми шутками, обсуждали предстоящий турнир. Время от времени к их беседе присоединялись дяди — расспрашивали Элеонору о жизни при дворе, делились новостями из родовых поместий. Валарр рассказывал о своих тренировках, о новых приёмах владения мечом, которые он освоил за эти годы. Его глаза горели азартом — было ясно, что он намерен показать себя на турнире во всей красе. — Ты обязательно должна прийти посмотреть, — горячо говорил он. — Я выступлю в первый же день. Элеонора лишь улыбалась в ответ, но в глубине души понимала: несмотря на радость встречи, в компании родственников ей всё ещё немного неловко. Слишком много времени прошло, слишком сильно все изменились. И всё же она чувствовала: эта неделя турнира подарит ей много новых воспоминаний — и, возможно, поможет сблизиться с теми, кто когда‑то был так дорог. *** На следующее утро Элеонора проснулась с первыми лучами солнца. Встав у окна своей комнаты, она залюбовалась открывшимся видом: внизу раскинулось просторное поле для тренировок, обрамлённое рядами молодых дубов. Воздух был прозрачен и свеж, а роса на траве искрилась, словно россыпь драгоценных камней. Её взгляд невольно остановился на одинокой фигуре в центре поля. Это был Эйрион. Он двигался с пугающей грацией — каждый взмах меча был чётким, выверенным, почти безжалостным. Лезвие сверкало в утреннем свете, описывая смертоносные дуги. Его техника поражала: ни одного лишнего движения, ни секунды промедления. Удары следовали один за другим — быстрые, сильные, отточенные долгими часами тренировок. Элеонора замерла, заворожённая этим зрелищем. Вокруг не было ни души — только Эйрион. «Наверное у него бессонница, — подумала она, — Раз вышел на поле в такое время». Когда спустя пару часов Элеонора спустилась к завтраку, её взгляд снова невольно отыскал Эйриона. Он сидел чуть в стороне, небрежно опираясь на спинку стула, и что‑то обсуждал с ее отцом. Их глаза встретились — и в тот же миг он бросил ей через стол: —Подглядывать за мной, пока я тренируюсь, некрасиво, кузина. Его голос звучал легко, но в глазах читалась насмешка. Элеонора почувствовала, как слегка краснеет, но постаралась сохранить спокойствие. Валарр, находившийся уже рядом с ней и увлечённо рассказывавший кузине о вчерашних новостях, на мгновение замер, вскинув брови. — О чем это он говорит? — отшутился он, не понимая, о чём речь. Однако по нему было видно, что он напрягся. Его отношения с двоюродным братом были не лучшие. Он призирал Эйриона за многие поступки и считал, что Элеоноре не стоит с ним связываться. В его глазах, кузина была воплощением доброты. Она совмещала в себе женственность , а также смелость, делая из нее хорошего собеседника и друга. Именно поэтому, думал Валарр, ему было так интересно с ней. Элеонора не отказывалась от глупых, безрассудных идей, и спешила навстречу приключениям. Эта фраза позабавила Эйриона — он коротко рассмеялся, откинув голову, и бросил: — Видимо, кузина решила следить за моими успехами. Надеюсь, она впечатлена. Валарр ничего на это не ответил. Он не хотел продолжать лишний раз диалог с братом, особенно если это касалось его взаимодействий с любимой, младшей сестрой. После завтрака Элеонора погрузилась в дамские заботы, связанные с турниром, — и больше не пересекалась ни с кем из своих кузин, разве что за общими трапезами. Валарр несколько раз зазывал её понаблюдать за своими тренировочными поединками, но у девушки всегда находились неотложные дела — и ей, к сожалению, приходилось отказываться. На следующий день завершалась подготовка к турниру. Все последние приготовления должны были быть закончены к полудню, а само состязание должно было начаться ближе к вечеру, когда жара спадёт и воздух наполнится ароматом цветущих трав. *** Накануне Элеонору мучила бессонница. Она ворочалась на узкой походной кровати, прислушивалась к далёким звукам ночного лагеря — ржанию лошадей, приглушённым голосам стражников, шелесту ветра в полотне шатров. Видимо, ей пока не удавалось привыкнуть к новому месту: непривычные запахи, чужие голоса за стенами, даже скрип деревянных полов— всё мешало погрузиться в глубокий, спокойный сон. Пробуждение неизменно случалось слишком рано, задолго до первых лучей рассвета. И в это утро вышло так же. Небо на востоке едва начало светлеть, окрашивая облака в нежные оттенки розового. Рассвет ещё не наступил — он только готовился робко коснуться горизонта бледными полосами. Находиться в четырёх стенах Элеонора больше не могла: стены словно давили на неё, лишая воздуха, а тишина комнаты казалась гнетущей. Девушка накинула лёгкий плащ, тихо вышла наружу и направилась к полю, которое виднелось из окна её комнаты. Большая часть территории, отведённой под турнир, утопала в грязи. После недавних дождей земля раскисла, превратилась в вязкую массу, в которой тонули следы копыт и сапог. Элеонора не была привередливой, но её искренне огорчало, что именно арена для состязаний — не тренировочная площадка, которая была покрыта травкой, где грязь была бы простительна, а главное поле турнира — оказалась так запущена. Возле шатров знатных лордов тоже царила неразбериха: следы повозок, лужи, раскисшая земля… Она понимала причины: всё‑таки лагерь — не замок с ухоженными галереями и выметенными дворами. И всё же внутри поднималось тихое раздражение — ведь от этого зрелища зависело впечатление о турнире, его торжественность и величие. Пока Элеонора размышляла об этом, ноги сами привели её на поле. Воздух был прохладным, пронизанным утренней свежестью; он обжигал щёки и заставлял ёжиться. Платье, хоть и было сшито из добротной ткани, не слишком подходило для столь раннего часа — Элеонора почувствовала, как по спине пробежал озноб. Она остановилась посреди пустынной арены, вдыхая запах влажной земли и далёкого дыма костров. Обычно здесь кипели поединки, звенели мечи, раздавались крики зрителей и одобрительные возгласы, но сейчас вокруг царила первозданная тишина. Лишь издалека доносились редкие голоса — вероятно, лорды или их приближённые, проведшие ночь за пиршеством, теперь в предрассветной мгле расходились по шатрам. Их смех звучал хрипло и устало, а шаги были нетвёрдыми. Внезапно Элеонора заметила фигуру, появившуюся на краю поля. Это был Эйрион, она сразу догадалась об этом. Он шёл неторопливо, в руках — меч, прикрытый чехлом; на поясе — ножны с кинжалом. Его плащ развевался на ветру, а лицо, обычно бесстрастное, на мгновение выразило искреннее удивление при виде Элеоноры. Но он тут же взял себя в руки и скрыл эмоции за привычной ехидной усмешкой. — Что это? — протянул он, подходя ближе. Его голос прозвучал резко, нарушая утреннюю тишину. — Нынешние рыцари настолько плохи, что мне придётся сражаться с девушкой? Элеонора вскинула подбородок, стараясь не выдать раздражения. В глазах кузена она прочла то же пренебрежение, что и всегда, — и это только разожгло её решимость. — Меня учили драться, — ответила она резко, глядя ему прямо в глаза. — И, быть может, однажды я смогу дать отпор тому, кто этого заслуживает. Эйрион громко рассмеялся, откинув голову. Его смех прозвучал холодно и насмешливо, эхом отразившись от стен ближайших шатров. — О, не льсти себе, — бросил он небрежно, окидывая её оценивающим взглядом. — Ты, как и все женщины, слаба. И, скорее всего, приносишь одни лишь проблемы. Слова ударили, словно пощёчина. Элеонора сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев, но сумела сохранить внешнее спокойствие. Её пальцы невольно коснулись вышитого узора на плаще — словно ища поддержки у чего‑то привычного и родного. Элеонора не ушла после слов кузена, хоть внутри всё кипело от негодования. Она стояла, выпрямившись во весь рост, и смотрела на Эйриона так, словно пыталась разглядеть за маской презрения долю адекватности и доброты. — Ты стал ещё грубее, чем прежде, — недовольно заметила она, не отводя взгляда. — Раньше в тебе было хоть что‑то человеческое. Эйрион слегка приподнял бровь, на мгновение замер, будто взвешивая её слова. Затем усмехнулся — но на этот раз усмешка вышла не такой язвительной, как обычно. — Напротив, — ответил он, медленно проводя ладонью по лезвию меча, прикрытого чехлом. — Это люди в тяжёлое время стали слишком мягкими. Слабость теперь называют добротой, а осторожность — мудростью. Мир теряет острые углы, Элеонора. И я не намерен становиться одним из тех, кто их сглаживает. Она не знала, что на это ответить. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с прохладой раннего утра. Элеонора вдруг осознала, что больше не чувствует холода — свежий воздух, насыщенный запахами влажной земли и далёкого дыма костров, шёл ей на пользу. Он прояснял мысли, остужал гнев, заставлял дышать глубже. Разговор явно не клеился. Эйрион всем своим видом показывал, что не особо желает продолжать беседу — его поза стала отстранённой, взгляд скользнул в сторону, словно он уже мысленно вернулся к предстоящим тренировкам. Элеонора поняла намёк, но возвращаться в душные стены комнаты не хотелось. Она молча отошла к краю поля, где располагались деревянные лавки —невысокие трибуны, с которых обычно наблюдали за тренировочными боями рыцарей. Некоторые из них были покрыты пятнами сырости, другие — исписаны чьим‑то небрежным почерком, но одна, в тени раскидистого дуба, выглядела почти новой. На этой лавке лежала оставленная книга. Элеонора замерла, удивлённо приподняв брови. Книги стоили дорого — особенно такие, с кожаным переплётом и тиснением на корешке. Она не могла представить, кто мог так беспечно оставить столь ценную вещь на открытом воздухе, под угрозой дождя или ветра. Осторожно подняв книгу, Элеонора провела пальцами по тиснёному узору, ощущая его рельеф. Переплёт был мягким, но прочным, страницы — плотными, с лёгким желтоватым оттенком. Она открыла первую страницу и прочла название: какой‑то рыцарский роман, судя по всему — история о доблести, любви и подвигах. Элеонора устроилась на лавке, раскрыла книгу и начала читать. Строки текли плавно, унося её в мир далёких замков и благородных сражений. Время от времени она поднимала глаза, бросая взгляд на Эйриона. Кузен тем временем приступил к тренировке. Он был без лошади, без доспехов — только в простой рубахе и кожаных штанах, с мечом в руке. Его движения были чёткими, выверенными, почти танцевальными: шаг вперёд, разворот, удар, парирование. Он сражался с манекенами, установленными вдоль поля, и каждый его взмах казался воплощением силы и точности. Наблюдая за ним, Элеонора невольно согласилась с мыслями, посетившими её накануне: несмотря на скверный характер, Эйрион обращался с мечом поразительно хорошо. В его движениях не было ни капли суеты, ни одного лишнего жеста — только холодная расчётливость и отточенная техника. Она снова опустила взгляд на книгу, но строчки уже не увлекали так, как прежде. Теперь её внимание целиком принадлежало кузену — человеку, которого она одновременно презирала и в глубине души немного восхищалась. Они не обменялись ни словом с того момента. Молчание повисло между ними тяжёлой завесой, но Элеонора не решалась его нарушить. Она лишь изредка поднимала взгляд от книги, которую только что нашла. Когда первые жители замка начали просыпаться, раздались голоса, скрип дверей и стук колёс проезжающих телег, Эйрион остановился. Он вытер лоб рукавом, несколько мгновений смотрел вдаль, затем медленно вложил меч на место. Подойдя к Элеоноре, он бросил короткий взгляд в сторону замка и холодно произнёс: — Думаю, твой отец схватится, если в такое время не найдёт дочурку в постели, — в его голосе звучала привычная язвительность. Элеонора закрыла книгу, аккуратно заложив страницу лентой. — Ты прав, пора идти, — ответила она спокойно, стараясь не выдать раздражения. Девушка решила больше не попадаться на его уловки унизить или оскорбить ее. Парень лишь хмыкнул на такую реакцию, и первым пошел в сторону замка. Эйрион ушёл принять душ и переодеться после утренней тренировки, а Элеонора поднялась в свои покои. Сбросив накидку, она выбрала лёгкое, но нарядное платье — сегодня открывался рыцарский турнир, и весь замок готовился к празднику. *** Зал для завтраков был наполнен мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь высокие витражные окна. Пахло свежим хлебом, мёдом и крепким травяным чаем. Элеонора сидела рядом с Валарром, невольно перенимая его волнение: кузен то и дело поправлял манжету, проводил рукой по волосам, бросал взгляд на двери — словно ждал, что за ними вот‑вот появится сам король и объявит начало турнира. — Ты сегодня бледнее обычного, — тихо заметила Элеонора, наклоняясь к нему. — Всё будет хорошо. Ты лучший во всём округе. Валарр усмехнулся, но в глазах его читалась тревога: — Легко говорить, когда не тебе выходить на арену первым. Но спасибо, Эйли. Ты всегда знаешь, что сказать. В этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл Эйрион. В чистой рубахе из тонкого льна, с влажными после душа волосами, он выглядел непривычно… почти человечно. Но стоило ему поднять взгляд и заметить, что Матариес пока не появился, как в глазах мелькнуло что‑то холодное, расчётливое. Он двинулся вдоль стола — мимо отца, который одобрительно кивнул ему, мимо дядь, увлечённых разговором с советником, — и опустился на свободный стул рядом с Элеонорой. Совсем близко. Слишком близко. Валарр мгновенно напрягся. Его пальцы сжали ручку серебряной ложки так, что костяшки побелели. Он бросил на Эйриона короткий, колючий взгляд — тот самый, которым обычно встречал любые его выходки. — Что, места другие закончились? — не выдержал Валарр, стараясь говорить тихо, но голос его дрогнул от раздражения. Эйрион медленно поднял бровь, нарочито неторопливо намазывая масло на ломтик хлеба. — А что, есть какие‑то правила, где кому сидеть? — его голос звучал ровно, почти лениво, но в интонации сквозила знакомая насмешка. — Или ты ревнуешь, кузен? Элеонора почувствовала, как внутри всё сжалось. Она поймала себя на мысли, что невольно задерживает дыхание, ожидая ответа Валарра. Но тот лишь сжал губы и отвернулся, делая вид, что полностью поглощён завтраком. Она осторожно коснулась пальцами рукава Валарра, едва заметным жестом призывая его успокоиться, а затем повернулась к Эйриону. Улыбка далась нелегко, но она заставила себя улыбнуться — светло и безмятежно, словно утренняя перепалка и напряжённое молчание по дороге в замок ничего не значили. — Доброе утро, Эйрион, — сказала она мягко. Он наконец посмотрел на неё — прямо, пристально, будто пытаясь разглядеть за этой улыбкой истинные чувства. На мгновение в его взгляде промелькнуло что‑то непонятное: видимо он мысленно рассуждал, подыграть ей и сделать вид, что они сегодня не виделись или съязвить ей и сказать, что она уже здоровалась с ним. На деле он просто кивнул ей и больше за утро ничего не говорил. Элеонора сидела на иголках между Валарром и Эйрионом. *** Солнце стояло в зените, заливая арену ярким светом. Высокие трибуны замка Таргариенов постепенно заполнялись зрителями — благородными дамами в пышных платьях, лордами в расшитых камзолах, советниками и приближёнными. Элеонора заняла своё место рядом с отцом и дядями. Взгляд её то и дело скользил вниз, к линии рыцарей, выстроившихся у стартовой черты. Среди них — Валарр. Его доспехи отливали серебром, а на щите ярко выделялся герб дома: трехголовый дракон на красном фоне. Сердце девушки билось чаще, чем обычно. Она нервно теребила край перчатки, стараясь не выдать своего волнения. В груди сжималось от тревоги: хоть Валарр и был отличным воином, турнир — это не тренировка. Здесь каждый удар мог оказаться опасным, каждый неверный шаг — роковым. Рядом с ней устроился Эйрион. Он сидел расслабленно, чуть откинувшись назад, но взгляд его был острым, цепким — он явно следил не только за происходящим на арене, но и за реакцией Элеоноры. Когда распорядитель громко объявил имена всех рыцарей, а затем торжественно провозгласил начало турнира, Элеонора невольно затаила дыхание. Пальцы сами собой вцепились в подлокотники кресла. Эйрион, заметив это, чуть наклонился к ней и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс с привычной насмешкой: — Что, кузина, уже дрожишь за своего доблестного принца? Уверяю, с ним ничего не случится — зря сидишь вся на иголках. Не думай, что он настолько слаб. Элеонора бросила на него короткий взгляд, но не ответила сразу. Вместо этого она обвела глазами трибуны: у многих дам были напряжённые лица, кто‑то нервно сжимал веер, кто‑то шептал молитвы. — Остальные рыцари тоже рискуют, — тихо ответила она. — И за них переживают их близкие. Разве это делает их слабыми? — Слабыми делает страх, — отрезал Эйрион. — А страх — удел никчёмных. Элеонора повернулась к нему полностью, глядя прямо в глаза: — Значит, тебе совсем не страшно будет, когда ты выйдешь на арену через несколько дней? Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только холодная уверенность: — Я никого не боюсь. Страх — это для тех, кто не уверен в себе. — Получается, ты не хочешь, чтобы за тебя переживали? Чтобы болели за тебя? — настаивала она. Эйрион на мгновение замер, затем пожал плечами: — Меня никогда не поддерживали. И я не думаю, что кто‑то расстроится, если со мной что‑то случится. Его голос прозвучал настолько буднично, что Элеонора на миг растерялась. Она посмотрела на него иначе — не как на заносчивого кузена, а как на человека, который, возможно, давно привык быть один. — Это глупость, — твёрдо сказала она. — Я правда расстроюсь, если с тобой что‑то случится. Эйрион лишь фыркнул, явно решив, что она говорит это из вежливости, из‑за этикета. Но Элеонора в этот момент чётко осознала: она не лгала. В глубине души она действительно не хотела бы видеть его раненым или побеждённым. В этот миг раздался громкий гудок трубы. Рыцари внизу, на поле боя, опустили копья, пришпорили коней и помчались друг на друга. Воздух наполнился грохотом копыт, криками зрителей и звоном стали. Турнир начался по‑настоящему.