Возмездие

— Больно было делать такие большие дыры в ушах? — спрашивает Сатору, трогая гладкий, теплый от близости тела плаг, и Сугуру смотрит на него, как на идиота. — Серьезно? Это обычные проколы, которые потом постепенно растягиваются. Сатору хмыкает. — И из маленькой дырочки получается большая такая дырень. Что-то напоминает, да? Например, растраханный долгим сексом в несколько заходов анус. Или его же, но после того, как внутри побывала чужая рука — раздвигала до предела твердыми костяшками, потом медленно складывалась внутри в кулак, заставляя судорожно сжиматься вокруг запястья. Странное было ощущение. Сатору аккуратно вытаскивает из правой мочки плаг, медленно, едва касаясь мягкой кожи, просовывает в освободившуюся дырку палец. Сугуру настороженно замирает, косится недовольно, но не спорит. Сатору знает, что он не любит, когда трогают уши, но делает это нарочно. Ничего, переживет, вставит свой плаг обратно после того, как они закончат. Сатору убирает палец, тычется вместо него языком, и Сугуру стонет — как-то глухо и обреченно. Когда, наигравшись, Сатору снова берется за иглы, Сугуру закрывает глаза и хмурится даже раньше, чем приходит боль. Сатору никогда не пробовал шить, но, в любом случае, вряд ли бы ему сейчас сильно помог такой опыт: человеческая кожа гораздо толще и плотнее любой ткани, проткнуть ее и протащить иглу насквозь оказывается не так просто. Сатору был уверен, что справится с этим быстрее, но до сих пор грудь и плечи Суругу украшают не больше пары десятков игл. С другой стороны, куда им торопиться? — Никогда не думал проколоть еще что-нибудь? — Сатору крепко сжимает сосок, оттягивает, будто примеряясь, и Сугуру ощутимо напрягается. — Нет. — А я бы поглядел. — Сатору усмехается, представив его с небольшими кольцами в сосках, штангой в брови, может, еще чем-нибудь в члене. Но следующую иглу втыкает чуть пониже, добавляя в идущий от ключиц узор. На Сугуру и без того интересно посмотреть, особенно теперь: сосредоточенное выражение красивого лица, распущенные волосы и полное отсутствие той дурацкой многослойной одежды буддистского монаха, за которой он теперь постоянно прячется. Под влажной от пота кожей волнуется едва сдерживаемая проклятая энергия, то расслабляются, то сокращаются короткими спазмами крепкие мышцы. Ноги Сугуру закреплены жесткой распоркой, но это только чтобы тот не смог их свести: руки у него свободны, и остановить происходящее он может в любой момент. Но делать он этого не будет. Сатору с удовольствием ощущает дрожь сильного тела под руками, прислушивается к неровному дыханию. Еще спустя несколько игл он прижимает раскрытую ладонь к животу Сугуру, постукивает пальцами, но не касается давно уже стоящего члена с эрекционным кольцом у основания. А потом, все-таки не удержавшись, наклоняется и проводит по всей его длине языком — и теперь Сугуру не молчит: негромко ругается, пытается одновременно свести ноги и податься навстречу, его проклятая энергия едва не выходит из-под контроля. Сатору сразу отстраняется, смотрит на него, усмехаясь как можно неприятнее. — Что-то не так, Сугуру? — Тот, ожидаемо, молчит. Конечно, возбуждают его не иглы: Сатору дотрагивается пальцем между его напряженных ягодиц, поправляет основание находящегося внутри вибратора. — Смотри не упусти, а то мне придется тебя наказать. На это Сугуру тоже не отвечает. На пальцах остается смазка, и Сатору вытирает ее о простыню. Внутри Сугуру сейчас горячо, растянуто и скользко, вставить ему хочется так сильно, что он едва не решает немного поторопить события — но в последний момент передумывает. Еще слишком рано. Вместо этого он наоборот сдвигает режим вибрации на самый сильный и жадно наблюдает за тем, как Сугуру вздрагивает и кусает губы, пытаясь привыкнуть к изменившимся ощущениям. Тренировка терпения для них обоих. — Ну что, продолжим с иглами? Или перейдем к более приятным вещам? — спрашивает Сатору, давая ему иллюзию выбора. — Если попросишь хорошо, я, может быть, сегодня сжалюсь над тобой. Едва касаясь, он проводит по члену кончиками пальцев, и Сугуру глухо стонет, отворачивается, чтобы только не смотреть на него. — Пожалуйста, Сатору, — послушно просит он, хотя не может не понимать, что это бесполезно. Сатору дразнит его еще пару мгновений, а потом разбивает разом все надежды — если они у него и правда были: — Ну кто же так просит? Похоже, тебе не так уж и надо, потерпишь еще. Искусанные губы Сугуру кривятся в нервной усмешке. — Даже не сомневался. Но все жду, пожалеешь ли ты меня хоть раз. Зря он об этом. — А ты меня когда-нибудь жалел? Например, в их прошлую встречу, когда была очередь Сугуру, и тот мучительно долго порол его плетью, ласково втирал в раны соль, а потом трахал, натягивая так, что Сатору забывался в смеси удовольствия и боли, на время теряя себя. После пришлось залечивать обратной техникой не только изодранные спину и бедра, но и сорванное криком горло. Или в позапрошлую… Сугуру вообще оказался фанатом кровавых практик. В любом случае, в первый раз Сугуру не пожалел их обоих, когда решил уйти, перечеркнув все. Настолько сильной боли он не смог бы причинить ему почти ничем другим. Почти, потому что Сатору заранее уверен: смерть Сугуру причинит ему больше боли, чем его уход. Сугуру так и не отвечает. Наверное, им лучше вообще не разговаривать — даже в таком извращенном сексе они проявляют больше взаимопонимания, чем когда пытаются общаться словами через рот. Сатору снова берется за иглы, продолжает свое занятие, выкладывает узор теперь на животе, учитывает в нем и светящиеся шары поглощенных Сугуру проклятий, видимых только ему. С каждым разом их становится все больше, будто тот решил собрать все проклятия мира. Явно не ради спасения обычных людей, уж это Сугуру сумел донести до него вполне доходчиво. Но о возможных причинах Сатору предпочитает размышлять после их встреч, вспоминая и оценивая, не перешагнул ли Сугуру тот рубеж, после которого он станет слишком опасным, и его в самом деле придется убить — и каждый раз с облегчением понимая, что еще нет. Сугуру так и не освоил обратную технику и к Сёко теперь обратиться тоже не может. С ним приходится быть осторожным, даже иглы, как сегодня — скорее исключение. Вредить ему по-настоящему Сатору не хочет, не надо, чтобы у него остались шрамы — в конце концов, это всего лишь игра, у нее не должно быть серьезных последствий. Они не останавливают друг друга, что бы ни делали, но оба уверены, что не один из них не зайдет слишком далеко. Спустя долгое молчание и еще десяток игл Сугуру снова начинает говорить: — Теперь мы стали ближе, чем когда-либо, не думаешь? Он старается говорить ровно, но Сатору знает, как тяжело это ему дается. И все равно не собирается его жалеть: кончить Сугуру сможет только после него, а до этого еще далеко. — Нет. — Неужели. И многим ты позволяешь делать с собой такое? Бить и ласкать, трахать, сгибая в неудобные позы, сжимать пальцы на горле до темноты перед глазами. Такое. — Это другое. Настолько, как Сугуру, он не доверяет никому — но так было и раньше. Сатору втыкает одну из последних игл в самом низу живота, задевая член запястьем, и Сугуру шумно втягивает воздух. Но не замолкает: — Ну-ну. Обманывай себя и дальше. Сатору не обманывается: то, что они не трахались в колледже, было только вопросом неопытности, они бы дошли и до этого рано или поздно. Доверие осталось бы прежним, но вряд ли в тех не случившихся отношениях нашлось бы место надрыву, одиночеству и желанию ответить болью на свои обиды. Все было бы гораздо проще, и они были бы счастливее. А сейчас Сатору разглядывает результат своей долгой работы и даже не может сказать, что ему нравится. — Знаешь, ты был прав: тебе лучше без пирсинга. — Сугуру фыркает — пытается, чтобы это прозвучало насмешливо, но под конец все равно срывается на всхлип. Его член даже выглядит болезненно, скоро надо будет заканчивать их сегодняшнее свидание. — Перевернись, так будет удобнее. Сугуру неловко перекатывается на бок. Распорка ему явно мешает. Кому удобнее, он даже не спрашивает, и так понятно, что не ему. Осторожно, пытаясь лишний раз не тревожить торчащие из груди и живота иглы, он опирается на предплечья и локти, застывает в напряженной позе. Сатору мог бы придавить его к постели, добавляя боли и беспокойства за свое тело — Сугуру всегда им дорожил, создавал из себя шедевр, — но делать этого он не будет. Сатору тоже любит и бережет тело Сугуру. Он касается сведенных лопаток, проводит воображаемые линии. — Надо было все-таки вставить два ряда колец вот здесь и натянуть между ними шелковую ленту, как у корсета — знаешь? Это бы подошло тебе больше. Ну, ничего, может, в следующий раз. Выбирай, какую ленту хочешь: черную или красную? — Не боишься, что я воспользуюсь этой идеей раньше? — Кажется, Сугуру смеется. — Для тебя я бы взял голубую. — Неужели настолько плохо с фантазией, что приходится тащить чужое? Придумай свое! С фантазией у Сугуру отлично. В конце концов, именно он первым добавил в их отношения игрушки для взрослых, веревки и крючья, превращая их в нечто нездорово-изощренное. Сам Сатору первое время разрывался между простыми и понятными желаниями обладать Сугуру и делиться с ним своей болью — то ли чтобы отомстить, то ли в надежде, что тот осознает, что натворил, и раскается. Бесполезно, конечно: Сугуру всегда был тверд в своих убеждениях. Сатору гладит кожу, натянутую вокруг вибратора, чуть шевелит его, схватив пальцами основание, и Сугуру пытается отстраниться. — Попробуй попросить меня еще раз, — предлагает Сатору. — Теперь я могу и согласиться. — Пожалуйста, Сатору, сделай уже что-нибудь с этим. С этим. — И как же мне это сделать? Сатору наклоняется над ним, касается губами плеча, проводит языком вдоль позвоночника, собирая соленый вкус пота и чувствуя, как дрожит от его прикосновений Сугуру. Он и правда на грани. — Вставь мне уже! Пожалуйста. Звучит и правда лучше, чем в первый раз. — Вот сразу бы так, Сугуру, умеешь, когда захочешь. После того, как Сатору выключает вибрацию, Сугуру длинно выдыхает, зажимается, когда он начинает тянуть из него игрушку, но почти сразу расслабляется, чтобы не мешать. Получается у него хорошо, спустя пару лет таких развлечений опыта у них обоих предостаточно. В колледже они, конечно, не знали так хорошо тела и реакции друг друга, только в этом Сугуру и прав. Внутри Сугуру все именно так, как представлял себе Сатору: растянутая, натертая и влажная плоть, — но он все равно смазывает член, прежде чем в нее толкнуться, а потом разом входит поглубже. От неожиданности Сугуру вскрикивает и, кажется, только теперь понимает, что забыл попросить еще кое о чем важном. — Сними кольцо. Он не добавляет пожалуйста, но голос звучит так жалобно, что и без того очевидно: это именно просьба. — Поздно. Надо было просить сразу. — Сугуру тихо воет в подушку, когда Сатору выходит из него и тут же толкается снова. — Эй, ты там хоть не плачешь? — Иди нахуй! — отзывается Сугуру уже без каких-либо попыток изобразить покорность. Проклятая энергия внутри него скручивается в безумные петли, отзываясь на его ярость, прежде спокойные клубки проклятий нетерпеливо вибрируют, будто рвутся в бой, и таким он нравится Сатору гораздо больше. Он хватает длинные волосы Сугуру, наматывает их на кулак и начинает двигаться, чувствуя, что ему не потребуется много времени. Сатору трахает Сугуру быстро и бездумно, заботясь только о собственном удовольствии, засаживая глубоко и резко, пока не кончает в него — потому что ему так хочется, потому что он знает, как Сугуру этого не любит. Но, получив свое, отпускает его волосы, с неожиданной горечью смотрит на опущенную голову с длинными прядями, закрывающими лицо и лежащими на подушке, по-прежнему напряженную спину со сведенными лопатками. Сугуру ни о чем не просит и ни на что не жалуется, только дышит прерывисто и трудно. Громкой стук его сердца Сатору ощущает всем телом. Теперь ему и не обязательно просить — поэтому он никогда этого не делает, — но Сатору все равно на всякий случай ждет. А потом наконец выходит из приятного жаркого тела, снимает с ног Сугуру распорку, осторожно переворачивает, и тот послушно и как будто доверчиво подчиняется его рукам. Сатору отводит влажные от пота волосы с его лица, но теперь медлит не нарочно, просто хочет еще раз полюбоваться на его раскрасневшееся лицо с закушенной нижней губой и закрытыми глазами, тонкую морщинку между сведенными бровями. А насмотревшись, сдвигается к изножью постели, подхватывает Сугуру под колени, подтаскивает ближе к себе, и только когда все готово, размыкает кольцо — и сразу берет его член в рот, пропуская глубоко в горло. Сугуру надрывно стонет от облегчения, выгибается в крепкой хватке, его сперма густая и горькая, и все это не менее приятно, чем недавний оргазм. После всего, проклятая энергия Сугуру кажется блеклой, почти прозрачной. Даже темные шары свернувшихся проклятий выглядят не такими плотными. Он явно устал, но при этом чувствует скорее умиротворение. — А у тебя с выдержкой все лучше и лучше! — издевательски хвалит его Сатору, после того, как дыхание выравнивается и появляются силы шутить, похлопывает по бедру, и Сугуру сердито дергается. — Не могу ответить тем же. — Да ладно? Не верю. Ну не злись, отыграешься в следующую встречу. — Не сомневайся. Как и всегда после грубого секса с ним, Сатору хочется ласки. Обычно ему удается сдержаться, но в этот раз желание оказывается сильнее него. Он не обнимает Сугуру, но, наклонившись над ним, ненадолго прижимается к его рту губами. А когда тот подается навстречу и отвечает, углубляет поцелуй и перестает беспокоиться из-за ерунды. Сугуру не встает его провожать, все так же лежит, приходя в себя. Тем, кто сразу после секса встает с постели, одевается и уходит, всегда оказывается Сатору — независимо от того, кто из них был сверху. — Кстати, как вытащишь из себя иголки, не забудь обработать чем-нибудь, — говорит Сатору, стоя на пороге комнаты в очередной съемной квартире, которые Сугуру выбирает для их встреч. — Ну, ты сам знаешь, со своими-то дырищами в ушах. — Иди уже, — беззлобно отзывается Сугуру, чуть усмехается. — Найдешь меня потом. — Найду. Это игра для обоих: когда приходит время, Сатору начинает высматривать его тщательнее, а Сугуру — ведет себя опрометчиво, чтобы точно попасться ему на глаза. Возможно, им было бы проще совсем не видеться, раз уж все равно ничего из того, что было раньше, не вернуть. Но, тихо закрыв за собой дверь, Сатору знает, что следующая встреча все равно будет. И рад этому.