Буря и кровь

За окном разбушевалась непогода. Шумел крупный град, а в камине мирно потрескивали объятые пламенем поленья. У крохотного мальчика, лежащего у Люка на руках, был пушок белых волос на макушке и по-младенчески светлые, отливающие лиловым глаза. Люк уже видел, что он будет копией Эймонда, и радовался этому. Он знал, как Эймонд хотел сына. Укутанный в традиционные цвета Таргариенов, их сын сонно моргал. Живот у Эймонда в последние недели был таким огромным, и как только в таком большом животе оказался такой крошечный ребёнок? Его яйцо, тёмно-синее, как ночное небо, уже ждало в углях жаровни, готовое лечь в колыбель. Люк верил, что оно обязательно вылупится. А если нет… может, их сын сможет претендовать на осиротевшего Вермакса? Люк грустно улыбнулся. Как бы он хотел, чтобы Джейс был сейчас здесь. Лихорадка забрала его быстро и несправедливо. Осознать, а тем более принять это до сих пор было сложно. Эймонд не спал со вчерашнего вечера. Роды дались ему тяжело — из-за узких бёдер, как сказали мейстеры. Они всерьёз боялись, что ребёнок порвёт его, но Эймонд справился. Некоторые книги описывали роды поэтично. Как дар богов. По мнению Люка, это было скорее проклятием. Люк на несколько минут отвёл внимание от Эймонда, когда впервые взял на руки сына, а потом ужасно испугался, когда снова посмотрел на него и увидел, как он лежит, устремив пустой взгляд единственного глаза куда-то сквозь пространство. Его кожа, и так светлая, была белой, как мел. Если бы не вздымающаяся грудь, его можно было бы принять за остывающий труп. “Ему нужно прийти в себя, милорд”, — сказала одна из повитух, поймав его паникующий взгляд. Только через несколько минут взгляд Эймонда немного прояснился, он попытался приподняться, но тут же опустился обратно на постель, крепко сжав тонкие губы. Ребёнка приложили ему к груди, слегка припухшей из-за молока, и Эймонд лишь скосил измученный взгляд, как-то отстранённо смотря на сына. Его лоб блестел от пота, спутанные волосы липли к скулам и шее, а на щеках подсыхали дорожки слёз. Люк не знал, что он может плакать и левым, сапфировым глазом. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто только что родил, — хрипло и сварливо ответил Эймонд, но в голосе было не так много яда, как явно планировалось. Он был слишком вымотан, долгие роды жадно высосали из него все силы. В ушах всё ещё стояло эхо его криков, заглушавших шум града за окном, на ноющем запястье наливался тёмный синяк по форме его пальцев — Эймонд так сжимал его в моменты схваток, что Люк всерьёз думал, что он его сломает. Он не хотел плакать, не хотел показывать свою слабость. Но под конец родов уже не смог сдерживаться. Люк сглотнул, краем глаза наблюдая, как служанка вытирает кровь с бледной кожи бёдер его мужа. Когда она осторожно повела тканью глубже, к промежности, Эймонд дёрнулся и зашипел. — Пошла вон, — рыкнул он. Служанка испуганно отдёрнула руку. Эймонд не переоделся, и на подоле сорочки подсыхали крупные пятна крови. Окровавленные полотенца и постельное бельё тоже ещё не заменили на свежие. К его промежности осторожно приложили компресс, чтобы обезболить эту область. Понимание, что Эймонду всё ещё больно, заставило вздрогнуть. Люк мягко коснулся губами лба сына и осторожно передал служанке. Все инстинкты кричали, стиснутые зубы скрипели, а из груди рвался рык, но ребёнок не должен был присутствовать при том, что скоро произойдёт. Присутствие других людей, пусть всего лишь слуг-бет и мейстеров, действовало на нервы. — Ты… — начал он, не зная, как сформулировать, но этого не потребовалось. — Я только что вытолкнул из себя ребёнка, — огрызнулся Эймонд. — Твой жалкий отросток будет явно не худшим, что сегодня со мной произошло. Несмотря на резкие слова, в единственном глазу Эймонда таился тщательно скрываемый страх, который Люк видел лишь потому, что знал каждое мельчайшее изменение в его лице. Страх — и покорность. Он тоже знал, что это должно было произойти. Они могли выторговать себе ещё несколько минут, но всё равно знали, что грядущее неминуемо. Теперь Люк был не просто вторым сыном — он был наследником Железного Трона. Его мать не так давно стала королевой. Люк не мог бросить тень на них всех, отказавшись выполнять многовековой обычай. Не мог просто посмотреть в глаза ей, столько лет боровшейся за корону, и сказать “нет”, своими руками раздув первый после её коронации скандал. У него было так много причин сказать “нет”. Потому что он любит Эймонда. Потому что не хочет делать ему больно. Потому что он не зверь. Потому что, даже побывав на войне и узнав ближе, каковы кровь и боль, он не смог к ним привыкнуть. Впервые услышав об этом, Люк подумал, что ослышался. Он не мог поверить, что альфы их рода делают это со своими омегами. Что подвергают их этой варварской, жестокой традиции. Ему рассказывали, что когда-то это служило вполне практичной цели: их предки из павшей Валирии считали, что семя альфы помогает омежьему чреву быстрее исцелиться и подготовиться к новому зачатию. “Думаешь, я не знаю?” — держа ладонь на круглом животе, ровно ответил Эймонд, когда Люк сбивчиво, краснея и путаясь в словах, рассказал, чего будут ждать от них сразу после рождения наследника. — “Моя мать рассказала мне это после первой же моей течки. Чтобы для меня это не стало неожиданностью, как было с ней”. Тогда Люк вздрогнул, осознав: вдовствующая королева пережила это четыре раза. А его собственная мать? От этой мысли мутило. Деймон тоже делал с ней это. И раньше, даже после рождения самого Люка… кто был с ней: Лейнор Веларион или Харвин Стронг? Он не хотел, никогда не хотел видеть выражение невыносимой боли на лице мужа и осознавать, что её причина — он сам. Ему придётся сделать Эймонду больно. Очень, очень больно. После того, как тот уже пережил изнуряющие часы родильных мук. После того, как тот подарил ему дитя. Самый драгоценный в мире подарок. Люк отвернулся. Неловко распустил завязки штанов, высвобождая вялый член. По спине пробежал неприятный холодок, когда он медленно стягивает их с себя. Хотя он никогда не стеснялся своего обнажённого тела. Люк сплюнул в руку и слегка погладил член. Обернулся через плечо, покосившись взглядом в сторону ложа. Эймонд был совершенно неподвижен. Ни звука, ни движения. Только пристальный взгляд, который ощущался как прижатое к спине лезвие ножа. Эймонд и с одним глазом мог смотреть так, как многие не могут и двумя. Он снова сплюнул, и далось это с трудом — во рту было невыносимо сухо. Член едва ли реагировал на энергичные движения кулаком. За спиной послышался шорох длинных одежд. — Если позволите, милорд, — деликатно сказал мейстер, наклонившись так, чтобы услышать его мог только Люк. — Я могу приготовить особый настой. Для… поддержания мужской силы альфы. Стиснув зубы, Люк резко кивнул. Он проигнорировал неприятное чувство в животе и инстинктивное желание зарычать. Настойку ему подали в простой оловянной чаше, и Люк быстро проглотил горькую жидкость с острым привкусом трав. Он неловко забрался на кровать. На секунду лицо Эймонда едва заметно исказилось тенью гримасы. Заходили желваки, но лицо осталось непроницаемым. Ему больно даже от просевшего под его весом матраса, понял Люк. Его колени дрогнули, будто он инстинктивно хотел свести ноги, но усилием воли сдержался. Располагаясь между ними, Люк одними губами произнёс “прости”, а Эймонд одними губами ответил “да пошёл ты”. Люк потянулся поцеловать его, но Эймонд отвернул голову, и губы мазнули по впалой щеке. Кожа горела, слишком жаркая, слишком живая для пустоты в глазах. Казалось, он был за тысячи миль отсюда. Холодный, безжалостный и прекрасный. — Просто сделай это, — тихо сказал Эймонд, избегая его взгляда. Он сглотнул и неловко пошевелил бёдрами. — Никогда не умел “просто делать”. Особенно с тобой. Эймонд наконец повернул голову, и в его глазу мелькнуло что-то, похожее на злость. Будто пустота дала трещину. Эймонд прощал боль, но не прощал слабости. Особенно себе. — Это твой долг. Наш долг, — прошипел Эймонд и грубо, почти с ненавистью притянул ближе. Слова — словно тяжёлые градины за окном. Люк положил руку на ещё влажную скулу, нежно поглаживая её большим пальцем. Волосы слиплись от пота, глаза и губы покраснели, щеки блестели от слез. Эймонд считал нежность слабостью. Люк считал слабостью ложь, что он в ней не нуждался. Люк уже успел позабыть о выпитой настойке, но ощутил, как внутри, выжигая воздух в лёгких, начал нарастать жар. Сквозь выступившую испарину и туман в сознании Люк остро ощутил пульсацию наливающегося кровью члена. Она была настойчивой и острой, до одури хотелось что-то сделать, унять этот горячечный зуд. Он не сможет даже войти в него, не причинив вреда. Люк встретился с Эймондом взглядом. Тот ничего не сказал, лишь дрогнули светлые ресницы, но Люк знал его. Знал, что это было молчаливое “приступай”. Стиснув зубы, он решительно обхватил член рукой и направил в дырку, но всё же завис у самого входа на пару мгновений, головкой ощущая, насколько там всё раскрытое и болезненно-горячее. Слишком раскрытое, слишком горячее. Когда внутри оказалась головка, Эймонд прикусил губу, и из его горла вырвался лишь приглушённый всхлип. Но когда Люк двинулся глубже, Эймонд задёргался и взвыл, пытаясь отползти. Кто-то из слуг надавил ему на плечи, удерживая на месте, и из горла Люка помимо воли вырвался рык. Он вцепился пальцами в простыни, чтобы не замахнуться. Ткань затрещала. Он накрыл рыдающего в голос Эймонда своим телом, будто желая прикрыть его от ударов крупных градин, что бились сейчас о стёкла закрытых окон. Люк старательно смотрел только влево, прослеживая взглядом безразличные грани сапфира. Чтобы не видеть крепко зажмуренного правого, как и того, как дрожит его нижняя губа. Люк наклонился ниже, так, чтобы слышать его мог только Эймонд, и зашептал ему на ухо: — Однажды я стану королём. И тогда я отменю это традицию. Клянусь. Член скользил легко, и, хоть давления внутренних стенок совсем не ощущалось, Люк старался сосредоточиться на ощущении лихорадочного жара и влажности, пытаясь не думать о том, что именно это за влага. Между ними мокро хлюпало, Люк чувствовал липкую жидкость, которая пачкала ему бёдра и пах. Он ощутил членом лихорадочную пульсацию внутри, и мгновение ему показалось, что тело Эймонда пытается вытолкнуть его. Но по мягкому, всё ещё припухшему животу прошёл спазм, и Люк понял, что это были просто остаточные схватки. Он опустил ладонь ему на живот. Эймонд весь как будто был выточен из камня, но его живот и припухшая от прилившего молока грудь были непривычно мягкими и нежными. Невыносимый жар, от которого мозги плавятся в черепной коробке, и влажность вокруг его собственного члена не доставляли удовольствия. Но ему придётся его получить — достаточное удовольствие для того, чтобы излиться внутрь. Со следующим осторожным движением бёдер Эймонд вскинул руку ко рту, впиваясь зубами в ребро ладони и с силой сжимая веки единственного глаза. Люк потянулся к его руке и мягко отвёл, предлагая вместо неё собственную. — Кусай меня, — шепнул он. Пусть делает больно ему. Не себе. Шепча что-то бессвязное, успокаивающее, Люк медленно, давая возможность привыкнуть задвигался. Но практически сразу понял, что это не поможет: Эймонд был одной сплошной открытой раной внутри, и любое прикосновение было для него невыносимо. Вот только Люку было мало. Мало давления, мало стимуляции, мало движения. Он инстинктивно толкнулся вперёд и тут же застыл от всхлипа Эймонда. Собственная бесконтрольность сначала привела в ярость, потом вызвала стыд и страх. Руку пронзило болью, когда Эймонд стиснул челюсти, и, скосив взгляд, Люк увидел, как по запястью бежит струйка крови. Их близость никогда не бывала нежной. Соитие с Эймондом всегда напоминало драку, и даже беременность этого не изменила. Почти до самых родов они были друг с другом резки и грубы — Эймонд отвергал любые попытки быть с ним мягче. И сейчас… Чем дольше он будет пытаться быть мягок, тем больше времени Эймонд проведёт на его члене. Быть нежным сейчас — всё равно что медленно, по дюйму сдирать кожу. Продлевать боль вместо того, чтобы один раз рвануть и разом закончить. Ему нужно было довести дело до конца. — Мне придётся… сильнее, — шепнул он. Эймонд не ответил. Только задышал глубоко и стиснул зубы на его руке. Мысль о том, что, если он перестанет сдерживаться, то кончит быстрее, а значит всё закончится, помогла ему отпустить контроль. И Люк окончательно перестал сдерживаться. Его движения становились все более резкими, пока он не начал жёстко, почти жестоко врываться внутрь в отчаянном желании поскорее закончить. Он зажмурил глаза, чтобы не видеть боль Эймонда, но это не помешало ему почувствовать и услышать, как тот с воем забился под ним, изо всех сил стискивая зубами его руку, чтобы заглушить крики. “Ещё немного”, — повторял он самому себе, сосредотачиваясь только на физических ощущениях, только на мокром скольжении члена в дырку. Ему требуется несколько минут напряженной концентрации, чтобы кончить. Наконец, он замер, изливаясь внутрь. В голове опустело на блаженные мгновения, осталась только пульсация члена в плену жаркой влаги, и лишь через пару мгновений в уши ворвался дрожащий, срывающийся шёпот. — Вытащи. Вытащи его, пекло тебя забери… Люк дёрнулся, как от удара, и тут же потянул член наружу. Внизу непристойно хлюпнуло, и Люк помимо воли скосил взгляд. С этого ракурса ему был виден только беззащитно лежащий на бедре мягкий член Эймонда, но ещё — собственный ствол, который будто обмакнули в красную краску. За ним тянулись нити алой слизи, сперма смешалась с кровью, образовав болезненно-розовый цвет, который пачкал бёдра. Искусанные губы и подбородок Эймонда были в крови Люка. Она попала даже на шею и налитую грудь, и Люк, как бы сложно ни было смотреть ему в лицо, потянулся вперёд, мягко целуя его, осторожно стирая губами алые потёки с резким привкусом железа. Он бы вычистил его собственным ртом везде — даже там, внизу. Он чувствовал коленями мокрые от крови простыни. — Позволите осмотреть принца, милорд? — голос мейстера напоминал разбивший стекло камень. Люк забыл, совсем забыл, что они не одни в этой комнаты. Забыл о мейстере, о повитухах и слугах, забыл обо всём, кроме Эймонда. — И вашу руку. Люк снова взглянул на Эймонда, бледного и совершенно измученного. Его кожа почти сливалась по цвету со слипшимися прядями длинных белых волос. Хотел ли он видеть его сейчас? — Вы выполнили свой долг альфы, милорд, — терпеливо подсказал мейстер. Люк позволил отстранить себя от Эймонда и даже не вздрогнул, когда кто-то стал стирать кровь с его обмягшего члена. Град за окном начал утихать. Побив посевы, он оставил в живых только самые сильные. И, подумал Люк, пережив это испытание, они найдут способ справиться и со следующей грозой.