Товар

Если вы думаете, что я ботаник или что-то в этом роде, способный учиться круглосуточно без продыху, то вы сильно ошибаетесь. Мне вообще в принципе не по душе сидячий образ жизни, просто книги попались стоящие, а больше, кроме чтения, в этом доме заняться было нечем. Поэтому я сократил время занятий до трёх часов в день — конкурс, конечно, никто не отменял, но и крыша не должна поехать раньше времени — и начал обследовать усадебную территорию. Территория оказалась огромной. Если вам сейчас кажется, что это я говорю для краснового словца, я вам еще раз скажу, – она была действительно огромной. Сначала шли ровные, как стрела, аллеи с подстриженными кустами самшита, от которых пахло горьковато, с нотками дорогого парфюма. Везде стояли каменные скамейки, украшенные коваными элементами с паутиной патины. Между ними, через каждые несколько метров, тёмными изумрудами поблёскивали старые вазоны, в которых цвели цветы — я не ботаник, но даже я понимал, что такие растения просто так на улице не растут. Дальше сад переходил в английский парк: дорожки из мелкой белой крошки вились между раскидистыми дубами и стройными елями. Где-то вдалеке я заметил пруд с тёмной, почти чёрной водой, а над ним склонялись старые ивы, опуская свои ветви прямо в воду, будто им было лень держать их на весу. Я обернулся. Дом уже едва виднелся за деревьями. Я прошёл, наверное, часа полтора, но, как оказалось позже, гораздо больше, и даже не изучил и половины. Лес, который начинался за парком, уходил куда-то вдаль, теряясь за горизонтом, и мне стало любопытно, есть ли этому владению конец. Поместье было окружено целым лесом, и я всё думал: целый лес во владении у одного вампира — это вообще законно? А ещё я понял одну неприятную вещь: на всей этой огромной, ухоженной, дорогой территории не было забора. Вообще. Только лес, который сгущался, и тени, которые делались длиннее. Свобода была прямо передо мной. Но я знал, что браслет на запястье не позволит мне сделать и шагу к ней. И вот когда я в самой глубине леса, спотыкаясь о корни и раздвигая ветки, обнаружил под ногами птичку, на которую чуть не наступил, пришлось остановиться. Она была такая маленькая, беспомощная, с ещё не распушившимися перьями. Выпала из гнезда, наверное. И пищала так жалобно, что я уже знал, что потом буду себя за это ругать, но взять её в руки и попытаться спасти было моим долгом. Я задрал голову, присмотрелся и на ветвях старого дуба разглядел гнездо –едва заметное, сплетённое из сухих прутьев и прошлогодней листвы. Птичку надо было возвращать обратно. Я полез. Руки в бинтах скользили, кора царапалась, я обдирал локти и колени, но лез. Добрался до гнезда, сунул писклявый комочек внутрь, услышал, как где-то рядом забилась взрослая птица — видимо, мать, — и только тогда выдохнул. А потом начал спускаться. Я не проделал и половины пути, как почувствовал чье-то холодное присутствие за спиной. И когда я понял, кто это, я неожиданно сорвался. Рука соскользнула, нога потеряла опору, и я полетел вниз, мысленно прощаясь с жизнью и надеясь, что хоть кости не все переломаю. Он поймал меня. Просто подхватил в воздухе, как пушинку, и поставил на землю. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на него почти с ужасом. — Я вам всем святым, что у меня есть, клянусь, что не специально пропустил ужин! — выпалил я, ещё не отдышавшись как следует. — Я просто шёл, увидел птичку, она выпала из гнезда, я полез, а время... я не заметил, честное слово. Почему это прозвучало так по-детски? Вельяминов молчал. Он смотрел на мои руки. Бинты порвались, кое-где размотались, открывая покрасневшую кожу с ещё не зажившими укусами. Сквозь ткань проступали капли крови. — Твои руки, — сказал он вкрадчиво, почти ласково — от этого голоса у меня мурашки побежали по позвоночнику. — Теперь я вижу, что интернат тут ни при чём. Проблема в тебе самом. У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, номер семнадцать. — Это не чувство самосохранения, — ответил я, стараясь дышать ровнее. — Это просто... ну не мог я мимо пройти. — Ты полез на дерево с перевязанными руками, — он взял меня за запястье, поднял повыше, разглядывая бинты. — У тебя на руках двадцать семь укусов, часть из них ещё кровоточит. Врач сказал не напрягать руки. Ты слышал, что он сказал? — Слышал. — И ты полез на дерево. — Там же это... птичка была, — повторил я, понимая, как глупо это звучит. — Птичка, — повторил он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на изумление. — Ты рисковал сломать себе шею ради птички. — Я не рисковал, — возразил я. — Я просто... не подумал. Вельяминов отпустил мою руку. Посмотрел на небо, где уже начали загораться первые звёзды, потом снова на меня. — В дом, — сказал он коротко, и в этом одном слове поместилось всё: приказ, знакомая до оскомины властность и тень снисхождения к человеческой глупости. — А...? — начал я и резко замолчал. Такой я дурак, честное слово. Сам лезу на плаху. — Что? Пришлось продолжить. — Вы не будете ругаться, что я полез? Он посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом. — Птичка в гнезде, — сказал он. — Ты цел. Наказание после ужина. Идём. Он развернулся и пошёл к дому. Я потопал следом, чувствуя, как саднят ободранные руки, и думая о том, что наказание – это, скорее всего, снова укол. Или ещё одна лекция о том, что я его собственность и не имею права рисковать своим телом. Но почему-то мне было почти всё равно. Птичка была в гнезде. И это стоило каждого ободранного пальца.