Сто восьмая передача

      Они сидели на крыше школы «Сейрин», как делали это уже сотню раз после вечерних тренировок. Сумерки опускались на город, окрашивая небо в фиолетовый, а воздух был наполнен тишиной и отдаленным шумом улиц. Где-то вдалеке сигналила машина, кто-то смеялся внизу, но здесь, наверху, был только их маленький мир.       Чонгук сидел, прислонившись спиной к ограждению, и перебирал в руках баскетбольный мяч. Кожаный, пахнущий потом и пылью, привычный до боли. Он катал его между ладонями, не думая о движении — тело помнило само. Рядом, раскинувшись на спине и глядя в медленно темнеющее небо, лежал Тэхён.       В такие моменты Чонгук всегда чувствовал странную смесь умиротворения и щемящей тоски. Ему нравилось это. Нравилось настолько, что слова застревали в горле. Нравилось, как Тэхён иногда поворачивал голову, и его профиль вырисовывался на фоне заката. Нравилось, как он молчит — потому что Тэхён редко молчал, а когда молчал, это означало, что ему тоже хорошо.       «Скажи ему, — шептал внутренний голос. — Скажи сейчас. Или никогда».       Чонгук сжал мяч крепче. Не сейчас. Не сегодня.       — Гук-и, — протянул Тэхён, не глядя на него. Голос был ленивым, сонным — как у кота, которого разбудили после сытного обеда. — Если бы баскетбол был девушкой, ты бы на ней женился?       Чонгук моргнул. Вопрос был настолько неожиданным и настолько дурацким, что он не сразу нашелся с ответом.       — Что за дурацкие вопросы? — хмыкнул он, ловя мяч и прижимая к груди. — Это спорт. Ты не женишься на спорте.       — А я серьезно, — Тэхён приподнялся на локтях. Его карие глаза в полумраке казались почти черными, а челка, влажная после душа, падала на лоб, закрывая половину лица. Он сдул ее вверх — привычный жест, от которого у Чонгука каждый раз что-то сжималось в груди. — Ты с мячом нежнее, чем с людьми. Гладишь его, носишься с ним… Я видел, как ты разговариваешь с ним во время штрафных.       — Я не разговариваю с мячом, — отрезал Чонгук, чувствуя, как уши начинают гореть.       — Разговариваешь. Шепотом. Очень романтично.       — Это тактика. Для концентрации.       — Ага, — Тэхён усмехнулся, и в его глазах заплясали знакомые искорки. — Тактический шепот мячу. Убедительно.       Чонгук отвернулся, чтобы скрыть смущение. Он знал, что Тэхён его дразнит. Знал, что лучше всего — просто промолчать или перевести всё в шутку. Но внутри что-то царапалось, требуя сказать правду.       — Люди — придурки, — сказал он вместо этого, возвращаясь к безопасной теме. — Мяч предсказуем. Бросил — он летит по заданной траектории. Не предает, не врет, не задает дурацких вопросов.       — Обижаешь, — Тэхён картинно надул губы. — Мои вопросы не дурацкие, они философские.       — Философские вопросы про женитьбу на баскетболе?       — Это метафора, Гук-и. Ты просто не дорос.       Они замолчали. Тишина сгущалась вместе с сумерками. И в этой тишине Тэхён снова заговорил — тише, чем раньше, почти неуверенно:       — А если бы я был мячом? — спросил он, и в его голосе прозвучала привычная насмешка, но что-то заставило Чонгука напрячься. Что-то в интонации, в том, как Тэхён вдруг перестал улыбаться. — Бросил бы меня? Или пожалел?       Чонгук замер. Сердце сделало кульбит — резкий, болезненный, как приземление после неудачного прыжка. Его пальцы впились в мяч. Лицо осталось невозмутимым — он много тренировался прятать эмоции за маской сосредоточенности. Но внутри всё кричало.       Он знал эту игру. Тэхён любил задавать провокационные вопросы, а потом смеяться, называя его чувствительным или слишком серьезным. Это был их ритуал: Тэхён подходит близко, Чонгук отступает в иронию. Безопасно. Предсказуемо. Никто не пострадает.       Но иногда, очень редко, Чонгуку казалось, что за этими вопросами кроется что-то большее. Что Тэхён не просто дразнит, а проверяет. Что он ждет другого ответа — не насмешки, не отмашки, а чего-то настоящего.       Или это было просто желание? Желание верить в то, чего нет?       — Ты слишком много весишь для мяча, — сказал Чонгук, возвращаясь к привычному сарказму. Голос прозвучал ровно — он сам удивился своему самообладанию. — С твоим ростом и плечами тебя разве что в центровые переквалифицировать. Мячи так не летают.       — Оу, — Тэхён картинно схватился за сердце, но глаза его не смеялись. — Больно. Ты мне только что отказал.       — В чем отказал? — Чонгук нахмурился, чувствуя подвох.       — Ну, бросить меня, — усмехнулся Тэхён, но усмешка вышла кривоватой. — Значит, оставляешь. Я польщен.       Он откинулся обратно на бетон, раскинув руки в стороны, и уставился в небо. Чонгук смотрел на него. На его кадык, который двигался, когда Тэхён сглатывал. На его ключицы, выглядывающие из-под ворота футболки. На его пальцы, которые чуть заметно дрожали.       Это был тот самый момент. Момент, когда Чонгук мог сказать правду. Мог сказать: «Я бы никогда тебя не бросил. Ни за что. Ты для меня больше, чем просто друг. Ты — причина, по которой я просыпаюсь в пять утра и бегу на тренировку. Ты — причина, по которой я до сих пор играю в этой команде, хотя мог уйти в профи». Мог сказать всё это — просто, без прикрас.       Но он не мог. Страх был слишком велик. Страх разрушить то, что у них есть. Страх, что Тэхён посмеется, похлопает его по плечу и скажет: «Да ладно, ты чего, я же пошутил». Страх, что после этого они уже не смогут сидеть на крыше и молчать вместе. Страх, что Чонгук потеряет единственного человека, который выносит его характер.       Поэтому Чонгук выбрал оружие слабых — иронию. Спасательный круг, который всегда был под рукой.       — Конечно, оставляю, — фыркнул он, отворачиваясь, чтобы Тэхён не увидел его лица. — Кому ты нужен с твоей защитой? Только я и терплю твои художества на площадке. Если бы не я, тебя бы уже давно продали в другую команду за пачку энергетиков. Или отдали бесплатно, как приложение к подписке.       — О, жестоко, — Тэхён притворно всхлипнул, но его голос дрогнул на последней ноте. — Но ты прав. Ты мой лучший партнер, Гук-и. Я без тебя как Куроко без молока. Пустой и бессмысленный.       «Лучший партнер».       Чонгук стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть. Как же он ненавидел это слово. Партнер. Друг. Сосед по комнате на сборах. Товарищ по команде. Всё, кем он был для Тэхёна, кроме того, кем он хотел быть. Кроме человека, которого любят.       — И не говори, — сказал он, пряча дрожь в голосе за наигранной брезгливостью. — Пришлось столько лет вкладываться в этот проект, чтобы он хотя бы научился ловить мои пасы. А то смотрит в мою сторону — красиво так смотрит, между прочим, отвлекает — а мяч летит ему в лоб.       — Это было один раз! — возмутился Тэхён, садясь.       — Сто восемь, если быть точным. Я вел статистику, — соврал Чонгук.       — Врешь! — Тэхён пихнул его в плечо, и они оба рассмеялись. Смех вышел нервным, чуть истеричным — но это было лучше, чем тишина.       Напряжение спало, но осадок остался. Остался где-то глубоко, под рёбрами. Чонгук знал, что этот осадок никуда не денется. Он будет копиться, слой за слоем, пока однажды не прорвется.       Он только не знал когда.

***

      Следующий раз случился в закусочной после победы над «Тоо».       Это была их лучшая игра в сезоне. Аомине был в ударе, но «Сейрин» вытащил победу на последних секундах — Чонгук отдал тот самый пас, который Тэхён поймал, не глядя, и забил трёхочковый за секунду до сирены.       Закусочная «Майдж» гудела. Все были навеселе, шумно обсуждали потрясающий данк Кагами (который чуть не сломал кольцо) и очередной призрачный пас Куроко (который никто не видел, но все почувствовали). Кто-то заказал пиццу, кто-то — картошку фри, а Хьюга, кажется, успел выпить три стакана колы и теперь выглядел слегка безумным.       Чонгук сидел рядом с Тэхёном. Не просто рядом — вплотную, плечо к плечу, бедро к бедру. В тесноте закусочной трудно было сидеть иначе, но Чонгук не жаловался. Он чувствовал тепло тела Тэхёна через ткань футболок, и это сводило его с ума.       Тэхён был возбужден победой. Его глаза блестели, как после хорошего сна, а голос звенел — высокий, счастливый, почти детский. Он размахивал руками, чуть не сбивая стаканы, и пересказывал свою коронную атаку в третий раз.       — Гук, ты видел его лицо? — Тэхён схватил Чонгука за запястье, привлекая его внимание. — Когда я сделал этот финт? Он думал, что я буду пасовать, а я! Я! — он отпустил запястье и вскочил, начал жестикулировать, изображая свой коронный бросок. — Я сделал шаг назад, потом разворот, и он упал! Упал, представляешь? А я просто…       — Сядь, ты всех распугал, — Чонгук потянул его за рукав, пытаясь усадить обратно.       Но Тэхён потерял равновесие. Он покачнулся, схватился за Чонгука для опоры — и рухнул прямо на него, прижав к стене кабинки. Их лица оказались в паре сантиметров друг от друга.       На секунду — всего на одну бесконечную секунду — они замерли.       Лицо Тэхёна было так близко, что Чонгук видел каждую ресницу. Каждую веснушку на переносице, о существовании которых он забывал между такими моментами. Глаза Тэхёна — карие, теплые, с золотыми искрами в зрачках — смотрели прямо на него. Губы приоткрылись в улыбке, и Чонгук почувствовал его дыхание — сладковатое, с нотками колы и чего-то неуловимо родного.       Запах шампуня ударил в голову. Мятный, с примесью пота после игры — и почему это сочетание казалось Чонгуку самым привлекательным в мире?       Он смотрел в его губы. Он знал, что Тэхён это видит. Знал, что должен отвести взгляд, оттолкнуть его, засмеяться — сделать хоть что-то, чтобы разрядить обстановку.       Но он не мог. Он прирос к месту, как загипнотизированный.       — Осторожнее, — выдохнул Чонгук. Голос сел, стал ниже, хриплее. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как уши начинают гореть. — Ты ведешь себя так, будто хочешь меня поцеловать.       Это вылетело раньше, чем он успел подумать. Слова вырвались сами — из самого глубокого, самого запретного места в его душе. Сердце ухнуло вниз, в пятки, и замерло.       Он сказал это в шутку. Должен был быть шуткой. Безопасной, невинной, за которой можно спрятаться.       Тэхён моргнул. Один раз. Медленно. Его улыбка стала чуть шире, но глаза вдруг стали серьезными — непривычно, пугающе серьезными. В них не было игры. Только вопрос.       — А что, если хочу? — спросил он. Голос был таким же насмешливым, как всегда, но в этой насмешке было что-то отчаянное. Что-то, что Чонгук не мог распознать из-за собственного страха.       Сердце пропустило удар. Потом еще один.       «Скажи ему. Сейчас. Он дал тебе шанс».       Чонгук засмеялся.       Он оттолкнул Тэхёна — слишком резко, слишком сильно. Тот отлетел к спинке дивана, ошеломленный. Чонгук засмеялся снова — звонко, наигранно, слишком громко. Этот смех резал слух даже ему самому.       — Ты пьян, Тэ. Иди, выпей воды. Или съешь еще мяса. Тебе нужно набирать массу, а не приставать к одноклубникам. Кагами, например, ни к кому не пристает, и у него всё в порядке.       Тэхён смотрел на него. Его улыбка медленно сползала с лица, как старая краска со стены. В глазах мелькнуло что-то, похожее на разочарование — острое, болезненное, — но оно исчезло так же быстро, как и появилось.       Тэхён был мастером прятать чувства. Чонгук знал это, потому что сам был таким же.       — Ага, точно, — Тэхён откинулся на спинку, взял стакан с колой и сделал большой глоток. Когда он снова заговорил, его голос был ровным, без единой эмоции. — Набирать массу. Забудь. Это всё эмоции после победы. Передай соус.       Чонгук передал соус. Его руки дрожали. Он снова ушел в сторону. Он снова спрятал правду за стеной смеха и сарказма.       «Если бы ты знал, Тэхён, как я хочу, чтобы это было не шуткой. Если бы ты знал, что каждое твое „а что, если“ разбивает мне сердце. Если бы ты знал…»       Но Тэхён не знал. И Чонгук не собирался ему говорить.

***

      Время шло. Эта игра — «правда под видом шутки» — стала их привычным ритуалом. Она изматывала Чонгука. Изматывала до такой степени, что по ночам он лежал без сна, перебирая в голове их разговоры, ища в них знаки, которые он, возможно, пропустил.       «А если бы я был девушкой? Пошел бы со мной на свидание?»       «А что, если хочу тебя поцеловать?»       «Ты мой лучший партнер».       Каждый раз Чонгук отвечал шуткой. Каждый раз он видел, как в глазах Тэхёна гаснет свет. И каждый раз ненавидел себя за это.       Но страх был сильнее. Страх, что если он скажет правду, то всё рухнет. Что Тэхён испугается, отстранится, перестанет сидеть рядом на скамейке, перестанет падать на него в закусочной, перестанет задавать свои дурацкие вопросы.       «Лучше иметь его как друга, чем не иметь вообще», — убеждал себя Чонгук. И каждый раз не верил.       Однажды, на совместном просмотре записи матча в комнате Чонгука, Тэхён устроился на диване с ногами. Он закинул ноги на спинку дивана, свесил голову вниз — кровь прилила к лицу, от чего его щеки стали розовыми, как у ребенка.       — Гук, — сказал он, глядя на Чонгука перевернутым взглядом. — Если бы мы не играли в баскетбол, ты бы со мной вообще общался?       — Нет, — не моргнув глазом, ответил Чонгук, глядя в экран. В записи он только что промахнулся мимо кольца — глупая ошибка, которую он прокручивал уже десять раз. — Ты бы меня бесил своим пением в караоке и вечной ленью. Мы бы никогда даже не заговорили.       — А если бы я не был ленивым? — Тэхён перевернулся на бок, подпирая голову рукой.       — Ты всегда ленивый. Это твоя суперсила.       — А если бы я был девушкой? — Тэхён сел, поправил футболку и посмотрел на Чонгука снизу вверх — исподлобья, с вызовом. — Пошёл бы со мной на свидание?       Чонгук нажал на паузу.       В комнате стало тихо. Очень тихо — так, что было слышно, как в соседней квартире кто-то моет посуду. Чонгук посмотрел на Тэхёна. В его глазах плясали искорки — как всегда, когда он подкалывал. Но что-то было не так. Он ждал ответа слишком напряженно. Его пальцы теребили край футболки — нервная привычка, которую Чонгук замечал только в стрессовых ситуациях.       — Ты бы и в девушке был ленивым, — медленно сказал Чонгук, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Пришлось бы таскать тебя на свидания на себе. И кормить завтраками в постель, потому что ты бы не вставал.       — Это не ответ, — Тэхён сел прямее, становясь серьезным. Он больше не улыбался. — Пошёл бы?       Чонгук смотрел на него. На его глаза — серьезные, без защиты. На его губы, которые он так хотел поцеловать. На его руки, которые сжимали край дивана.       «Скажи да. Скажи, что пошел бы. Скажи, что ты хочешь этого больше всего на свете».       — Ну, наверное, — Чонгук пожал плечами, нажимая play. Запись пошла дальше, но он не смотрел. — Если бы очень попросила.       — А если бы я попросил как парень? — тихо спросил Тэхён.       Запись снова полетела. Чонгук нажал паузу — слишком резко, чуть не сломав кнопку. В комнате повисла тишина. Он повернул голову.       Тэхён сидел, обхватив колени руками, и смотрел на него в упор. Ни улыбки. Ни насмешки. Ни защиты. Только вопрос — прямой, открытый, безжалостный.       Это был момент истины.       Чонгук мог сказать: «Да. Я пойду с тобой куда угодно. Потому что я люблю тебя, идиот, уже три года. Потому что без тебя этот спорт, эта команда, эта жизнь — всё теряет смысл. Потому что ты — первое, о чем я думаю утром, и последнее, о чем думаю ночью».       Он мог сказать это. Он должен был сказать это.       Но вместо этого его рот открылся, и оттуда вылетело:       — Ты чего, решил сменить амплуа? Из атакующего защитника в главного шутника команды? Сначала спрашиваешь про девушку, потом про парня. Решил проверить меня на гомофобию? Я толерантен, Тэ. Можешь приглашать кого хочешь, хоть Кагами. Я даже свидетелем буду. Шампанское куплю.       Он улыбнулся. Широко, неестественно, до боли в скулах.       Он знал, что это прозвучало жестоко. Он знал, что сейчас в глазах Тэхёна погаснет тот свет, тот проблеск надежды, который он только что увидел.       И он погас.       Тэхён рассмеялся, но смех получился сухим, коротким — как кашель. Он встал с дивана, одернул футболку и направился к двери.       — Кагами? Спасибо, не надо. У него только баскетбол в голове. Он даже не заметит, если кто-то в него влюбится. — Тэхён остановился в дверях, не оборачиваясь. — Ладно, не парься. Это я дурачусь. Пойду спать, завтра тяжелый день.       Дверь закрылась. Тихо, аккуратно, без хлопка.       Чонгук остался один перед черным экраном. Он чувствовал себя так, словно сам себе забил решающий гол в свои ворота. На последней секунде. В финале чемпионата.       «Ты трус, — сказал он себе. — Ты жалкий, никчемный трус».       Он закрыл лицо руками и долго сидел так, в темноте, пока за окном не погасли все огни.

***

      После того вечера что-то изменилось.       Тэхён перестал задавать вопросы. Перестал прикасаться без необходимости. Перестал падать на него в закусочной. Они разговаривали только о баскетболе — о тактике, о соперниках, о тренировках. Вежливо. Сухо. Как чужие.       Чонгук сходил с ума.       Он ловил себя на том, что ищет Тэхёна взглядом на площадке — но тот всегда смотрел в другую сторону. Он ждал, что Тэхён подсядет к нему на скамейке — но тот садился рядом с Куроко. Он надеялся, что Тэхён снова спросит «а что, если» — но Тэхён молчал.       Молчание было хуже любых шуток. Хуже насмешек. Хуже всего, что было раньше.       «Ты этого добился, — говорил себе Чонгук. — Ты хотел безопасности. Получил. Наслаждайся».       Но он не наслаждался. Он задыхался.

***

      Кульминация наступила на зимнем турнире.       Полуфинал против «Шутоку». Игра была адской — соперник оказался сильнее, чем они думали. К концу четвертой четверти у Чонгука сводило ноги от усталости, а Тэхён играл так, будто от этого матча зависела его жизнь. Он забил два трёхочковых подряд, вытащил три сложнейших подбора и один раз упал, разбив колено в кровь.       Он не попросил замену. Он поднялся, отряхнулся и продолжил.       Чонгук смотрел на него и чувствовал, как что-то рвется у него в груди. Не от жалости — от понимания. Тэхён играл не ради победы. Он играл, чтобы доказать что-то. Чтобы заполнить пустоту, которую Чонгук сам создал своими «шутками».       Они выиграли. На последней секунде, когда Чонгук отдал пас Тэхёну, и тот, не глядя, забил победный бросок.       Сирена. Крик. Объятия.       Тэхён не обнял его. Он обнял Кагами, потом Куроко, потом Рико. А на Чонгука даже не посмотрел.       Раздевалка после игры гудела. Все были счастливы, шумели, хлопали друг друга по спинам. Кто-то крикнул «Пицца за мой счет!», кто-то затянул победную песню. Кагами уже обсуждал с Рико стратегию на финал.       Чонгук стоял у шкафчика, переодеваясь, и краем глаза следил за Тэхёном. Тот сидел на скамейке, возился со шнурками — медленно, не торопясь. Все уже ушли: сначала Куроко с молоком, потом Кагами с Хьюгой, потом Фурухита и Коганеи. Рико вышла последней, бросив на них короткий взгляд.       — Не задерживайтесь, — сказала она. — Завтра тяжелый день.       Дверь закрылась.       Чонгук и Тэхён остались вдвоем.       В раздевалке пахло разгоряченными телами, антисептиком и чем-то еще — чем-то тяжелым, висящим в воздухе между ними. Тэхён возился со шнурками, хотя было видно, что они уже завязаны. Он просто не хотел поднимать голову.       Чонгук стоял напротив, прислонившись к шкафчику. Он смотрел на макушку Тэхёна, на его склоненную голову, на руки, которые дрожали — не от усталости, от напряжения.       Молчание было тяжелым, давящим. Таким, что можно было резать ножом.       — Ты чего такой хмурый? — спросил Тэхён, не поднимая головы. Голос был ровным, безразличным — но Чонгук знал, что это маска. — Мы выиграли.       — Знаю, — ответил Чонгук. Голос сел — пришлось прочистить горло.       — Тогда чего? — Тэхён поднял глаза. Под ними залегли тени — темные, глубокие, как у человека, который не спал несколько ночей. Он выглядел уставшим. Не после игры — после всего. После месяцев этой игры, после вечных «а что если», после последнего разговора на диване.       Чонгук понял, что больше не может.       Он устал притворяться. Устал прятать правду за насмешками, которые ранили не только его, но и Тэхёна. Он видел, как тот сникал каждый раз, когда Чонгук переводил всё в шутку. Видел, как гас свет в его глазах. Видел, как Тэхён отстранялся — медленно, но верно. И он понял, что если не скажет сейчас, то потеряет его навсегда.       Не как парня — как друга. Как человека, который был рядом. Как Тэхёна.       — Тэ, — начал он. Голос дрожал. Он прочистил горло, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Помнишь, я спросил, не хочешь ли ты меня поцеловать? В закусочной?       Тэхён замер. Его пальцы перестали крутить шнурок — застыли, как вкопанные.       — Это была шутка, — тихо сказал он. Голос был пустым. Безжизненным.       — А если я скажу, что это была не шутка? — Чонгук шагнул вперед. Один шаг. Потом второй. Он чувствовал, как дрожат колени, но остановиться уже не мог. — Если я скажу, что все эти месяцы, все эти «если бы ты был девушкой», «если бы ты был мячом» — я хотел сказать правду? Но мне было страшно. Я думал, ты смеешься надо мной. Думал, что для тебя это просто игра, а для меня — нет.       Тэхён медленно поднялся. Он был выше — на полголовы, на целую жизнь. Сейчас Чонгуку пришлось смотреть на него снизу вверх, задирая голову. Глаза Тэхёна расширились. В них читалось недоверие — такое сильное, что Чонгук физически почувствовал, как оно бьет в него волной.       — Ты… — голос Тэхёна сорвался, превратившись в шепот. — Ты сейчас серьезно? Без шуток?       — Без шуток, — Чонгук чувствовал, как слезы подступают к глазам, но он сдерживался. Он не имел права плакать. Он достаточно плакал внутри все эти годы. — Ты сто восемь раз смотрел в мою сторону на площадке, и я ни разу не попал тебе в лоб. Ни разу, Тэ. Я просто делал вид. Потому что каждый раз, когда ты смотрел на меня, я забывал, что нужно бросать. Я забывал всё — счет, время, тактику. Я просто смотрел на тебя.       Он замолчал, переводя дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово выскочить из груди.       — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Прямо. Без прикрас. — Я люблю тебя уже три года, четыре месяца и… сколько там дней. Я перестал считать после тысячи.       Тэхён издал какой-то странный звук — похожий на всхлип, за которым последовал смех. Истерический, полусумасшедший смех облегчения.       — Ты идиот, — выдохнул он, и в его глазах заблестели слезы. — Какой же ты идиот, Чон Чонгук.       — Я знаю, — кивнул Чонгук, готовясь к отказу. К тому, что Тэхён скажет «прости, но я не могу», или «ты мне как брат», или что-то еще, от чего у Чонгука остановится сердце.       — Я тоже, — Тэхён шагнул вперед и схватил его за плечи — так сильно, что завтра останутся синяки. — Я тоже всё это время. Каждый раз, когда я спрашивал «а что, если», я надеялся, что ты скажешь «да». А ты смеялся и говорил про Кагами! Про Кагами, Чонгук!       — Про Кагами — это было глупо, — признал Чонгук, и его губы дрогнули в улыбке.       — Очень глупо! — Тэхён дернул его за плечи, притягивая ближе. — Я чуть не сдался. Я думал, тебе правда не нужен парень. Думал, что для тебя это всё — просто шутки. Думал, что я тебе безразличен.       — Ты мне не безразличен, — выдохнул Чонгук. — Ты моё всё.       — Тогда докажи, — прошептал Тэхён, глядя ему в глаза.       Чонгук не стал ждать второго приглашения. Он встал на цыпочки — потому что Тэхён был выше, и это было несправедливо, но сейчас ему было всё равно — и поцеловал его.       Прямо в душной раздевалке, среди разбросанных маек, грязных кроссовок и запаха пота. Это был не нежный первый поцелуй — не тот, о котором Чонгук мечтал в своих романтичных фантазиях. Он был жестким, требовательным, почти злым — полным всех тех слов, которые они не решались сказать друг другу месяцами. В нем была и обида за потраченное время, и злость за глупые шутки, и облегчение — огромное, всепоглощающее облегчение, что всё наконец закончилось.       Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Тэхён уткнулся лбом в плечо Чонгука и стоял так, не двигаясь, будто боялся, что если отойдет, то всё исчезнет.       — Сто восемь, говоришь? — хрипло прошептал он в ткань футболки.       — Могло быть больше, — усмехнулся Чонгук, гладя его по спине. Руки дрожали, но он не убирал их. — Я перестал считать после ста. Стало больно.       — В следующий раз, когда захочешь сказать мне что-то важное, не шути, ладно? — Тэхён поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Просто скажи. Я же не откажу. Я никогда не откажу, дурак.       — А ты? — Чонгук отстранился, заглядывая ему в лицо. — Ты тоже всегда шутил. Каждый твой «а что, если» — это была не шутка?       — Не шутка, — признался Тэхён. — Я боялся. Ты такой серьезный в баскетболе — я думал, что в жизни ты тоже будешь считать чувства слабостью. Думал, что ты засмеешься. Или, что хуже, скажешь, что я тебе противен.       — Ты мог мне быть противен? — Чонгук усмехнулся. — Тэ, я смотрел на тебя сто восемь раз на площадке вместо того, чтобы играть. Если это не любовь, то я не знаю, что это.       — Это идиотизм, — поправил Тэхён, но в его глазах уже плясали знакомые искорки — живые, настоящие, такие, от которых у Чонгука сладко замирало сердце.       — Это я был идиотом, — вздохнул Чонгук.       — Мы оба были идиотами, — поправил Тэхён, беря его за руку. Их пальцы переплелись — легко, естественно, будто всегда так и было. — Но теперь мы идиоты, которые встречаются.       В дверь раздевалки постучали.       Чонгук и Тэхён замерли. Стук повторился — настойчивый, нетерпеливый. Потом дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Кагами.       — Эй, вы долго? Там торт привезли, пиццу, все уже собрались, а вас нет… — он замолчал, увидев их: стоящих в обнимку, с раскрасневшимися лицами, заплаканными глазами и переплетенными пальцами.       Кагами моргнул. Потом еще раз.       — А, — сказал он. — Понятно.       Он начал закрывать дверь, но замер и добавил:       — Я ничего не видел. Вообще. Абсолютно. Но торт мы без вас всё равно съедим. Не обижайтесь.       Дверь захлопнулась. Тэхён и Чонгук посмотрели друг на друга и рассмеялись. Впервые за долгое время — по-настоящему, без горечи, без надлома. Смех вырывался из груди, легкий и свободный, как будто с них сняли тяжелый груз, который они тащили годами.       — Он ничего не видел, — повторил Тэхён, вытирая слезы. — Он видел всё. Кагами — ужасный лжец.       — Зато он принес новости про торт, — усмехнулся Чонгук, сжимая его ладонь. — Идем? А то без нас действительно съедят.       — Идем, — кивнул Тэхён.       Они вышли из раздевалки, не разжимая рук. Коридор был пуст — все уже собрались в зале. Слышались голоса, смех, звон посуды.       Идти было легко. Как будто Чонгук всю жизнь шел с тяжестью на плечах, а теперь сбросил ее. Он посмотрел на Тэхёна — тот улыбался, глядя прямо перед собой, но его пальцы поглаживали тыльную сторону ладони Чонгука. Маленький, незаметный жест, который говорил громче любых слов.       — Знаешь, — вдруг сказал Чонгук, когда они подходили к дверям зала. — Я, наверное, всё-таки вел статистику. Сто восемь раз — это точные данные.       — Ты псих, — покачал головой Тэхён, но улыбка его стала шире.       — Твой псих, — поправил Чонгук.       Он толкнул дверь, и их встретил шум голосов, запах пиццы и радостный крик Кагами: «А вот и они! Наконец-то! Тэхён, ты обещал принести соус, где соус?»       — Забыл, — соврал Тэхён с абсолютно невинным лицом.       — Как всегда! — возмутился Кагами, но тут же забыл про соус, потому что Куроко открыл вторую коробку с пиццей.       Чонгук и Тэхён сели в углу, на старом диване, который вечно скрипел. Их руки под столом снова переплелись. Никто не видел. Никто не должен был видеть — пока.       — Ты правда перестал считать после ста? — тихо спросил Тэхён, наклоняясь к уху Чонгука.       — Нет, — так же тихо ответил Чонгук. — Я досчитал до ста восьмидесяти трех. Но после ста восьми я понял, что это безнадежно.       — Безнадежно?       — Безнадежно влюблен. В идиота, который задает дурацкие вопросы.       Тэхён фыркнул и пихнул его локтем.       — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без вопросов. Без «а что, если».       Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар — в сотый, наверное, раз за этот вечер.       — Я тебя тоже, — ответил он.       И на этот раз это не было шуткой.

Конец второй истории