я как оголенный провод

23:59 палец, немного подрагивая, зависает над клавиатурой еще несколько секунд в тянущем все мышцы напряжении, будто после того, как это произойдет, весь его мир дрогнет и обрушится со свистом куда-то вниз. еще секунда. и еще. да когда уже блять?? сердце отбивает где-то в горле. как будто он не выпускал сотни треков до этого, как будто это был первый. просто сейчас все иначе. в этом он вскрыл слишком личное, снял с кожи все слои и оставил только оголенную проводку, а теперь ждёт пока ударит током.  0:00 палец с облегчением опускается на кнопку – на спусковой крючок, отправляющий релиз. трек наконец-то загружен на площадки.  где-то в животе бабочками покалывает адреналин и так давно не появлявшиеся азарт, чувство предвкушения и разъеба индустрии.  а где-то на задворках сознания начинает рождаться что-то уже более знакомое и привычное. липкое, грязное. страх, ощущение непонятости, одиночества и такого же уже до боли привычного и ожидаемого, но с каждым разом ранящего отчего-то все глубже, с новой силой и неприятным жжением под ребрами – хейта от собственной же, блять, аудитории.  ощущение подъема и предвкушения чего-то хорошего улетучиваются с молниеносной скоростью и сменяются удушающей злостью, что парадоксально – на себя самого.  первые полчаса после дропа проходят в скроллинге комментариев везде, где можно, и остаются на балконе лондонского до боли в ушах тихого номера докуренными до фильтра бычками почти половины пачки.  с последней затяжкой, выпущенной из легких, постепенно начинает отпускать.  в голове вертится самовнушение, в которое он постепенно начинает верить. или просто так сильно хочется верить. теперь начинает догонять что-то более глубокое и страшное, от которого, как всегда, хочется убежать и зарыться нахуй, лишь бы только не допустить эти мысли, которые сожрут его еще больше, чем хейт комментаторов. на них уже в целом похуй. да-да, байт фараона, как всегда ничего нового, скатился и далее по списку.  но мысли уже улетают куда-то в другом направлении. теперь его волнует только одно. что скажет дима?  он уже послушал? или не стал ждать и просто лег спать?  ему зашло или… вдруг он тоже блять считает, что это хуевая калька на фараона? сережа зажмуривается, утыкаясь лбом в холодное стекло. хочется узнать ответ хотя бы на один вопрос и желательно, как можно скорее, иначе он начнет сходить с ума. 

***

за тысячи километров, в такой же одинокой парижской квартире с высокими потолками и окнами во двор, на тумбочке рядом с бокалом недопитого вина начинает вибрировать телефон.  он ждал. может, даже больше, чем все те, кто засирал ему дм целые сутки сообщениями «умоляю дропай». потому что из всех последних треков, от этого он не показывал ему даже сниппет. просто выложил на все площадки, перед этим даже не похваставшись ему в личку, как он это любил, битом посреди ночи с каким-нибудь смешным стикером.  кай уже несколько часов лежал в темноте в такой же прокуренной от нервов комнате, накрытый одеялом с головой. он даже хотел из вредности не слушать сразу. ни намека, ни сообщения от майса, и он из чистого упрямства решил: ну и похуй. завтра послушаю. пусть подождёт, побесится. сам виноват, что не показывал.  но организм, кажется, был с ним не согласен.  он засыпает. медленно, тяжело, проваливаясь в какую-то вязкую полудрему, где мысли путаются, а реальность смешивается с ожиданием. ему снится что-то обрывочное: сережины руки, которые обычно мелко дрожат, когда он волнуется, темнота какой-то студии, и голос, отдающийся будто за километрами воды, но за которым хочется плыть, чтобы побыстрее услышать поближе.  потом – резкий рывок, будто кто-то дернул за ниточку, привязанную к сердцу. веки распахиваются сами собой. дима с минуту пытается отдышаться, смотря в потолок, а потом взгляд падает на часы.  23:59 тело поднимается само, без команды, руки тянутся к телефону, хотя разум еще пытается сопротивляться, ворчать что-то про принципиальность, напоминая все обиды и, что вообще-то можно повернуться на другой бок и… пальцы уже открывают spotify. находят трек. включают. 

***

сережа смотрит на телефон, уже давно погасший экран отражает только его замотанное лицо и огни ночного лондона – города, который должен был стать спасением, убежищем, местом, где можно будет забить на все и всех, смыть с себя вечный московский шум, убежать к чему-то новому, но вместо этого стал очередной декорацией для того же самого ада, который он таскает за собой везде.  открывает чат с димой. пальцы сами начинают выстукивать «ну че как тебе?». взгляд застывает на секунду. стирает. «че скажешь?». снова стирает. звучит как-то…жалко, блять, что ли? какого хуя он сейчас должен выпрашивать внимания и оценку после всего, что было? похвали меня, я же так старался.  тошнота подкатывает к горлу. он закрывает чат, закидывает телефон на кровать, перед этим включив звук только для одного аккаунта, и отворачивается к окну.  пусть спит. или вообще не слушает. или слушает и думает то же самое, что и эти ебучие комментаторы: он никогда не переплюнет их всех.  нет.  он бьет кулаком о несчастный подоконник. дима так никогда не подумает. он бы даже мысли такой не допустил, потому что он знает. он понимает. блять, да только он единственный и сможет понять.  но тогда какого хуя он молчит? 

***

трек играет в наушниках. дима сидит на кровати, привычно поджав ноги, и слушает, смотря куда-то вдаль на крыши парижских домиков напротив, не двигаясь, почти не дыша.  внутри – тишина, такая редкая для него, когда он перестает анализировать, сравнивать с предыдущими релизами, оценивать бит, сведение и прочую хуйню. сейчас ничего этого нет. сейчас нужно не это. сейчас – только его голос: хриплый, на грани срыва, с его этой надрывной интонацией, которая сейчас раскрывалась так, что каждая буква всаживалась чем-то острым куда-то под ребра и пробирала до костей.  в этом треке было что-то другое. он слышал не просто бит и голос, а как сережа буквально снимает с себя кожу слой за слоем. как он закапывает в этих строках что-то такое личное, такое глубокое, что, пока он слушал, складывалось ощущение, что это никто не должен был услышать. но что-то заставило его осмелиться так, что услышали все.  трек заканчивается. дима сидит в тишине еще несколько секунд, потом хватается за телефон и смотрит на экран. на чат с сережей. набирает сообщение. стирает. снова набирает.  слова путаются, застревают ноющим комом в горле и хочется просто взорваться от переполняющих эмоций. «это пиздато» – недостаточно. «я в ахуе» – слишком топорно, и все эти слова даже близко не передают то, что он испытал за эти три минуты.  но молчать дальше он тоже не может, потому что знает: там, в лондонском номере, сережа сейчас накручивает себя. читает комментарии, ищет подтверждение своим страхам, находит его, а потом закапывает себя живьем. и эта картинка – сережа один в чужом городе, с дрожащими руками, с этим его вечным «а что если я» – заставляет сжаться грудную клетку и наконец нажать «отправить». 

***

он хочет разнести все к хуям. разбить этот наполированный стеклянный стол, вкинуть его в окно, только бы не слышать эту ноющую тишину внутри.  но экран загорается. два сообщения подряд. почти одновременно.  kai4ngel  сереж это просто пиздато я в ахуе серьезно 0:24 сережа выдыхает, воздух из легких выходит с каким-то полустоном-полусмешком. он смотрит в потолок, пытаясь справится с дрожью в пальцах.  потом печатает, сначала медленно, потом быстрее с каким-то остервенением, будто вбивает каждую букву в экран гвоздями:

9mice

правда?

понравился? 

все пишут что байт фары бля

0:26

ответ приходит почти сразу. kai4ngel да похуй че они пишут  ты молодец  0:26 и тут что-то обрывается. с визгом слетают последние предохранители. все, что он тщательно пытался закопать, от чего пытался убежать, зарыться, – все вырывается наружу одним, неконтролируемым, импульсивным действием. он пишет, не думая, не редактируя, не стирая. 

9mice

скучаю 

0:27

и после этого – тишина. секунда. десять. минута. пять минут.  две галочки горят, оставляя сообщение прочитанным. но дима молчит.  сережа смотрит в экран, не моргая, будто так он может заставить новое сообщение появиться. но этого не происходит, и он чувствует, как внутри разгорается что-то вязкое, темное, готовое поглотить его целиком и не оставить живого места. игнор. он даже на это не ответил. потому что это лишнее. потому что это никому не нужно. потому что он подумал, что это слишком, и теперь делает вид, что не заметил.  он отбрасывает телефон со всей злостью на кровать, тот отпрыгивает на паркет экраном в пол – да и похуй, он утыкается лицом в ладони.   внутри словно все органы сместились, как будто кто-то вынул что-то важное, и теперь на этом месте ебучая зияющая пустота, от которой хочется кричать.   он же пытался. правда, пытался. он уехал в этот ебаный лондон, менял города, как перчатки, в надежде, что если сменить декорации, если забить голову новыми битами, новыми текстами, новыми коллабами, то это перестанет быть главным. он пытался убежать в свою музыку с головой, пытался зарыться в работу так глубоко, что оттуда не было видно ничего, кроме сведения, очередного фита и экрана монитора. он выбирал маршруты подальше, минуя париж всеми возможными путями, лишь бы только это место не затянуло такими до боли теплыми воспоминаниями, своими узкими улочками и улыбающимися им людьми, не дало им встретиться, чтобы снова запустить этот бесконечный круг.  но нихуя все равно не закопалось, как бы он ни старался. оно вырвалось в этом треке, который он не показывал никому, даже диме. который стал самым честным, самым голым, самым уязвимым. и он даже не до конца осознавал это, когда писал. не осознавал, что все эти эмоции, слова, лирические герои, все образы, которые он создает – они все наделены его качествами. все отсылки, локации в клипах, посты – чтобы он увидел. чтобы понял только он. все – про него и о нем. бесконечно, по кругу, с каждым разом все глубже и глубже. он думал, что прячется за метафорами, за вымышленными историями и персонажами. но каждый раз это был он. каждый раз это было про одно и то же.  а сейчас, выпустив это, он сдвинул дверцу, которая открыла ему осознание. показал свою уязвимость. открылся перед димой спустя долгое, сука, очень долгое время. и получил в ответ – молчание.  как будто это полная хуйня, которая ничего не значит. больше ничего не значит.  он сжимает челюсть до скрипа, впивается в телефон до побелевших костяшек. вскакивает с кровати, пиная этот несчастный стол, стаскивая пастельное белье, как это ебучее молчание сейчас стягивало с него кожу, резко, нервно, откидывая на пол, отбрасывая все эти подушки – нахуй их так много, когда он тут один? – в стену с шипением сквозь зубы.  телефон все также молчит. минуту, десять, полчаса.  и сережа, кажется, уже не ждёт. он просто сгорает в плавящей, удушающей злости, проклиная себя за очередную слабость, за то, что вообще позволил выбраться всем этим словам наружу, за то, что подумал, что ему может быть не все равно, за то, что показал то, что нужно было оставить под семью замками. и теперь понимание дробит ему череп на мелкие, мерзкие осколки. не нужно. ему это больше не нужно. он больше ему не нужен.  эти мысли приходили ему каждую ночь, особенно когда он засыпал трезвый. хотя когда пьяный – все только хуже. сереже снилось каждую ночь, что дима приходил проститься. и раз за разом говорил это пресловутое, застрявшее навсегда в горле, в голове, в каждом его действии – «вайперр больше нет». оно въелось под кожу, осталось там где-то между ребер, и каждый раз, когда сережа думал, что отпустило, оно вылезало наружу, напоминая о себе. дима являлся ему таким четким, что стало тяжело различить сны с реальностью. в своем религиозном психозе сережа даже тихонечко шептал перед сном единственные известные ему молитвы, в надежде, что тогда отпустит. не отпускало. во сне он снова слышал обрывки его слов, застрявших слишком глубоко, и не выходивших даже спустя год, отравляя разум. «надеюсь, что тот дьявол, который в тебя вселился, сможет однажды отпустить». он приходил в его сны в виде светлого, непорочного ангела, а сережа из раза в раз падал перед ним на колени, повторяя «я твой падший ангел, чьи демоны рвутся наружу». но кай раз за разом оставлял его, не прощая и ничего не отвечая. просто смотрел тем же спокойным, безразличным  взглядом, который сережа слишком хорошо запомнил, – и исчезал. он был уверен, что даже не присутствуя в его жизни физически, кай все равно его ненавидел. где-то там, в париже или в любом другом городе, который сережа теперь объезжал за километры, дима жил своей жизнью, окружив себя новым, светлым и спокойным, – не таким как майс – и в этой жизни для него не было места. наверное, это было справедливо, он не мог его винить, никогда не мог. даже когда хотел. он просыпался от пробегающих по спине мурашек от холода из вечно открытого окна, которое он всегда забывал закрыть на ночь. в леденящем ужасе пытался вернуться из этого полудремного кошмара, в котором он снова слышал димин голос, снова видел его лицо, снова чувствовал это желание упасть на колени и умолять остаться. вздрагивал и зачем-то смотрел на дверь, в надежде, что дима… что? приехал? пиздец, он долбаеб. но все равно хотелось верить. потому что он чувствовал его присутствие везде: на студии, когда писался с другими и вместо того, чтобы думать, как наложить свой текст на бит, представлял, как бы пиздато голос кая здесь вписался и гармонично перешел в его собственный. когда курил на балконе, похуй в каком городе, в какой стране, он вспоминал ту самую окутывающую теплотой встречу в париже после долгой разлуки. когда ехал в такси и смотрел на пустующее место рядом – там, где рядом всегда сидел кай, уставший после концерта, клабшоу или какой-то еще очередной тусовки, положив голову ему на плечо и уснув под какой-то дурацкий трек по радио. дима был его личным призраком. преследовал его, где бы и с кем он ни находился. в лондоне, в москве, в сочи – без разницы, он всегда был там – на заднем сиденье такси, в отражении монитора на студии, в каждом забитом бычке на балконе чужого города.

***

дима смотрит на сообщение. читает эти два слова – «я скучаю» – и сердце пропускает удар.  он знает, чего стоило сереже это написать. знает, что он сейчас сидит, прикусив губу и проклинает себя за слабость. знает, что если не ответить сейчас, сережа накрутит себя до такого состояния, что арчи, рису, и все, кто по несчастью окажутся рядом,  будут расхлебывать это еще неделю, как минимум.  но ответить сейчас ему дастся хуже, чем написать «я тоже». как бы ни хотелось.  да и хули стоят эти несчастные сообщения, тем более по сравнению с этим треком, который вывернул его наизнанку. он не знает таких слов, которые могли передать хотя бы часть того, что с ним происходило. что бы он ни написал сейчас, этого будет недостаточно. слова не вместят того, что он хочет сказать.

***

сережа докуривает, дрожащими пальцами забивая бычок в переполненную пепельницу, и заходит в номер. ложится на кровать, уставившись в потолок. он не будет писать больше, не будет унижаться. если дима решил, что это слишком, если он понял, что все эти треки про них, и это его напугало, значит так и должно было случиться. рано или поздно. сережа всегда это чувствовал, поэтому и молчал.  но внутри, за тупой обидой на него, на себя, на весь этот ебаный мир, в котором он сейчас ощущал себя изгоем, продолжало ныть что-то жалкое, отчаянное. оно шептало ему «напиши еще, объясни. скажи, что просто устал, что он не так понял, что угодно, только чтобы он ответил». но руки уже ватные, веки тяжелели, и он закрыл глаза, зная, что как только провалится в сон, снова встретится с ним там. и пусть хотя бы так. 

***

из дремы его вытягивает назойливая вибрация телефона. он отбрасывает его подальше, не хочет снова видеть, что дима нихуя ему не ответил.  вибрация повторяется снова. и снова.  наверное, очередная волна хейта в дм, или может кто-то из ребят кидает слова поддержки, что не все так хуево.  но вибрация не прекращается, кто-то звонит.  сережа всё-таки нехотя тянется к телефону, ожидая увидеть там что угодно, но не…  дима. 9 пропущенных. и сообщения.  он открывает из дрожащими пальцами. kai4ngel сереж бля я же знаю ты не спршь  возьми трубку блять долбаеб открой дверь  03:46 сережа еще минуту тупо смотрит в экран. че он несет, какую нахуй дверь?  экран вспыхивает входящим вызовом. сережа принимает, не успев подумать. — ты там сдох что ли, че не открываешь? — хриплые нотки до боли знакомого голоса врываются куда-то в солнечное сплетение.  — чего блять? — он теперь еще и лунатит со звуковыми галлюнами? — где ты?  — в коридоре, у твоего номера. открой, я звонков уже натыкал, щас охрану вызовут, думают, я сталкер ебаный.  майс вскакивает с кровати, ноги не слушаются, он почти падает, спотыкаясь об собственные кеды. — ты… в лондоне?  — ну да, блять, ты же в париж зассал долететь, — голос димы звучит обиженно, но так привычно, ласково и тепло, что ли, — открывай давай, я замерз пиздец.  сережа подлетает к двери, судорожно дергая ручку, пока та не поддается. ну да, он же сам её закрыл, когда вернулся с балкона. пальцами соскальзывает с замка, мажет, не попадая в нужное положение. — сереж, — голос доносится теперь не только из телефона, но и уже за дверью, приглушенный, но такой реальный, — ты там как? открывай, ну.  — щас, — выдавливает майс под нос, — сейчас, блять, руки…  наконец дрожащие пальцы справляются с замком и дверь распахивается, запуская сразу этот тяжелый, но пиздец какой родной аромат и сбивая его с равновесия.  дима стоит в своем ебаном розовом плаще, с взъерошенными убитыми волосами, с красными уставшими глазами. но живой, настоящий. у него на пороге.  он ведет глазами по сережиному лицу, по его футболке, босым ногам, все еще дрожащим длинным пальцам, новым татуировкам, сантиметр за сантиметром, заново вспоминая каждую часть его тела. а потом, за плечо – в разъебанный в хлам номер.  — ты че тут устроил?  сережа молчит, не отводя взгляда, все еще не веря в то, что может смотреть в эти зеленые глаза и в то, что они сейчас так опасно близко.  — ты из-за одного сообщения сорвался посреди ночи? — тихо спрашивает он, будто проверяя реальность, голос дрожит, и он ненавидит себя за это. дима усмехается – устало, тепло, с какой-то бесконечной нежностью. — а ты из-за одного сообщения номер разгромил? — кивает в сторону упавшего столика и разбросанных подушек. сережа замирает. смотрит на диму. на его кривую усмешку. на то, как в глазах пляшут чертики – уставшие, но живые. — я…, — голос садится от кучи выкуренных сигарет, — я думал, ты… — я знаю, что ты думал, — перебивает дима, и в голосе опять эта усталость пополам с нежностью, — ты всегда думаешь какую-то хуйню, сереж. что я не отвечаю, потому что мне похуй, что мне в париже и одному заебись, что я считаю твой трек хуйней.. — да нихуя я не…, — сережа только открывает рот, как дима скидывает плащ на пол, закрывая за собой дверь, и, не дав ему закончить свою нелепую попытку в браваду, притягивает его за руки, утыкая затылком в свою грудь. — иди сюда, блять, — тонкие холодные пальцы зарываются в соженную черную макушку, перебирая пряди.  дима утыкается в них носом, вдыхая запах отельного шампуня вперемешку с вишневым сигаретным дымом, въевшимся в его волосы. и в этом вдохе будто весь воздух, который из него выкачивали все это время, пока они были не вместе. будто с момента, как они разъехались, он задержал дыхание, остановил жизнь, делал все на автопилоте, организм существовал сам по себе, пока его сердце всегда находилось здесь – в этих дрожащих руках, сминавших сейчас его футболку, как единственный якорь равновесия в хаосе их проблем.  они так и стоят посреди разгромленной комнаты. дима не говорит ничего, не пытается объяснить, почему молчал, что не мог ответить, потому что был в самолете, не рассказывает, как судорожно пытался понять, где он живет по историям в инсте и доебывая общих знакомых, про то, как чуть не расплакался, когда услышал его трек и когда подъезжал к отелю, понимая, что сейчас наконец-то увидит его. он просто держит его, прижав голову к своей груди, чтобы он услышал сердцебиение – слишком громкое, слишком быстрое для человека, которому похуй, который забыл все, что было с ними.  сережа всхлипывает, один раз, коротко, сдавленно и тут же затихает, пряча лицо, утыкаясь носом сильнее куда-то в шею, стараясь вдохнуть как можно глубже этот запах – диму. чтобы, если это все откажется неправдой, или он сейчас развернется и снова улетит в париж, оставив его в этой холодной пустой комнате одного, – запомнить его таким – нежным, сорвавшимся, бросившим все ради того, чтобы вот так постоять посреди ничего, вдыхая друг друга. дима медленно, аккуратно опускает руку с затылка, нежно погладив по спине, на тонкое сережино запястья, ведя того к кровати. сережа не поднимает голову. боится смотреть ему в глаза. боится увидеть там жалость, или усталость, или понять, что он уже пожалел, что приехал.  но кай ну дает ему уйти в эту яму, он аккуратно поднимает его за подбородок, заставляя приподнять голову, смотрит в глаза – с убийственной нежностью и теплотой. с тем, что так давно не могло появится в них, но сейчас было.  — слушай, — надрывным шепотом, наклонившись к его уху, говорит, будто мантру, — ты не хуевый, понял? это лучшее, что я слышал за последнее время. идут они все нахуй. большой палец заботливо вытирает соленую дорожку с сережиного лица.  — они не видят в тебе этого, — тихо шепчет, не объясняя, констатируя факт, — а я вижу. усталые, заплывшие глаза, начинают покрываться влагой. он не просил, даже не думал просить. но пиздец как нуждался в этих словах. в том, чтобы кто-то сказал, что видит его настоящего. не картинку, не образ, не артиста, который всем что-то должен. а просто – его. сережа смотрит на него, и не может отвести взгляд. потому что в диминых глазах что-то, чего он боялся ждать, чего он никогда не думал увидеть. то, в чём не решался признаться даже себе. дима не говорит больше ничего. просто наклоняется, медленно, давая время отстраниться, если тот захочет. сережа не отстраняется. поцелуй нежный, почти неслышный, дима целует его так, будто боится сломать, будто сережа сейчас рассыплется от одного резкого движения. пальцы скользят по щеке, зарываются в волосы на затылке, притягивая ближе. сережа выдыхает прямо в губы, судорожно, будто только так – в этом поцелуе – он может дышать. руки сами поднимаются, вцепляются в димину футболку, сжимают ткань так сильно, будто он боится, что это сон. в груди нещадно жжет, поцелуй углубляется, уже не осторожный, а жадный, нуждающийся. как будто оба ждали этого слишком долго, как будто все эти недели разлуки, все эти попытки убежать, спрятаться, сделать вид, что похуй – всё это смывается одним касанием губ. дима отстраняется первым. утыкается лбом в его лоб, тяжело дыша. — я скучал, — выдыхает он. наконец-то отвечает, хоть сережа и так все понял, но всё равно надо, — пиздец как скучал. сережа не отвечает, слова застряли, во рту пересохло, он просто сжимает пальцы на его футболке сильнее, притягивая обратно в поцелуй, к его теплу, к этой секунде, где нет ни лондона, ни парижа, ни трека, ни комментаторов, никого, кроме них двоих. дима аккуратно утаскивает его назад, не отрываясь от губ, и они падают на скомканные простыни, среди подушек, разбросанных по полу, среди этого лондонского хаоса, и дима нависает сверху, закрывая его собой от всего мира. он нежно проводит по выступающим ребрам, по шее с дрожащим кадыком и их любимой татуировкой, по едва выпуклым еще очертанием новых, которые он видел только на фото, а сейчас они под его пальцами.  он хочет стереть все минуты, проведенные без него, которые сережа проводил в одиночестве, в самокопании и ненависти, чтобы он больше никогда не думал обо всей этой хуйне, которая его жрет, даже если он доказывает себе обратное. он больше никогда не оставит его наедине с этими мыслями. никогда не отпустит. — я тоже не хочу тебя терять, — нежно выдыхает он ему прямо в губы, теряясь снова в поцелуе, возвращая всю свою любовь, которую запирал в грудной клетке все это время.  и сережа облегчено выдыхает, размякнув в объятиях этих рук, в которых нуждался, кажется, всю свою жизнь. и это единственное, что имеет значение.