Привыкание

На «Ковчеге» случается всякое. За бесконечное существование корабля, дрейфующего между миров, проходящего по тропам Пилигримов, многие всходили по его трапу на палубу для того, чтобы совершить тяжелое, долгое, измазывающее путешествие целью которого становился поиск человека, оставившего глубокую печать боли на сердце. Неизвестность пугала, но также для каждого непреложной истиной было то, что рано или поздно поставленная цель будет достигнута. Миллионы миров раскрывались и, с некоторым трудом, позволяли забрать человека за считанные минуты до его гибели — до гибели Санджи Блэклега, самого шумного и задиристого кока, стоящего того, чтобы проплыть месяцы или даже годы на корабле полном всего одним человеком. «Ковчег» — это сборище одних и тех же людей, но из разных вселенных. Ророноа Зоро всходил на корабль для того, чтобы забрать Санджи. Ророноа Зоро всходил на корабль для того, чтобы исправить ошибку и больше никогда не допускать ее. Шло время, корабль плыл, а один и тот же человек в самых разных образах спасал того, без кого не мог представить свою жизнь. Дни сменялись днями, недели неделями. Зоро привык к тому, что одни уходили, а на их место приходили другие. Десятки пар, которые сошлись на палубе «Ковчега», дополнили друг друга так, что не разорвать, не сжечь возникшие узы. Остальные Ророноа жадно оглядывались, злились или радовались и ни на секунду не переставали верить, что вскоре их ждет то же самое. Не был важен пол, не был важен возраст. Чем больше проходило времени, тем с большим количеством копий себя знакомился Зоро, удивлялся тому, как может сойти с ума чужой мир и как мало он знал о своем внутреннем состоянии. Не стал исключением и совсем еще зеленый, не успевший с достатком хлебнуть морской соли Ророноа показавшийся диким, необузданным. Юнец полный упорства, ярости и стремления одержать верх над соперником и до последнего не верящий, что возможен другой путь. Он был таким же, как и все молодые Ророноа, встречающиеся на «Ковчеге». Не воспринимая ни преград, ни достойных соперников шел вперед с упорством мула и плевать на что-то стороннее. В нем чувствовалось эгоистичное, безрассудное желание подняться выше возможного. И старший Зоро подначивал этого ребенка с особым удовольствием. — Тебе так руку скорее отрубят и зубы выбьют, — усаживаясь прямо на палубу, складывая катаны рядом комментировал Зоро его тренировку. — Заваливаешься корпусом и едва контролируешь силу удара. Бездарь. — Молчал бы лучше, старикан! — отвечали ему с грозным оскалом. — Обнажи мечи и сразись со мной! Вот тогда и посмотрим кто бездарь! Зеленые и без того длинные пряди порядочно отросли, но мальчишка не обстригал их, зачесывал назад только и всего. Во время тренировки или спарринга волосы приходили в беспорядок даже под банданой. Срывая же ее после боя, он всякий раз приглаживал их ладонью, отводил от глаз, заправлял за уши. Любой другой Зоро тут же обрубил бы нагло лезущие в глаза патлы первым попавшимся инструментом — ножницами, ножом или мечом. Какой смысл в длинных волосах, а уж тем более если они постоянно мешаются. Зоро следил за движениями мозолистых ладоней, за пальцами оттягивающими пряди и сам хотел прикоснуться к ним. Громкий, очень громкий, а еще самоуверенный. Зоро приносили удовольствия перепалки с этим юнцом. — Не думаю, что придусь тебе по зубам, щенок, уж больно ты хилый. Приходи как освободишься, угощу стащенным сакэ, — немного понаблюдав поднялся мечник, перебрал плечами, лениво размял под внимательным взглядом шею и как ни в чем ни бывало отправился дальше. Скрытый от лишних глаз закуток в трюме стал своеобразным прибежищем Зоро. Прикорнуть на просевшем тюфяке, отстраниться от себя и помедитировать в тишине и покое, вот что означал этот закуток. Через время отыскавший его мальчишка, бродящий, без сомнения, также в поисках хоть какого-то уединения на корабле, стал закономерной неожиданностью. Не самой неприятной и не самой упоительной. До поры до времени. — Вечно сидишь в потемках, — без проблем ориентируясь среди ящиков и подвешенных сетей громко заявил о себе гость. Зоро тут же поднялся, оставив мечи в стороне. При теплом желтоватом свете керосинового фонаря тени расходились в пространстве, заполняли собой тягучий сумрак, поглощали излишки реальности. Им нельзя было в полной мере доверять. Бороться с темнотой и обитающими в ее недрах сущностями зачастую не под силу самому сильному человеку. Оставалось верить, что тайна будет поглощена вместе с бредом, приходящим во время дремы, с печалью, топчущей последние искры существования. Ненасытная утроба должна, просто обязана переварить все, что бросал в нее Зоро, раскрошить до искажения, до бесформенности и нелепости. Среди обступившей со всех сторон темноты Зоро подался вперед, сделал пару шагов, тут же встречаясь с зелеными, яркими, насыщенными, с отражающимся желтым огнем глазами. Две капли воды и все же совсем разные. Присваивать чужое удел пиратов и Ророноа Зоро, вот так удача, как раз им и являлся. Поэтому для него не стало проблемой взять то, что он хотел. Зоро прижался к тонким искривленным губам юнца, смял в жестком, полном безумия поцелуи. Все еще разгоряченное после упражнений тело вздрогнуло в его руках, но не более того, ведь тут же поцелуй перерос в знакомую битву. Дыхание сбилось, руки на плечах сжались сильнее, а поцелуи превратились в укусы, от которых вскоре заболели губы. Зоро не мог отпустить мальчишку, не мог позволить исчезнуть ощущению свободы поднявшемуся из глубины. Их опалял болезненный, лихорадочный жар, но он же был и единственным спасением. И без друг друга его не заполучить. Звенькнули серьги-капельки, Зоро впился голодными поцелуями в открытую шею, скользнул по спине, задрал футболку и прикоснулся к голой, покрытой испариной коже. На языке чувствовалась соленая горечь пота, непривычный вкус заставляющий прикасаться языком и пробовать снова и снова. Зоро чувствовал силу, с которой сминались его плечи, слышал сквозь пелену голос так похожий на собственный, но не мог оторваться, не мог насытиться вдоволь. — Дряной старик! — Щ-щенок, — отрывисто ответил Зоро и впился зубами в податливую плоть оставляя яркий, четкий след. Зарываясь пальцами в волосы, приводя в полный беспорядок, мечник вновь припал голодным поцелуем к приоткрытым губам. Настойчиво, нежно, беря гораздо больше, чем мог предложить, но все еще не чувствуя отпора или сопротивления. С Завитушкой все по-другому, его следует оберегать, его следует любить нежно, заботиться о каждой мелочи, не спешить. Зная, что вовсе не солнечный кок в руках, а такой же закаленный, не разменивающийся на мелочи охотник как он сам, Зоро позволял себе грубость, бесстыдные прикосновения. Грудью к груди, расставив ноги притереться бедрами и получить подобное же в ответ, не давать ни секунды на передышку. Зоро потянулся к чужим штанам, юркнул ладонью под пояс безошибочно находя разгоряченную плоть. Упиваясь бешенным пульсом, стуком потревоженного сердца в груди, мужчина дарил ленивую, дразнящую ласку. — Ты!.. — задыхаясь от приятия разливающегося по телу вскинулся мальчишка, но не способный бороться с возбуждением беспомощно запрокинул голову. Бедра двигались в такт размеренным движениям, тело изнывало от жара, стремилось навстречу. Дорожа каждым вздохом, Зоро с чрезмерной жадностью целовал мальчишку, так, будто желал испить всю до последней капли силу воли. И чувствуя, как сильное тело беспомощно выгибается, достигая взрывной кульминации, низко, довольно зарычал. «Не позволяй себе привязываться!» — кричало все внутри и возможно следовало прислушаться к голосу разума, но Ророноа редко следовал его увещеваниям, делал наперекор. Безусловно, нежить в объятиях свою копию что-то на грани извращения. Ну и пусть! В груди не так больно. Томительное ожидание, унылое следование некогда выбранному пути и попытка не забыть того, что привело на «Ковчег», стали пытками. Зоро не забывал, нет, никогда ему не забыть ярко-красных разводов на воде и широко распахнутых голубых глаз. Сложнее справиться с тем, что терялись в череде воспоминаний улыбки, взгляды, прикосновения. Прикосновения остались на самых кончиках пальцев, казалось, еще сохранилось немного чужого, золотистого, звонкого тепла. И все же глядя на упрямого юнца, чувствуя его жизнь под своими пальцами, Зоро терялся, проваливался в какофонии внутреннего и внешнего. Оставляя образ Завитушки глубоко внутри, запирая на замок сокровище, которое не должен увидеть ни один чужак, мечник позволял близость самого себя. Если есть возможность залечить глубокие воспаленные раны, то Зоро воспользуется этим. Выпивая до дна предложенную жизнью вяжущую, едкую горечь он не жаловался, не проклинал свое существование, принимал как должное. Ничего не менялось, ничего не исчезало, возможно, бесконечно повторялось, но в череде событий Зоро не обращал внимания. «Ковчег» никогда не сойдет с курса, но пока в груди теплилась уверенность, что ожидание растянется на неопределенный срок, ведь есть другие Ророноа гораздо больше желающие вернуть Завитушку. — Щенок, — мягко, без привычной жесткости буркнул Зоро вцепившись в разомлевшее тело, заявляя на него свои право. Зоро думал, что щенок не вернется после первой проведенной вместе ночи. Слишком остро, слишком стыдно, слишком близко к тому, что нельзя называть вслух. Он ждал, что мальчишка сделает единственное, что умеют делать Ророноа, столкнувшись с чем-то, что не поддается мечу — отступит. Исчезнет, притворится, что ничего не было, но мальчишка был до того наглым, что взял и вернулся. Зоро уже почти убедил себя, что закуток в трюме снова принадлежит только ему, когда в проходе между ящиками возникла знакомая тень. Щенок стоял, заслоняя собой скудный свет керосиновой лампы, и молчал. Свежие ссадины на костяшках, припухшая губа, волосы растрепаны и не зачесаны назад, дрался не на тренировке, а всерьез. С кем — не важно. Может с другим собой или с чужим Санджи, да пусть хоть с самим «Ковчегом», который отказывался давать ответы. — Ты, — голос хриплый, сорванный. — Старикан. Еще раз посмеешь прикоснуться — убью. Зоро не пошевелился. Он сидел на продавленном тюфяке, катаны сложены слева, фонарь почти догорал, и желтый свет дрожал, готовый вот-вот погаснуть. — Тогда иди сюда, — ответил он спокойно и принял мальчишку. Во второй раз все было иначе. Не было того лихорадочного, выматывающего безумия, с которым Зоро впивался в чужую плоть в первую ночь, желая выпить до дна и насытиться, утолить голод, который нельзя назвать вслух. Не было той жадности, граничащей с одержимостью, той отчаянной потребности взять, отобрать, присвоить. Вместо этого пришло нечто тягучее, опасное, привыкающее. То, что начинается незаметно, а заканчивается тем, что уже не можешь дышать без чужого присутствия. Зоро не набрасывался как варвар, выждал и щенок неуверенно, зло, сжимая кулаки сделал шаг сам. Уткнулся лбом в плечо старшего и замер, тяжело дыша, будто только что пробежал весь «Ковчег» от кормы до носа. — Ты пахнешь как я, — пробормотал в ткань рубашки, и голос его звучал приглушенно, почти удивленно. — Мы одинаковые, щенок. — Не называй меня так. Где-то над головой скрипели доски палубы, где-то далеко переругивались чужие Зоро и чужие Санджи принятые на борт, и этот фоновый шум казался далеким, почти нереальным. А здесь, в закутке среди ящиков и подвешенных сетей, время текло иначе. Оно не торопилось. — А как называть? — почти мягко спросил Зоро. Пальцы мальчишки вцепились в рубашку на плечах старшего, и Зоро чувствовал, как дрожит это молодое, еще не остывшее тело. — Никак, — выдохнул наконец юнец. — Просто… Шли недели. Или месяцы, на «Ковчеге» трудно было отсчитывать время, оно текло вязко, неохотно, цеплялось за дни, как смола за пальцы, и иногда казалось, что корабль стоит на месте, хотя все знали, что он движется, просто слишком медленно, слишком плавно, чтобы это можно было заметить. Днем Зоро почти не разговаривал с юнцом, можно было слышать только короткие перепалки на палубе, когда щенок снова лез в спарринг с явным намерением расшибить себя в лепеху, а старший лениво комментировал ошибки — «заваливаешься корпусом», «контролируй силу удара», «бездарь». Со стороны это выглядело как обычное соперничество двух Ророноа, ничего больше. Никто из других не догадывался или просто делал вид. На «Ковчеге» каждый был слишком занят своей болью, чтобы лезть в чужую. Но когда солнце или то, что его заменяло в этом странном пространстве между мирами, садилось, и трюм погружался в спасительную темноту, закуток становился их миром. Только их. Никого больше. Зоро учился не торопиться, хотя подобное давалось тяжелее, чем любой бой. Сдерживать себя, когда каждая клетка тела кричала «впиться, оставить след, доказать, что это — мое, только мое, и никто не посмеет забрать», было пыткой. Но Зоро сдерживался и вместо того чтобы набрасываться, он проводил ладонями по чужой спине, запоминая каждый шрам, каждую неровность, каждое место, где когда-то прошелся чужой клинок. Целовал разбитые костяшки, сбитые тренировками до мозолей. Оставлял метки там, где их никто не увидит — под ключицей, на внутренней стороне бедра, на загривке под отросшими зелеными прядями, пахнущими солью и железом. И мальчишка менялся подобным образом. Сначала были только сжатые челюсти и напряженные плечи, готовые в любой момент отстраниться. Потом тяжелые выдохи и пальцы, которые больше не сжимались в кулаки при каждом прикосновении. А затем он сам начал тянуться, зло, будто переступал через себя, будто каждое движение стоило ему неимоверных усилий, но честно. Однажды, лежа на груди у старшего мальчишка спросил: — Зачем тебе это? Зоро долго молчал. Пальцы сами собой перебирали зеленые пряди, такие же, как у него, но мягче, не тронутые морской солью до конца, не выжженные бесконечным дрейфом. В темноте трюма было легко говорить. Или не говорить. Или говорить то, что днем никогда не сказал бы. — Чтобы не сдохнуть, — ответил он голосом прозвучавшим так глухо, будто из глубины колодца. — От чего? — От того, что жду. Юный Зоро замолчал. Он не знал всей истории, только обрывки, слухи, ведь у каждого Ророноа Зоро была особенная, страшная история потери, которая не рассказывалась никому, держалась накрепко в сердце. Расспрашивать он не стал, Ророноа не лезут в чужие раны, если их не пускают. Вместо этого мальчишка прижался сильнее, почти врос в старшего, будто хотел спрятаться от всего, что ждало снаружи: от других Зоро, от других Санджи, от «Ковчега», который никогда не сойдет с курса. — Дурак, — буркнул в ключицу. — Сам такой, — отозвался Зоро и почувствовал, как губы мальчишки дрогнули в чем-то, что можно было бы назвать улыбкой, если бы они умели улыбаться. *** Мальчишка пришел первым, как всегда, шумный, злой, с вызовом в каждом движении. Он не умел приходить тихо, даже когда хотел. Слишком много ярости, слишком много неуемной, нерастраченной силы, которая требовала выхода. Зоро плюхнулся на тюфяк рядом, не глядя на старшего, и тот чувствовал, как от разгоряченного после тренировки тело, все еще напряженного, готового к бою исходит жар. — Чего уставился? — бросил щенок, не оборачиваясь. Зоро усмехнулся. — Любуюсь. Мальчишка дернул плечом, то ли от внезапного смущения, то ли от раздражения, а может от того и другого одновременно, и повернулся. В полумраке его глаза горели желтым отражением догорающей лампы. — Смотри, — сказал он и вдруг потянулся первым. В этот раз инициатива принадлежала ему. Он потянулся вперед и вцепился в плечи старшего, прижался всем телом, впился в губы жестким поцелуем, будто хотел доказать, что он здесь главный. Будто хотел показать, что не слабее, не младше, не тот, кого можно вести. Зоро позволил, но всего на секунду. Он чувствовал, как дрожат пальцы мальчишки на его затылке, как сбито дышит тот в поцелуй, как пытается прижать его к тюфяку, навалиться, взять верх. Щенок толкнул его в грудь, пытаясь опрокинуть, и Зоро поддался, упал на спину, увлекая мальчишку за собой. Мальчишка оказался сверху, тяжело дыша, с торжеством в глазах — «я победил, я сильнее, я взял то, что хотел». Схватил запястья старшего, прижал их к тюфяку над головой, вцепился пальцами так, что побелели костяшки. Наклонился, кусая шею, оставляя следы, помечая. — Я… сам, — выдохнул он между укусами. — Не нуждаюсь… в твоей… жалости. Зоро не сопротивлялся, лежал, позволяя мальчишке делать что угодно, и смотрел на него из-под полуприкрытых век. Смотрел, как тот старается, как пытается доказать, как горит желанием быть сверху, не только физически в бою на мечах, но и в этом странном, не имеющем названия противостоянии, что возникло между ними. — Ты закончил? — спросил Зоро спокойно, когда щенок на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание. Зоро двинулся быстрее, чем щенок успел среагировать. Одно движение и они поменялись местами. Старший оказался сверху, коленями прижав бедра мальчишки к тюфяку, одной рукой держа оба его запястья над головой, второй — придерживая за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты сильный, — сказал Зоро, и в голосе не было насмешки, — но не настолько. Мальчишка дернулся, попытался вырваться, ударить, сбросить, все, что умел, все, что делал сотни раз в спаррингах, но Зоро держал мертво. Мышцы старшего перекатывались под кожей, удерживая вес, не давая ни малейшего шанса. — Отпусти, — прошипел щенок. — Отпусти, старикан, или я… — Или ты что? — Зоро наклонился ниже, почти касаясь губами чужого уха. Голос стал тише, глубже, опаснее. — Укусишь? Пнешь? Убежишь? — провел носом по щеке мальчишки, вдохнул запах пота и железа. — Ты не убежишь. Мальчишка замер, но его грудная клетка ходила ходуном, сердце билось где-то в горле, Зоро чувствовал это через прижатые запястья, через соприкосновение тел. — Ненавижу, — выдохнул он. — Ненавижу, когда ты… — Когда я что? — Когда ты сильнее, — признал юнец. — Я всегда буду сильнее, щенок. Это не должно тебя злить. Это должно давать тебе цель. Зоро медленно отпустил запястья давая мальчишке время понять, что он свободен и может уйти, если захочет. Но щенок не ушел, лежал, тяжело дыша, сжимая и разжимая освобожденные кулаки. Смотрел на старшего снизу вверх. — Ты… — начал он и замолчал. — Я, — согласился Зоро. Он наклонился и медленно, глубоко поцеловал мальчишку. Разрешение уже было в том, что щенок остался лежать под ним, не пытаясь сбросить, не пытаясь ударить. Рука старшего не торопясь, давая привыкнуть скользнула под футболку. Пальцы прошлись по животу, по ребрам, по выступающим позвонкам. Каждое движение медленное, вдумчивое, изучающее. — Мой, — тихо сказал Зоро, припадая губами к шее мальчишки. — Ты — мой. — Я никому не принадлежу, — выдохнул щенок, но голос дрогнул, когда язык старшего прошелся по пульсирующей жилке. — Принадлежишь, — возразил Зоро. — Просто еще не понял этого. Зоро медленно, почти нежно стянул с мальчишки футболку, оголяя плечи, грудь, живот. Кожа под пальцами горела, покрывалась мурашками. Зоро провел ладонями по чужой груди, останавливаясь на сосках, дразняще обводя их большими пальцами. Щенок не отстраняясь, а наоборот, подаваясь навстречу выгнулся. Его собственные руки взметнулись, вцепились в плечи старшего, ногти требовательно впились в кожу. — Вот такой мне нравишься, — прошептал Зоро в чужую грудь, оставляя следы языком и зубами. — Не сдавайся. Может быть, когда-нибудь… — Когда-нибудь я выиграю, — закончил мальчишка, запрокидывая голову, открывая шею для новых поцелуев. — Посмотрим. Зоро спустился ниже губами по животу, по выступающим тазовым костям, по краю штанов. Каждое прикосновение с задержкой, с паузой, с вопросом. Он не торопился, давал щенку время осознать, привыкнуть, захотеть больше. Зоро чувствовал чужое желание по тому, как сбивалось дыхание мальчишки, как пальцы вцеплялись в его волосы, то отталкивая, то притягивая. По тому, как бедра поднимались навстречу, как в темноте трюма раздавались низкие, сдавленные стоны, такие же, как у самого Зоро, когда его касались правильно. — Старикан… — голос щенка сел, превратился в хрип. — Если ты сейчас остановишься… — И что ты сделаешь? — Зоро поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Убью, — выдохнул мальчишка, и в этом «убью» было больше мольбы, чем угрозы. Зоро широко, хищно, довольно усмехнулся и продолжил. Он взял мальчишку медленно, безо всякой спешки, без того бешеного, голодного исступления первых ночей. Зоро чувствовал, как дрожит под ним молодое, сильное тело, как сжимаются чужие пальцы на его плечах, оставляя синяки. Чувствовал, как мальчишка пытается двигаться сам, задать темп, перехватить инициативу, доказать, что он не просто принимает, а участвует, борется, даже сейчас. Зоро позволял. Иногда. А затем прижимал запястья щенка к тюфяку, замедлялся до невозможного, почти останавливался, заставляя того выгибаться и стонать от нетерпения. Но это только для того, чтобы ускориться, вбиваясь глубоко, резко, заставляя мальчишку вскрикивать и царапать его спину. — Ты… специально… — выдохнул щенок сквозь зубы. — Да, — согласился Зоро, наклоняясь к самому уху. — Я — сверху. Я задаю темп. Я решаю, когда тебе кончить. И ты примешь это. Зоро рассмеялся и этот смех потонул в поцелуе. Он чувствовал, как близок мальчишка, по тому, как сбивалось его дыхание, как напрягались мышцы, как пальцы вцеплялись в его спину почти до крови. Зоро позволил себе последний раз ускориться — один, доводя мальчишку до грани, перешагивая ее вместе с ним. Чувствовал, как чужое тело выгибается под ним, сжимается вокруг него, как тихий, сорванный стон ударяется в его плечо, там, где щенок уткнулся лицом, чтобы не кричать громко. Зоро тяжело, с рычанием, которое вырвалось откуда-то из самой груди, кончил внутрь и замер. Едва дыша, чувствуя, как сердце мальчишки бьется где-то под его сердцем и как влажно и жарко между ними он не убрал руки и не отстранился. Зоро только перекатился на бок, притягивая мальчишку к себе, укладывая его голову себе на плечо. — Ты… — начал щенок, но голос сел, и он замолчал. — Я, — снова ответил Зоро и успокаивающе погладил по мокрой спине. — Отдыхай. — Не указывай мне, — буркнул мальчишка, но глаза уже закрылись, и дыхание выравнивалось, становясь глубже и спокойнее. Зоро усмехнулся в темноту. Пальцы сами собой уже по привычке перебирали длинные зеленые пряди.