"Сирень, Санкт-Петербург и немного любви"

КАДР №1 Пресс-конференция, где он один, а она в толпе.

      Он сидит на скамье, как будто это режиссёрская, а не журналистская. Спина ровная, пиджак сидит на плечах по-мужски упрямо, но веки дрожат — каждый раз, когда вспыхивают фотокамеры.       Юлия стоит в третьем ряду, прислонившись к стене, будто ей нечего делать, хотя приехала сюда специально. Она знает: он чувствует её взгляд на левом виске, там, где сединка переходит в тёплую кожу.       Он ловит её взгляд. Она наблюдала, скрестив руки, с легкой, едва уловимой улыбкой. И он, отвечая на вопрос о вечной молодости духа, вдруг сбился, увидев в её глазах кроме гордости ещё и тихую, пронзительную грусть.       "О чем ты думаешь, моя родная?" — металась мысль. Смотришь на старика, который тащит тебя за собой в прошлое? Тебе еще петь и плясать, а он… он уже начинает забывать имена второстепенных актеров в своих же фильмах.       «Он боится, — думает она. — Не смерти. Он боится стать для меня декорацией. Фоном. Эпизодом, который можно переснять».       Кто-то спрашивает про новый фильм. Андрон отвечает, будто перечитывает собственный почерк:       — Кино — это способ украсть время у смерти. Но только если в кадре есть лицо, которое ты готов смотреть вечно.       Юлия улыбается: это про неё. Все думают, что про камеру.

КАДР №2 Гостиница "Астория" где Маэстро вспоминает всё.

      Поздний час. На столе — блокнот, в котором он пишет карандашом, потому что чернила уже не держатся в пальцах.       "Натали — в ней была стихия, как будто она родилась из глины и грома.       Вивиан — она пахла табаком и апельсинами, и я думал, что так пахнет свобода.       Ирина — глаза цвета борща, которые я мог есть глазами до икоты.       Но только у Юлии всё собралось в одном флаконе: и стихия, и свобода, и голод.       У неё даже молчание со вкусом.»       Он закрывает блокнот. В зеркале — мужчина, которому 82. В груди — мальчик, которому 27, и который впервые понял: любовь — это когда хочешь отпустить, но не получается. Потому что получится — и ты перестанешь быть собой.       «Я собирал их, как пазл, и думал, что соберу идеальную. А потом ты появилась в кадре моей жизни и все куски сами собой встали на место.» (из письма, 1996 год, шесть месяцев после знакомства)

КАДР №3 Вокзал. Сирень. Она приезжает — как будто случайно.

      Он стоит с букетом, который сам же и завернул в страницы «Собака. RU» — чтобы не казаться слишком галантным. Сирень дрожит, как будто знает: ей предстоит конкурировать с ней самой.       Юлия выходит в джинсах и чёрном пальто купленным в поездке в Грузию. Волосы — в небрежном пучке скованы шпильками, но те игривые прядки, что его дразнят - выбиваются, и ему тут же хочется отвести их от её красивого лица. Очки перемещаются на голову и она улыбается ему: сначала вспыхивают глаза, потом появляется улыбка на губах и она спешит ему на встречу стягивая оливкового цвета перчатки, под цвет небольшой дорожной сумки.       — Здравствуй. Ты зачем приехал сам? — говорит она, но глаза светятся от радости. Андрон вручает ей сирень, ветки насыщенного фиолетового оттенка - как она любит. Юля умудряется одновременно зарыться носом в букет прижимая его груди, а рукой провести по щеке мужа. Он прижимает её к себе вздыхая родной аромат - мох, солнце и что-то что не имеет название но для него определяется как "дом". Тонкие пальчики усыпаны кольцами, его подарками, нежные. Прижимает костяшки к губам. — Юлия Александровна — отвечает он, — я приехал встретить свою молодость. А ты ею оказалась. Она смеётся так как он любит, звонко и одновременно глубоко. Маэстро не сдерживается и легонько целует жену в нос после чего требует надеть перчатки. Сходятся на том, что одна миниатюрная ладонь закована в кожу, а вторая в его собственную ладонь и карман его пальто.

КАДР №4 Ужин на яхте, которую они арендовали, чтобы быть неуязвимыми.

      Нева под ними — как будто кто-то разлил старое зеркало. Они едят щуку и пьют красное, которое он разливает им сам. Свежий хлеб с домашним маслом, вместо шоколада. Они говорят о Софии которая ждет дома, о Пете который остался за главного. Всё это переплетается с воспоминаниями по мере того как небольшая яхта двигается в сторону залива, рассекая воду.       — Помнишь, я боялась высоты а ты целовал меня на канонаде Исаакия,— она смеётся и он тоже. Конечно он помнил и как целовал и как они гуляли ночи на пролёт потому что она просила не только рассказать но и показать ей "Его Санкт-Петербург". Андрон внимательно рассматривал её такую - свою, расслабленную, счастливую и нежную. Не "Юлию", не "Юлию Александровну", а ту что была только его Лёликом. Смотрел и впитывал, потому что знал, дальнейший разговор сотрёт эту улыбку.        Он отводит взгляд так как смотря на неё слова на язык не идут.       — Я много думал последний месяц, — говорит он, —может, тебе пора… к более молодому мужчине. Лёль, мне уже очень много лет, ты подарила мне двадцать три совместных года, троих детей и счастье, — понимает, что она хочет прервать его и кладет пальцы ей на губы. Целует его руку не делая разговор легче но молчит.       — Мне 82, тебе 46. Ты прекрасна. свежа. у тебя сложившаяся карьера и ещё очень много впереди. Я не хочу, что бы тратила свою жизнь на меня. Ты и так подарила мне половину своей прожитой. Есть столько мужчин. Молодых, состоявшихся. Актеров, бизнесменов. Которые могли бы…— бокал Лели опустел и он понял. что монолога не получится.       — Которые могли бы что? — перебила она, и в голосе зазвенела сталь. — Рассказывать мне сюжеты про Ивана Грозного с таким же знанием дела? Кряхтеть, вставая с кресла, но с такой же силой обнимать ночью? Или, может, ты хочешь предложить конкретных кандидатов? Со списком заслуг и рекомендациями от предыдущих жен?       Он взглянул на нее и увидел не обиду, а понимание и ту самую, любимую, насмешливую нежность.       — Я серьезно, Лёлик. — наполняет её бокал и поглаживает ладонь потому что от волнения у неё руки мёрзнут.       — И я серьезно. Слушай меня, Андрон. Да, ты старше. Да, у тебя болит спина и ты ворчишь, когда не высыпаешься. Но ты — мой мужчина. Мой режиссер. Мой Маэстро, — она произносила это слово без иронии, с придыханием. — Отец моих детей. Который разделяет родительство со мной каким бы оно ни было. Ты — мой любовник, который знает мое тело лучше, чем я сама.        Он чуть потянул ее к себе и женщина понятливо подошла к нему. Усадил к себе на колени. Спрятал лицо в её волосах. Упрямая. Детей он не оставит и её не хочет, поэтому и пытается отпустить. Что бы ушла сама. Сейчас. Пока у них ещё всё хорошо. Пока он ещё действительно всё то, что она перечислила.        — Ты думаешь, я остаюсь из чувства долга? Из жалости? — Она покачала головой. — Я остаюсь из любви. Глупый, старый, гениальный мой муж. Я люблю тебя в этом возрасте. Люблю твою седину, твои морщины — в каждой наша история. Люблю твою мудрость, которая, наконец, затмила твой буйный нрав. Люблю силу, которая еще жива в твоих руках. Я никуда не уйду. Пока ты не прогонишь меня. А ты — не прогонишь.       В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Она смотрела на него как на свою судьбу. Судьбу, которую выбрала, за которую боролась и которую бесконечно любила все эти годы. Вся его внутренняя борьба, все попытки быть благородным, отпустить — рассыпались в прах. Он не мог. Он был слишком эгоистичен, слишком влюблен, слишком привык к тому, что она — его воздух.       — Прости, — хрипло прошептал он, притягивая ее к себе. — Прости, Лёлик. Я не могу. Я слаб.       — Слава Богу, — выдохнула она, гладя его волосы. — А то я уже начала волноваться, что ты стал слишком идеальным.       Ночь в каюте под мерный стук дождя по палубе стала их новым брачным ложем. Он поклонялся ей, как святыне, как источнику жизни. Его губы, чуть шершавые, исследовали каждую знакомую, любимую кривую её тела — от впадины у ключицы до изгиба стопы.       — Спасибо тебе, — шептал он между поцелуями. — За детей. За то, как ты их растила, когда я снимал. За твое терпение, когда я был невыносим. За Софию… за твое большое сердце, которое хватило и на чужого ребенка, сделав его нашим. За каждую роль, которую ты сыграла, и за главную — быть моей женой. — За то, что ты — мой человек.       Она прижималась крепче и отвечала так, будто завтра уже не будет. Их близость была не яростным пожаром молодости, а глубоким, медленным, всепоглощающим пламенем, которое грело душу. В ней была нежность, трепет, знание друг друга до последней клеточки и благодарность за каждое мгновение.       Когда она уснула, закинув на него бедро и руку он рассматривал ее спокойное нежное лицо. Сколько бы ни было ей лет она спала как ребенок. Лицо расслаблено, ресницы отбрасывают тени. Поглаживая её спину в такт спокойному сонному дыханию и прослеживая знакомые косточки и родинки и маленький шрам он проигрывал остатки своей борьбы. Он не мог и не хотел ее отпускать. Он был прикован к ней любовью сильнее, чем любыми цепями. И в этом осознании не было груза — было лишь огромное, тихое счастье.       Он знал, что завтра, на людях, он снова будет называть ее «Юлия» или, с подчеркнутой официальностью, «Юлия Александровна». Но здесь, наедине, она навсегда останется его Лёликом — его поздней любовью. Она поворачивается. Глаза — цвета почерневшей бронзы.

КАДР №5 Утро, где всё решено.

      Он просыпается первым. Её рука — на его груди, пальцы — в седине, как будто проверяют, не вытерлась ли любовь.       Он шепчет:       — Я не могу тебя отпустить. Получается только держать.       Она отвечает, не открывая глаз:       — Тогда держи крепче.       На палубе — следы их ног: босых, смешных, разных размеров. Он кладёт ладонь ей на живот — туда, где когда-то вырастали их дети.       — Знаешь, — говорит он, — я всю жизнь думал, что любовь это в том числе когда ты готов умереть за кого-то. А оказалось — это когда ты готов жить. Долго. До смешного. До стыдного. До последнего кадра.       Она целует его в ладонь — и он чувствует, как вся его война заканчивается там, где её губы встречаются с его жизнью.       Они встречают рассвет над заливом, с крепким терпким горьким кофе. Кофе как принятое решение. Но у каждого свой вкус. Андрон любуется ей, потому что может. Её телефон завибрировал, они смотрят на экран. Там утренний Петр со с беспорядком на голове а рядом с ним Софи с улыбкой и вишневым вареньем. " У нас все хорошо, садик прогуливаем идём сегодня в театр". Они записывают видео и желают детям хорошего дня. А потом заказывают билеты обратно в Москву. Не доживать в опасениях, а просто жить.

Конец.

Или начало следующего дубля.