Бесцветный

7

— Шаст, пожалуйста.

Умолять, сидя напротив, слишком легко и даже на горло себе наступать не приходится. Тело натянуто как одна тонкая струна – настолько велико волнение. Лишь бы прислушался. Тяжело вспомнить, когда в последний раз он так сильно переживал и хотел достучаться до другого и на ум приходит разве что Арсений в далёкой молодости, который потрепал его нервы капитально. Он и тогда пытался помочь, но другу просто нужно было пройти этот путь. Только в нём жизни было через край, а Антон будто не живой вовсе. От него, вечно шумного и позитивного, являющегося душой их компании, ничего подобного не ждал никто. Были, разумеется, плохие дни, когда ни у кого, в том числе у Шаста, не было настроения. И, очевидно, конечно, что нельзя взвалить на себя кучу работы и не выгореть дотла, но почему-то они решили об этом совсем не думать, занятые каждый своими жизнями и проблемами. На чужие уже не хватает сил, когда у самих график такой, что хоть падай замертво. Серёжа не может найти себе оправдание, потому что у него-то график намного свободнее. Взгляд падает на поцарапанные предплечья, ничем не скрытые. Совсем недавно он был уверен, что сможет сделать так, чтобы Антону стало лучше. Кажется, в этом Серёжа проебался. — Отъебись, блять. Шастун грубый. Грубый и грустный, какой-то безысходный, того и гляди под машину прыгнет. Это волнует пиздец, особенно сейчас, когда они наедине и Антон на него даже не смотрит. У него давно уже в глазах острые осколки, некогда бывшие красивым цельным узором. Серёжа замечает этот взгляд, когда они снимаются, и это пугает до чёртиков, так что он его глаз избегает. Руководству похуй, лишь бы контент выдавал, друзья руки сложили, не имея времени, чтобы Шаста вытаскивать. Серёже сейчас не похуй, потому что не похуй. Потому что нельзя так с собой, нельзя так с другими. Потому что нравится ему тот весёлый Шастун, иногда задумчивый, замороченный, что пиздец. С тем самым вайбом гиперактивного щенка. У которого в глазах искорки и желание подарить людям радость. Только вот себя он в этом всём проебал, походу. В руке бутылка ви́ски, на которую он смотрит уже несколько минут и не пьёт, наверное, только из-за Матвиенко раздражающего, читающего нотации. Рядом на столе пачка сигарет, в руке дымится одна. Уже четвёртая за этот час. Помещение пропахло горьким дымом несмотря на то, что окно открыто. Кажется, что даже любимая светлая кухня превратилась в тоскливую тень самой себя. Они раньше собирались тут, смеялись и выпивали, играли в карты, обсуждали разное из жизни, спорили, и этот уют, эти воспоминания, до сих пор в сердце. Уже давно они не выбираются никуда вчетвером. — Поговори со мной, — этих попыток будет ещё хоть двести, — пожалуйста. — Пальцы перехватывают подносимую к губам сигарету, бросают в пепельницу. — Антош- Шастун взгляд переводит, цепляется зло за глаза напротив. Серёже больно его таким видеть, больно от потухших глаз. Серёжа только сейчас ясно видит ту дорогу, по которой Антон медленно шёл к точке, в которой находится сейчас. Постепенно, год за годом, проект за проектом, он переставал быть похожим на себя. Незаметно совсем, медленно, давая время адаптироваться окружающим. Глаза всё меньше светились, улыбка всё больше дежурная и натянутая. Всё больше времени в телефоне и включение себя прежнего только на камеру. Серёжа замечал, что что-то не так. Но предпочитал, как и остальные, думать, что всё пройдёт, всё образуется, это просто этап, это временно. Какие же они все идиоты. Какой же он сам идиот, не желающий на себя брать ответственность. От прежнего, яркого и забавного Антона, не осталось и следа. Прокуренный насквозь, с пропитым желудком, напоминал пса, которого на помойке погрызли и он теперь еле ноги волочит, готовый свалиться в ближайшую лужу. Но держался он до последнего: только выкуривал по пачке в день, старался держать лицо перед командой. На протяжении долбаных нескольких месяцев. Он уверен, что все всё видели. И все просто позволили этому зайти так далеко. Пиздец. Матвиенко злится на весь мир, на себя, на Антона, который зло смотрит, готовый в любой момент кинуться и погрызть. Серёжа вздыхает. Серёжа хотел бы достучаться, но не знает, как. — Ну выпьешь ты эту дрянь, лучше почувствуешь себя или что? — Матвиенко уставший от всего этого, но перестать пытаться – проебать человека. — Хоть раз лучше становилось? — Не твоё дело, — взгляд не отводит и даже длинные его кудри не смягчают никак картину. Гадство. — Мы переживаем же, Тош- — Нихуя, — режет словом, быстро поджигая другую сигарету, — нихуя вы не переживаете. Только о съёмках и о бабках думаете. — Это не так. — Иди на хуй. — Мы пере- я переживаю. Ты мне не чужой человек. Ты мой друг, — слова даются с трудом, хороший друг, ничего не скажешь. — Мне больно смотреть на то, как тебе плохо и я бы хотел помочь. — И что ты мне предлагаешь? — Шастун выдыхает в лицо дым и ухмыляется так, что понятно становится – не верит ни единому. — Всего себя. Серёжа ляпает, не подумав, то, что уже давно на языке. Он что угодно сделает, свою душу отдаст, лишь бы ему легче стало. Шастун смотрит пристально на него. Недобро как-то. От этого взгляда передёргивает. — Всего себя, говоришь? — Матвиенко осторожно кивает. — Даже выебать себя позволишь? Вдох слишком резкий и Серёжа давится слюной и воздухом, закашливается, сжимая рукой край стола. Что за бред? Теоретически, он на многое готов, потому что Шастун ему действительно не безразличен, но, что? Думать о нём в постели не выходит уже продолжительное время, учитывая, в каком он состоянии. Антона бы укутать и обнимать, приносить чай и снова обнимать. Тот болезненно смеётся, на грани, потому что из глаз течёт. Потом вдыхает шумно носом, успокаиваясь, вытирает влагу с век. Шасту, кажется, крайне хреново, а Серёжа смотрит на него и прикидывает. Что, если это немного поможет? Что, если Антон почувствует себя лучше, если проведёт хорошо время и расслабится? И ему не впервой быть снизу, так что, какая разница, но на задворках мысль, что это хрень какая-то всё и нужно возмутиться, уйти и пусть сам разбирается, поэтому медлит. Шастун усмехается, заставляя вздрогнуть. У самого крыша не на месте, раз вместо: «Ты ахуел? Сам ебись с этим», — выходит тихое: — Если тебе это поможет. Шастун выдыхает дым, тушит очередную сигарету и встаёт резко, хватает за кисть. Тащит за собой в комнату, толкает на кровать и нависает сверху. Всё ещё потерянный и злой, бегает глазами по лицу. Сердце заходится в быстром темпе от внезапности. Не так Серёжа себе представлял как они делят постель с Антоном. На лице сверху сжатые в тонкую полоску губы, брови, сдвинутые к переносице, и Серёжа не может понять, чего тот хочет. Или не хочет. Шаст медлит, будто ждёт, что его оттолкнут, но Матвиенко просто лежит под ним, не двигаясь. Он на что-то решается, пальцем проводит по линии челюсти, приподнимая подбородок, и если бы не то, как Серёжа оказался здесь, это бы точно его взбудоражило. — Никаких поцелуев и никакой нежности, — Серёжа кивает, чувствуя несвежее и отталкивающее дыхание. — Ты здесь только для того, чтобы мне было хорошо, — и соглашается снова. — Тогда будь хорошей девочкой и отсоси мне. Он перекатывается, ложится на подушки, глядя нахально, с кривой усмешкой, но в глазах всё равно беспросветная печаль. Можно было бы уйти и забыть всё это, пусть сам разбирается со своими кризисами жизни. Серёжа и правда думает бросить его здесь, пока не поздно. Позвонить Позу и попросить приехать, он бы лучше справился с вставлением мозгов на место. Но, по какой-то причине, может быть по той самой, от которой при взгляде на Шастуна у него дыхание сбивается, он устраивается рядом с его бедром. Замирает, не уверенный в том, что будет делать, но тянется затем руками к ширинке. Слишком волнительно расстёгивать пуговицу, затем молнию на джинсах. Серёжа переводит дыхание, чувствуя, как дрожат руки. На Антона он не смотрит, но ощущает пристальный взгляд. Руки подцепляют край резинки трусов и он стягивает их до колен вместе с джинсами. У него, ожидаемо, не стоит и это не выглядит привлекательно. Становится ещё больше нервно от мысли, что не получится ничего и он зря согласился. Но он уже здесь, уже подписался на это и хочет, чтобы Шасту было хорошо. Так что Серёжа всё равно приподнимает аккуратно мягкий член пальцами. Сухо. Шастун дёргается и слышен громкий вдох. Всё ради друга, ради того, чтобы ему стало хоть немного приятнее жить, верно? Если Серёжа может хоть чем-то поспособствовать, он это сделает. Серёжа наклоняется, отодвигает кожицу и на пробу дует на головку. Лижет коротко языком, наблюдая, как дёргается член и бёдра Шастуна. Хорошо. Вбирает головку в рот, обводит языком, старается смочить слюной пообильнее, и чувствует губами, что плоть становится твёрже. Опускается ниже, полностью насаживаясь ртом на полувставший член. Шастун бёдра вскидывает и Серёжа поднимает голову. Причмокивает, выпуская изо рта, широко лижет ствол снизу вверх, посасывает головку и невесомо целует в неё же. Решает аккуратно поиграть с дырочкой уретры, на пробу, и касается кончиком языка, начиная коротко лизать. — Сука, — выдыхает Шаст, снова дёргаясь, и ладонью вцепляется в волосы, давит на голову. Серёжа понимает, что к чему, Шастун уже твёрдый и явно хочет только одного. Член входит в рот наполовину, но рука сверху всё давит ниже, что Серёжа давится и на глазах выступают слёзы. Затем его поднимают за волосы, давая передышку, и опускают снова. Его трахают в рот и это не приятно, почти больно, но не длится долго. Шастун стонет, выгибаясь, оттолкнув от себя, и кончает себе на живот. Когда Серёжа поднимает мокрые глаза, сталкивается с такими же, совершенно разбитыми, и с влажными щеками. Шастун говорит уходить. Шастун быстро добавляет зачем-то спасибо. Шастун еле слышно произносит, что ему легче. Серёжа не верит, чувствует себя отвратительно, когда просто уходит после всего, что было. А ещё кажется, что совершил какую-то ошибку, хотя и хотел помочь только.

До

1

Никто не близок настолько, чтобы доверить самое страшное. Даже если Серёже кажется, что между ним и Шастом есть что-то особенное, хотя и не такое, как с Арсом, Антон всё равно не доверяет. Серёжа ошибается кучу раз в отношении него, выбирает верить его словам, хотя и замечает, что что-то не так. Возможно, если бы он настоял, если бы они стали немного более близки, ничего бы не случилось, ничего не зашло бы так далеко. Пару месяцев назад Шастун перестаёт разговаривать о личном с Димой и это уже должно было насторожить. Настолько, чтобы начать что-то делать, не давая красивым зелёным глазам окончательно потухнуть. — Шаст, если не вывозишь, ну не бери новое. — Сам разберусь. Всё вывожу, устал немного, чё начинаешь-то. Серёжа заходит в гримёрку, за дверью которой слышна ругань, и он узнает эти голоса из тысячи. Позов голову задрал, сидя на диване, и сверлит Антона взглядом. Тот ногти грызёт, явно нервничая. — Что за суета? — спрашивает, пожимая руки Позову и Шасту. — Да дебил тут один нихера не слушает, что ему говорят. Баран упрямый, - получается грубо и даже Серёже становится не по себе. — Я живу ради этого! — выпаливает Антон, срываясь, и выходит, громко хлопая дверью. — Совсем крыша поехала, — Дима утыкается в телефон. Оба на взводе: Позов зло сопит в экран, Шастун, наверное, убежал курить три подряд. Серёжа думает, что у них у всех давно крыша съехала, но соглашается про себя, что Шаст совсем тенью ходит в последнее время. — Ну его нахер. Волнуешься тут, предлагаешь что-то, советуешь, а тебя на хуй посылают. Вот и его нахер, — ворчит Позов, усердно что-то перелистывая пальцем. Серёжа знает, что он волнуется, хоть и пытается это скрыть. Они все устали, все срываются и держатся только на друг друге и смысле их деятельности. И, конечно, на зарплате, гонорарах, известности, крупных покупках, корпоративах. Но Серёжа знает, что Арсений любит сцену, надеется играть в кино, и держится за это. Знает, что Позов стерпит всё ради семьи и держится за это. Знает, что Шастун вывозит только на отдаче фанатов и деньгах. Сам он держится только за деньги, кажется, но и лишнего на себя не взваливает, звёзды с неба ему ни к чему. Из них ему легче всего живётся и хотелось бы, чтобы и всем было хорошо. Но у них обязательства, море ответственности и он только ненавязчиво может заботиться: выслушивать и обнимать Арсения, делать массаж Диме, попутно успокаивая, бесоёбить с Антоном. Это не великое дело и Серёже хочется думать, что ребят это немного разгружает. Ему тогда мимолётно кажется, что Шастун перестаёт выдерживать. Первые звоночки совсем незаметные и списываются только на усталость и плохое настроение. Он всё ещё прежний Шаст, который поддерживает все импровизации и является душой любого шоу. И то, что он не хочет ни с кем разговаривать до и после, воспринимается как норма – у всех бывают хреновые дни и, опять же, они все бывают в раздрае время от времени. — Настроения у него нет и всё, чё ты бесишься. «Надо присмотреть за ним», — добавляет про себя, ничего конкретного не имея ввиду. Просто присмотреть, чтобы всё было как обычно, чтобы их солнце более-менее светило. Рассматривать Шаста и называть его солнцем дело привычное и Арс иногда шутит над этим, но Серёже правда нравится. Нравятся зелёные глаза и пухлые губы, нравится немного гоповатое поведение и сигареты в его длинных пальцах. Нравится, что Шастун открытый и светлый, желает всем только добра и, несмотря на внешний вид плохого парня, напоминает скорее котёнка. Ему нравится проводить с ним время и кажется, что они близки. Но это совсем не так. Шастун играет роль весельчака почти постоянно и не даёт себя узнать настоящего. Что его волнует? Почему не разговаривает ни с кем? О чём думает перед сном и как справляется с такой нагрузкой? Серёжа садится на стул, ожидая гримёров. Он и правда не придаёт значения их перепалке – Дима всё время с кем-то ссорится – и, когда Антон заходит, ударяя дверью, вздрагивает. Всё ещё раздражён? Арс уже здесь и тоже подпрыгивает от внезапного громкого звука. — Ты ахринел?! — восклицает Арсений без наезда, просто с перепугу. — Ты ахринел, — огрызается в ответ и плюхается рядом с Серёжей на стул. Арсений рот закрывает, не решаясь колко ответить. — Шаст, ты в порядке? — осторожно спрашивает Серёжа, кладя руку на предплечье. — Да. Никто не рискует его больше трогать. Кажется, что и выступления нормального не получится, но только кажется. Они все хорошие актёры. Шастун на сцене такой же, как и прежде, улыбается лучезарно, подстраивается под них всех и ничего не предвещает. Всё хорошо, хотя и избегает он перекуров с Позом. И когда он первый вылетает после съёмок домой, Серёжа спускает это на тормозах, хоть волнуется немного за самого младшего и любимого. Шаст обязательно сможет и дальше опираться на то, на что и обычно. Или найдёт что-то новое. И в этом не было никаких сомнений, что Антон перепсихует и найдёт опору, как делал это всегда. Как все они время от времени делают. И, действительно, всё нормально. Шастун извиняется на следующий день, улыбается как обычно. Обнимает Арсения крепко, говорит, что не хотел грубить и просит не злиться. Дима себя взять в захват не даёт и Шастун смеётся. Дима тоже. Всё хорошо. Серёжа сталкивается взглядом с Антоном. И, хотя у него часто перехватывает дыхание от взаимодействия с ним, сейчас это больше тревожно, чем трепетно. Что-то не так всё равно.

8

Шастун тащит его на парковку под ошарашенный взгляд Димы, заталкивает на заднее сиденье и залезает следом. — Ты знаешь, что делать, — грубо командует. Серёжа не говорит ничего против, потому что сам подписался. Не думал только, что дело квартирой не ограничится. Шастун перед ним взвинченный, дышит часто и губу кусает, нервничает. Серёжа залипает на мгновение, и хотел бы он, чтобы в этом было больше романтики. Хотел бы- его грубо одёргивают, с раздражением произнося фамилию. Он расстёгивает ремень на штанах, вытягивает кончик нарочито медленно. Шастун ёрзает и Серёжа нервно улыбается этому, пока расстёгивает пуговицу и тянет молнию вниз. Если так подумать, он никогда не мог отказать этому ходячему хаосу. И даже в таком положении, где им, очевидно, пользуются, тоже не смог. У них короткий перерыв между съёмками и Шастун явно чем-то загружен. Тихий и мрачный, смотрит в экран телефона, почти не двигаясь. Пахнет перегаром от него сильнее, чем обычно. Когда это стало обычным? Гримёры знают своё дело на отлично и Шастун снова похож на готового к работе человека. Однако, импровизации не складываются, они втроём никак не могут словиться с ним и бесятся ужасно. Это продолжается уже месяц и лучше не становится. Только хуже с каждым днём. Им бы на перерыв всем, но Дима орёт на Шаста и даже Арсений поджал уши, не осмеливаясь встревать. Стас уже высказал своё мнение очень корректно, в который раз, попросил собраться и сделать последнюю съёмку лучше, чем предыдущие. И его подводить не хочется никому. Так что Дима говорит на повышенных об ответственности, о шастовых проёбах, о коллективе, а они все смотрят. Перебивать Поза – себе дороже. Шастун притихший и глаза не поднимает, Серёже кажется, что слеза сейчас потечёт по щеке. Но вот Позов озвучивает пожелание сходить в дурку и — Иди на хуй, блять! — орёт Шастун ему в лицо, резко подходя, и нависает. — Что не так с тобой, блять?! — в тон ему спрашивает Позов и Антон толкает его в плечо, что он шаг назад делает, затем хватает Серёжу за руку, утягивая за дверь. Серёжа удивляется тому, что член уже наполовину вставший. Хочется посмотреть в глаза, когда он заключает в кольцо руки ствол и слишит влажный выдох. Когда проводит медленно вверх, растягивая бархатистую кожу на что Шастун вскидывает бёдра. Но так страшно увидеть во взгляде безразличие. Страшно увидеть пустоту, которая уже давно там поселилась. Ему бы хотелось немного больше нежности и немного меньше безысходности, но — Не медли, блять, — шипит Антон, запуская руку в волосы и наклоняя. Серёжа облизывает губы, наклоняется под давлением, сплёвывает на головку и обхватывает губами, рукой помогая у основания. Смачивает ствол слюной, как может, чтобы было легче двигаться. Когда его снова хотят грубо выебать в рот, насаживая голову на член, он стонет в протесте, потому что им сниматься дальше. Шастун руку убирает, понимая всё, и Серёжа посасывает медленно, заглатывает наполовину, возвращаясь к чувствительной головке и обводя её языком. Наращивает темп и сжимает бедро, когда Антон сам в рот толкается, дыша шумно. Пальцы снова оказываются в волосах, не дают отстраниться. Антон кончает, сжав больно руку в кулак, и Серёжа вынужден проглотить половину. Противно. Он хлопает по бедру и мычит, Шастун руку тут же убирает. Матвиенко выпускает член изо рта и оставшуюся во рту сперму никак не может сглотнуть. Хочет уже открыть дверь и выплюнуть на асфальт, когда Шастун вытирает влажные глаза и резко тянется к бардачку через весь салон. — Спасибо, — говорит, протягивая пачку салфеток дрожащей рукой. У него всегда так руки трясутся? Серёжа сплёвывает в одну, вытирает рот и на него всё ещё старается не смотреть. Они расходятся в разные стороны: Шаст идёт курить, а он возвращается в гримёрку. Никто ничего не спрашивает. Арсений притихший и подавленный, Позов всё ещё на взводе. У Матвиенко ком в горле, противный привкус во рту и хочется, чтобы Попов его обнял и сказал, что всё будет хорошо. Что Антон справится с чем бы он там ни справлялся, что сам он выдержит, когда станет не нужен больше. Молчит, доставая телефон, отмахивается от появившихся всё же вопросов. Он справится, потом. Сейчас он зачем-то нужен Шасту и бросать его в таком состоянии страшно. Шастун не извиняется и, по взгляду, лучше ему не становится. Съёмка проходит плохо. Они разъезжаются, не прощаясь.

2

Арсений обнимает за плечо, сидя рядом на диване, и дует в ухо, пуская мурашки по шее. Серёжа позволяет, потому что это родной Арсений, которому нужно, и потому что ему приятно такое внимание. Шастун заходит, хлопнув дверью, явно с попойки – разит перегаром за километр. Помятый, какой-то в край уставший, щетиной обросший, закидывает в рот жвачку и Серёжа думает, что это не поможет. Бедные гримёры. — О-о-о, это кто у нас с бодуна? А не Шастун ли часом? — нарочито весело орёт Арс и Антон морщится от неприятного громкого голоса. — Отъебись. Они и раньше могли придти в ужасном состоянии, но в таком виде – никогда. Серёжа не понимает, что именно его напрягает во всём этом, но хочется Шастуна встряхнуть и отправить проспаться и прокапаться. Это уже не первый раз, когда он приходит с пьяну, и все смотрят с тревогой. Даже Арс, который хотел разбавить атмосферу, делает это не без усилий. Плечо крепко сжимают арсеньевы пальцы, нервничает. — Слушай, Шаст, если у тебя проблемы какие, мы же все здесь не чужие люди, — начинает Позов довольно грубо и кажется, что снова будет ругань. — Помочь может чем? Шастун смотрит на него как алкаш на бизнесмена, с каким-то презрением и желанием никогда с ним больше не пересекаться. И отворачивается, ничего не отвечая. Серёжа волнуется. Не хочется, чтобы их яркое солнце так просто потухло. Что с ними будет без него? Что с ним будет без него? Шастун их всех собирает воедино, они без него нихрена не сыграют нормально. Матвиенко вскакивает резко под внимательный взгляд Арса, встаёт перед Шастом. — Ша-а-аст, — протягивает Серёжа, — хочешь на колени встану? — Чё? — уставился вопросительно. — На колени встану ради твоей улыбки. Умоляю. Серёжа улыбается широко, надеется, что получается хоть немного искреннее, и им действительно нельзя запороть сегодняшний пул, так что он медленно опускается на пол, наблюдая, как округляются в шоке зелёные глаза. — Ты чё! — Шастун явно теряется, хватая за предплечье и не давая двигаться дальше. — Улыбка, Шастун! — весело щебечет, стараясь опуститься ниже, хотя его удерживают уже две руки. Серёжа молится о том, чтобы кто-то присоединился, иначе вся его затея провалится. И его подхватывают. Сначала Арсений, потом и Дима. Просят Шаста улыбнуться и все норовят сесть на колени, как это почти сделал Матвиенко. Как дураки какие-то пляшут вокруг Шаста. И если Серёже похуй, а Арсу по приколу, то Диме это явно даётся с трудом. Но им нужен Антон, который в состоянии взаимодействовать с ними и играть свою роль. Хотя бы сегодня. И тот сдаётся, верещит, что они придурки и тянет улыбку. Такую вымученную и неестественную, но улыбку. Они успокаиваются на этом, ничего больше они из него не вытянут. Шастун привычно сидит рядом, пока их гримируют, не разговаривает ни с кем и Серёжа смотрит в его лицо в отражении зеркала. Такое неестественно бледное без грима, губы почти прозрачные. Он всё равно красивый и такой, не яркий и молчаливый, всё равно нравится Серёже. Он не морщит забавно нос, когда проходят кисточкой по лицу, будто слишком устал, чтобы реагировать. Серёже его хочется уложить на диван и накрыть одеялом, чтобы поспал. Они сталкиваются глазами и Матвиенко поспешно уводит взгляд в противоположный угол, слишком смущающе. Когда с ними закончили, Шастун близко садится к нему на диван, тесно прижимаясь бедром и плечом, и хочется верить, что ему от серёжиного тепла немного лучше. Всё проходит не так ужасно, и кажется, что все более-менее в норме, но потом становится тревожнее, когда в один из дней Серёжа замечает красные полосы на запястье.

9

Отсасывать Шастуну на работе стало привычным уже со второго раза. Шастун нервничает слишком явно, путает им все завязки и сюжеты, не может никак подстроиться и вообще ведёт себя так, будто не сдалось ему это всё. Кажется, что ему мучительно находиться на сцене и с кем-то взаимодействовать. «Не кажется», — думает Серёжа и почему-то знает, чем закончится съёмочный день. А ещё ему кажется, что их скоро отправят в отпуск из-за провальных съёмок. Он уже знает, что некоторые шастовы проекты ушли на перерыв и, казалось бы, должны быть силы на хотя бы совместную работу, но почему-то Шасту это совсем не добавило блеска в глазах. Позов привычно ругается, Арсений привычно кладёт руки ему на плечи и просит успокоиться. Шастун взглядом говорит следовать за ним и впечатывает Серёжу в стену. Его до сих пор хочется обнимать и целовать больше, чем просто позволять использовать свой рот, и Антон наклоняется к лицу, кажется, что сейчас коснётся губ. Но замирает и передумывает в последний момент. Матвиенко даже осознать не успевает, когда Шастун меняет их местами и сам встаёт к стене. Надавливает на плечи, Серёжа привычно опускается на колени. Где-то мелькает мысль, что его так и не выебали, хотя договаривались они именно об этом. Серёже почему-то жалко и себя за то, что унижается, но ни на что не может повлиять, и Антона, на чьём запястье (почему снова на таком видном месте?) видны за съехавшим напульсником свежие неглубокие царапины. Он никак не может отвести от них взгляд и Шастун нервно поправляет повязку, эту же руку кладёт ему на голову, носом утыкая в пах. Серёжа хватает его за бёдра, удерживая равновесие. Матвиенко старается в этот раз, слишком сильно старается, стоя на коленях и заглатывая так глубоко, как может. Не жалеет собственное горло, почти давится, пытаясь подавить рвотный рефлекс; не жалеет Шастуна, вцепившегося в волосы. Ему себя жалко, и Антона тоже, но он надеется выжать хоть сколько-то приятные эмоции у младшего и подавить все свои переживания в этом. В голове картинка, где Антон режет себе руку канцелярским ножом; в горле ком; в глазах слёзы и желание защитить от всего мира; губы скользят по бархатистой коже, надеясь доставить удовольствие. По подбородку слюна и пошлые чмокающие звуки, у Шастуна учащается дыхание, а Серёжа так и не смотрит вверх, уверенный, что не сможет жить со взглядом, с которым столкнётся. Пальцами цепляется за антоновы бёдра, чтобы ближе, чтобы хоть какая-то опора в этом мире. И когда открывается дверь и арсеньево истеричное «Блять!» раздаётся за спиной, он не может даже отстраниться, потому что Шастун крепко держит затылок. И слушается снова, когда слышит громкий хлопок и приказное: «Продолжай». Антон привычно кончает в рот, Серёжа привычно сплёвывает в салфетку, которую тот всегда находит для него. Он также привычно благодарит совершенно бесцветным голосом, пальцем вытирает влагу с век и уходит курить. Серёжа прислоняется спиной к стене, потирая лицо руками. Какого чёрта он делает? Арсений ждёт у машины и явно нервничает. Он заметно оживляется, когда Серёжа подходит, и выглядит слишком обеспокоенным. — Серёж- — Арс, не лезь в это, — обрывает. В глазах мелькает обида, затем грусть. Нечего его втягивать. — Разберусь. — Я теперь волнуюсь за вас обоих, — всплескивает руками. Арс быстро своё настоящее настроение прячет. — Серёж, я надеюсь, всё по согласию и большой любви. — Да, Арс, конечно, — Серёжа знает, что ему не поверят. Он и сам бы себе не поверил, так что и врать нет смысла. — Не верю тебе. — Не верь. — Но ты же скажешь, если что-то будет не так? Он смотрит Арсению в глаза такие глубокие и голубые, которые слишком много замечают. Как же отвратительно то, что он всё это видел. Он надеется, что Попов не станет ничего расспрашивать. Потому что он не выдержит. Потому что такой Шастун его пугает. Потому что то, во что он ввязался, слишком больное. Потому что он чувствует, что близится что-то совсем нехорошее. — Естественно. Садись в машину. Они молчат всю дорогу. Арсений смотрит на него долго перед тем, как выйти, и Серёже кажется, что ещё немного и всё, что на уме, будет рассказано. Но Арс хлопает дверью раньше, чем Серёжа окончательно расклеится.

3

Серёжа наблюдает, немного с раздражением, как Шастун аккуратно кладёт голову на плечо Арса. Вокруг шум и подвыпившие коллеги, музыка чересчур громкая. Рядом с ним Заяц, который орёт своим высоким голосом в ухо какую-то чушь про бар и коктейли. Пахнет от него алкоголем и язык, и без того заплетающийся в жизни, ещё больше путается. Матвиенко это бесит. Как и Шастун, чьи кудри касаются щеки Арсения. Чьи губы касаются скулы Арсения. Чья рука утягивает Арсения за собой. Он громко ставит стакан с соком на стол и, под ничего не понимающий взгляд, быстро уходит на улицу. Долбаные корпоративы. Он обещал Арсу, что отвезёт их домой и, несмотря на свою глупую ревность, слово сдержит. Продышится прохладным воздухом и вернётся. Арсений Сергеевич нынче звезда вечера, прям нарасхват у всех. Особенно у Шастуна, который приклеился к нему, как банный лист. Серёжа знает, что Арс к Шасту не чувствует ничего такого возвышенного и нежного, но ревнует всё равно. И он не будет мешать, даже если Попов внезапно решит дать ему шанс. Особенно в свете последних событий, когда у Антона явно не всё в порядке и это может вернуть ему прежний огонёк в глазах. Матвиенко сжимает зубы, стискивая руки в кулаки, когда представляет как они целуются. Нахуй их. Он не собственник, но хотел бы, чтобы Шастун был только его. Чтобы, так уж и быть, нависал над ним, прижимая к стене. Серёжа готов подставиться и подстроиться, если Шасту это понравится. Какой он жалкий. Шаги сзади тихие, но до боли знакомые. Шастун встаёт рядом, шмыгает носом, потом зажигалкой. Не срослось, значит. Злость отпускает. — Ну? — хмыкает Серёжа. — Ничего. По Шастуну и не скажешь, что ему сердце разбили, но кто его знает. Он задумчиво курит, красиво выдыхая дым, выглядит слишком расслабленно. И только подрагивающие пальцы выдают некоторую нервозность. — Всё нормально? — просто ради приличия, нет сейчас настроения копаться в чужих проблемах. — Нет, — выдыхает с дымом Шастун, переводя взгляд на Серёжу. — Нихуя. Матвиенко стыдно, но он радуется, что с Арсом ничего не выгорело. Отводит взгляд. Шастун снова шмыгает и Серёжа говорит так твёрдо, как только может: — Нормально всё будет. И знает, что ему не верят. Никто никогда не верит таким словам. Он и сам не поверил бы. Антон стоит близко, окутывает дымом и грустью, Серёжа наслаждается этим как может: встаёт ещё ближе, чтобы чувствовать тепло тела рядом, касается, невесомо совсем, ладонью шастовой. Его ведёт от Шастуна рядом и интимности атмосферы. Хотелось бы момент продлить, но друг докуривает и уходит, ничего не сказав, не проявив никакой заинтересованности, и по внутренностям пробегает холодок. Серёже от него, ушедшего сейчас, холодно. Он вздрагивает от мурашек, пробежавших по телу. Не ему тягаться с Арсом, конечно, не удивительно, что Антону он понравился больше. Разочарование. Арсений находится на месте рядом с серёжиным и глядит своими щенячьими глазами так, что становится понятно: пора уезжать. Попов непривычно тихий в подобной атмосфере и Серёжа ничего не спрашивает, берёт сумку, проводит рукой легонько по его плечу и идёт к выходу, зная, что Арс следует за ним. Когда они уже едут в машине, Арсений тихо говорит: — Серёж, я за него волнуюсь. — Я тоже. — Мы можем как-то помочь? — Он не подпускает, Арс. Больше они не говорят ничего, и так всё понятно. У Шаста явный раздрай в жизни и они вряд ли могут что-то с этим сделать. Ему вспоминаются слова Поза о том, что люди должны проходить кризисы в одиночку, чтобы становится сильнее. Это почему-то кажется разумным – возможно, потому что произнесено было Позом – и им остаётся ждать, когда Антон придёт в себя. Арсений обнимает его перед сном, целует в щёку, рассказывает, как Антон хотел его поцеловать и как ему это не понравилось. Он немного пьяный и забавный, а Серёжа всё не может выкинуть из головы подавленного Антона и его дрожащие руки. Он волнуется. И хотел бы что-то сделать, но не вправе лезть туда, куда не зовут.

10

Антона хочется поцеловать, когда он закрывает дверь в туалете, вылавливая в коридоре между съёмками. Он нависает, такой высокий и большой, окутанный удушающим сигаретным запахом, а в красных глазах стоят слёзы. Ему бы отдохнуть от всего этого. Серёжа не понимает каким чудом они всё ещё не отправили всех в отпуск и на ум приходит только одно объяснение: невыгодно и сложно переносить всё на пару месяцев вперёд. И это невыгодно и сложно перевешивает хреновое состояние одного из участников. Они тарахтят, как могут, не полагаясь больше на Шастуна, и пытаются не давать ему всё испортить. Удивительно, но получается неплохо, хотя и заметно, что антонова активность сильно просела. Серёже кажется, что он не делает лучше. Антону, очевидно, всё также плохо, если не хуже. Ему и самому от всего этого уже становится тошно. Он не чувствует себя шлюхой, но и ничем нормальным это не ощущается, а что в голове у друга только и гадать, да не угадаешь никогда. Он старается быть рядом и садиться так, чтобы касаться Шастуна, и спрашивает о самочувствии, но тот никак не реагирует и отмахивается дежурным «всё норм», хотя выглядит так, будто прямо сейчас собирается на тот свет. Дима тревожные взгляды кидает всё чаще, но не встревает. Серёжа надеется, что Позов всё же разговаривает с другом, что ему не всё равно и он может как-то повлиять на самочувствие Шаста. Но то, как они отдалились в последнее время, эту надежду уменьшает. Серёжа думает обо всём этом, когда дышит сигаретным запахом от антоновой кофты и залипает, глядя сквозь него. Шаст оттягивает ворот футболки и засасывает больно кожу на ключице, возвращая внимание к себе. Серёжа не удерживает резкого «сука», но удерживает руки, чтобы не оттолкнуть от неожиданности. Антон, сгорбленный, голову поднимает и так близко, нос к носу оказывается. Взгляд так и падает на пухлые губы и Серёжа магнитом тянется вперёд, желая ощутить мягкость напротив. Шастун отстраняется рывком, оттягивает за волосы, затылком ударяя о стену. Одним взглядом говорит, чтобы не вздумал делать лишнего. Взгляд снова цепляется за тонкие полоски на запястье. Сердце снова тревожно бьётся. Серёжа снова отсасывает. Шастун снова вытирает глаза и зачем-то говорит спасибо. Всё по-прежнему. По-прежнему с каждым разом всё хуже.

4

Шастун быстро переодевает футболку на лонгслив с длинным рукавом и только тогда снимает широкие браслеты, тут же одёргивая одежду. Затем надевает их сверху, прижимая ткань к запястьям. Серёжа бы и не заметил, если бы тот так не дёргался, когда натягивал рукава и застёгивал заново свои украшения. В голове красным сигналом тревога и только одно объяснение всему этому. Может быть, ещё одно, но тогда бы он так болезненно не кривился. Вот дурак. Они играют в сценке и Серёжа хватает его за запястье, полностью отдаваясь происходящему. Шастун дёргается, шипит и вырывает руку, в глазах мелькает болезненная искра. Но тут же приходит в себя, вплетая свою заминку в особенность персонажа. — Шаст! Да погоди ты! Шастун пулей мчит по коридору, сворачивает в туалет, и Матвиенко еле успевает подставить ногу, чтобы он не закрыл дверь. Протискивается внутрь, отходит подальше к стене. Хлопок. Щёлкает замок. — Иди нахуй, — светлые глаза дыру прожигают, Серёжа ведёт плечами. — Дай посмотрю, — тихо предлагает он, на что его снова посылают. — Шаст, не будь бараном, — подходит осторожно ближе. — Порезался? — берёт аккуратно ладонь, поднимает повыше. — Может перебинтовать нужно нормально? Шастун не двигается почему-то и Серёжа решает, что это зелёный свет. Расстёгивает браслет, кладёт на раковину. Внутри страх того, что Антон не просто порезался, а целенаправленно- Серёжа сдвигает рукав вверх, с замиранием сердца смотря на множество красных полос на одной руке. Немного опухших от трения, не глубоких, но явно появившихся с целью причинить себе вред. Легонько проводит пальцами по порезам, от чего Антон вздрагивает, и выдыхает: — Антош- — Замолчи. Просто попробовал. Интересно стало. — Если это из-за Арса- — Нет, — резко обрывает. — Сказал же, интересно стало. Серёжа не спрашивает дальше, понимает, что чушь это всё про интерес, но реальной причины ему не расскажут. Никто не режет себя просто так и страшно думать, что сподвигло друга на причинение себе такой боли. И ему наверняка неприятно и больно от трения свежих порезов о грубую ткань. Матвиенко приносит бинт и бережно заматывает запястье. Шасту хочется хоть чем-то помочь и показать, что он не один, что его не осуждают, что можно рассказать о том, что на душе. Друг молчит, смотря на движения серёжиных рук. На второй руке тоже полосы, но меньше и не такие воспалённые. Бинт ложится и туда тоже. Матвиенко методично опускает рукава, застёгивает браслеты, делая вид, что его никак это не трогает. На лице Антона такое безразличие к тому, что Серёжа делает и от этого жутко. Он будто не здесь, где-то далеко. Глаза совсем не живые. Он благодарит тихо и разворачивается. Серёжа хочет сказать, что рядом, если нужна помощь, но не успевает – друг уходит, хлопая дверью. В груди от тревоги пропускает удар сердце. Уже в который раз.

11

«Приезжай», — Антон пишет ему и Серёжа, не спрашивая, едет. Он, нервничая, кусает губы и барабанит пальцами по рулю, пока представляет самые худшие картинки в голове. Зачем вообще он в это ввязался? Можно ведь повернуть назад и закончить это всё. Он почти решается, но останавливает мысль, что Шастун не позвал бы просто так. А он не мудак, чтобы отказывать в помощи. — Я сначала послал его нахуй, — Серёжа хмурится, глядя, как Шастун огромной ладонью гладит по спине большого серого кота. — Потом вернулся. Жалко стало, что ли. Забери, а, Серёж? Серёжа представлял себе много чего и был уже в заметном напряжении, когда входил в открытую квартиру. И также встал в ступоре, когда увидел… Кота? И куда он его должен забрать? В квартиру, где появляется поспать? Предложение звучит настолько абсурдно и Шастун с котом на коленях выглядит совсем уж странно, что Серёжа несколько секунд тратит на то, чтобы понять, что от него вообще хотят. — Куда я его заберу? — К себе. Меня же скоро не будет, как я- — Серёжа смотрит не понимающе. — В смысле, я постоянно пропадаю, а у тебя график посвободнее. Или отдай кому-то, не знаю. Матвиенко думает пару минут, наблюдая, как Шаст, не прекращая, водит рукой по шерсти. Кот с короткой шевелюрой и глазами зелёными чем-то совсем немного напоминает Антона. Тот выглядит безучастно и гладит машинально, совсем не похоже, что ему есть дело до заботы о ком-то живом. Серёжа решает, что заберёт кота себе, чтобы не расстраивать друга. Да и жалко обратно на улицу выкидывать, а с такой большой фан-базой можно довольно легко найти ему нормальный дом, и ему не сложно, если Антон не хочет заниматься этим сам. — Ладно. Шаст кивает. Разговор дальше не клеится и он просто стоит по середине комнаты, смотрит на хозяина квартиры, держащего на коленях кота. Он, вроде бы, выглядит немного поживее. Вроде бы. Возможно, это из-за того, что кот ощущается более живым, чем Антон, бездумно его гладящий. Серёжа опускается перед ним на колени, забирает кота, касаясь тёплых ладоней на мгновение, и ставит его на пол. Тот убегает в коридор, Серёжа следит за ним взглядом. Потом смотрит на Шастуна и проводит медленно руками по бёдрам вверх, возвращается к коленям и разводит ноги в стороны, устраиваясь между ними. — Серёж, нахуя? Серёжа не отвечает, потому что сам не до конца понимает. Стягивает домашние шорты с трусами, привычно не встречает никакого сопротивления. Ему кажется, что Шастуну плевать. Плевать на то, что с ним будут делать, плевать, кто это будет делать. Ему так безразлично, что Серёже по-детски обидно. Он нежничает, играет с яичками, лижет по уретре и пытается вызвать желание чего-то большего, чем просто отсос. Желание поцелуя, например. Серёжа был бы не против даже просто потереться нежно носами, но, в конце-концов, всё равно заканчивает с пятернёй в волосах и грубо вскидывающимися бёдрами. А потом уходит, прижимая к себе серого, когда Шастун отворачивается и уходит в себя. Серёжа едет домой с котом, который так и норовит разодрать ему обивку сидения, и смахивает с щёк слёзы. У кота глаза зелёные и живые, напоминающие Антона полгода назад, когда он ещё был в каком-никаком порядке. Он сглатывает тяжёлый ком, глотает обиды и непонимания. Глотает собственные невысказанные чувства. Глотает свою беспомощность. Обнимает пушистого, зарываясь носом в шерсть. Ему явно не нравится, но Серёже плевать, потерпит. Шастово безразличие ему не даёт покоя. Собственная влюблённость тоже.

5

На Антоне лица нет и это замечают все. Глаза в пол, губы снова бледные, плечи опущены и шаг такой тяжёлый, будто давит на него что-то. Он приходит последним и садится на диван рядом с Серёжей, наклоняется, локтями упираясь в колени, и лоб на ладонь опускает. Арса с Димой гримируют, но они всё равно тревожно переглядываются. — Тох, ты в порядке? Арсеньев вопрос остаётся без внятного ответа. Серёжа разглядывает сгорбленную спину и не может не чувствовать общее напряжение. Кажется, съёмка снова пойдёт по пизде. Кажется, им снова втроём вывозить. Их отпускали в отпуск и какое-то время после всё было более-менее нормально. И вот они снова в точке шастового не состояния. Они уже порядком привыкли, что Шастун может заявиться с похмелья, весь насквозь прокуренный и опухший. Привыкли к нему угрюмому. Привыкли, что приходится включать камеры, чтобы хоть иногда увидеть прежнего Антошу. Привыкли брать на себя бо́льшую часть работы и делать так, чтобы было незаметно, что Шаст не вывозит. Почему-то это стало нормальным. Нелюдимый, совсем бесцветный Антон Шастун стал привычен глазу. — Шаст, — Серёжа тихо двигается ближе, касается бедром его и дожидается сигнала, что его заметили, — что с тобой в последнее время? — Всё нормально, — ровно отрезает. — Я рядом, если нужно. — Уже не нужно. «Уже»? Серёжа берёт его ладонь, свободно лежащую на ноге, в свою. Сжимает не сильно длинные пальцы и не может даже думать о романтике, когда друг настолько подавлен. Тот реакции никакой не даёт и от этого больно. Он хотел бы что-то сделать, но не знает, что именно. Арсений смотрит через зеркало на их руки, Серёже немного неловко из-за этого. Друг улыбается грустно и взгляд отводит, не мешая больше. Матвиенко хочет переплести пальцы, выражая больше поддержки и пытаясь сказать «я правда рядом», но Шастун расцепляет руки, отсаживаясь. Они никогда не были особо близки, но сейчас чувствуется, что они совсем далеко друг от друга. Они все слишком далеко от Антона.

12

Он не даёт имя коту, не считает это важным, поскольку всё равно не планирует его оставлять. Антон приезжает пару раз проведать и эти пару раз он совсем безэмоциональный. Сидит тенью, пьёт чай, курит, снова гладит по шерсти механически и Матвиенко кажется, что этот серый пушистый хвост никак Шаста не трогает. Зато трогают его, Серёжу, грубо заставляя брать в рот на собственном диване и на кухне. Шастун одновременно злой и потерянный, грубый и грустный, Серёжа никак в толк не возьмёт, что с ним такое. Тот и не ответит. Ни разу не отвечал за всё это сумасшедшее время. Перед ним пепельница, выкуренные две сигареты, третья лежит на столе. Серёжа не хочет думать о том, во что превращается дом Шаста, если он вдобавок выпивает. — Нахуя ты это делаешь? — спрашивает Антон абстрактно, почёсывая кота за ухом. — По приколу, — просто отвечает, надеясь, что этого достаточно. — По приколу сосёшь мне? Ебанутый? — Давно уже, — и даже не врёт. Действительно, давно уже ебанулся от влюблённости. Всё снова заканчивается членом Шаста у него во рту под внимательный взгляд пушистого. Матвиенко этот кот и самому не сильно нравится и не так уж и нужен, но он покупает лоток, дорогой корм; вместе с Арсом едет в вет клинику и трясётся, когда пушистому ставят укол и берут кровь на анализ. Арсений мило держит его за руку, переплетая пальцы, шепчет, что всё будет хорошо и что он рядом. Тёплый Арсений, который никогда не оттолкнёт, который никогда не сделает к нему ничего плохого, обнимает его потом дома со спины, пока Серёжа жарит яичницу. Он хотел бы заниматься этим всем с Антоном и чувствует некоторую вину, когда не может прекратить о нём думать рядом с Арсом. — Такая хуйня, конечно, Арс, — говорит он, наблюдая, как друг играет с удочкой с перьями, наклонившись над котом с дивана. — Кот? Я? — Арс веселится явно. — Шаст. С Шастом хуйня какая-то. — Да, — Арсений в миг становится серьёзным, прекращая дурачиться. — Я надеюсь, что ничего серьёзного и он справится с этим всем. Мы ведь рядом и поможем. И помогаем. Как можем. Серёжа думает, что нифига они не рядом и не помогают. Серёжа думает, что Шастун не справляется. Серёжа не знает, что он может сделать с этим всем и как помочь. Серёжа просто будет рядом, сколько потребуется.

6

— Антош, прекрати, пожалуйста. Ты себя гробишь, — Начинает Серёжа, когда снова видит свежие порезы на руке. Шастун не режет глубоко, чтобы быстро заживало, и полосы теперь ближе к локтю, так легче скрывать. Он их не прячет от Серёжи и заметно, что новые полосы появляются довольно часто. Он не знает, что с этим делать, тащить огромного Шастуна куда-то себе дороже выйдет. Да и не затащишь никуда, тот упрётся всеми конечностями и сдохнет, но не послушает никаких доводов. Дима мог бы помочь, у него всегда получается найти подход к человеку. Дима мог бы, но у него своих драм в жизни хватает, не до лучшего друга, видимо. Серёжа злится из-за этого и из-за своей беспомощности. — Не твоё дело, что я себя гроблю, — думает с секунду, затем добавляет быстро. — И ничего не гроблю, нормально всё. Движения вялые, голос хрипит и глаза опущены, точно щенок на трассе. Его так сильно хочется хотя бы обнять, согреть, отдать всего себя, только бы вернуть прежнего весёлого парня. Серёжа решается впервые за всё время и сцепляет руки у него на животе, крепко обнимая со спины. Если бы можно было передать часть своей души, он бы отдал ему свою лучшую. — Отцепись, — Шастун вяло пытается убрать руки. Серёжа мычит, прижимаясь. У Антона тёплые ладони, хотя всё чаще кажется, что он холодный, как- — Я волнуюсь за тебя. — Не стоит, Серёж. Я в норме. Серёжа не верит. Но давить не имеет права. Вместо этого щекой льнёт к спине и надеется хоть немного отогреть. Шастун вздыхает как-то судорожно и расслабляется, подаваясь назад. Он бы облокотился на Серёжу, если бы не рост, откинул бы голову на плечо. Серёже приятно представлять эту картину. Приятно обнимать вот так. — Я в порядке, — еле слышно, руками накрывая сцепленные серёжины. Какое-то время, пока не приходит гримёр, они стоят так. Шастун не противится, дышит глубоко и размеренно, и Серёжа его держит. Ему правда кажется, что он помогает. Что этими объятиями что-то можно изменить и у него в планах обнимать Антона каждый чёртов день, пока ему не станет лучше. А потом всё катится вниз с бешеной скоростью, начиная с шастовой кухни и насквозь больного взгляда.

13

Шастун мокрый весь, волосы отросшие свисают, прилипают ко лбу. На улице дождь, он в чёрной кожанке и с видом побитого щенка идёт к подъезду. Серёжа ждёт его уже полчаса и порядком замёрз, нос неприятно холодный. Антон кивает ему и открывает дверь, звонко лязгая связкой ключей. Серёжа успевает только обувь скинуть и он прижимает его сразу к стене, когда захлопывает дверь, не разуваясь. Лбом упирается в серёжин, дышит тяжело. И смотрит, смотрит в глаза своими тяжёлыми. Серёжа не просто так его взгляда боится и сейчас чувствует всю боль, что скрыта напротив. Он свои закрывает и к нему тянется, не ожидая сейчас отказа, невесомо касается губ, но Антон отстраняется снова, скидывает на пол мокрую куртку, стягивает кроссовки. Серёжа разочарован в который раз, но подумать об этом не успевает – Шастун тащит на кровать, опрокидывает и нависает сверху. Он с чего-то понимает, что сегодня его выебут. Может, потому что Антон смотрит коротко и по взгляду всё понятно, может, потому что он начинает целовать в скулы, в шею, местами засасывая кожу, чего никогда не делал. Серёжа может отказать и уйти, но решает остаться и посмотреть, как далеко они зайдут. Прижимает к шее, обхватывая затылок рукой, ведёт выше и зарывается пальцами в волосы, другой по спине проводит. У Шаста губы горячие и дыханием обжигает, вызывая приятные мурашки. Он не успевает насладиться, когда друг встаёт рывком. Снимает спешно джинсы, трусы и возвращается обратно, снова собой накрывая. Глазами бегает по лицу и молча спрашивает разрешения на продолжение. Серёжа кивает. Никакой нежности, дежурные поцелуи в районе груди – это всё, на что у Шаста терпения хватает. У него руки трясутся сильно, когда он стягивает с него штаны с трусами и в этом столько всего неправильного, что становится тошно. Серёжа думает, что он остановится, увидев перед собой мужчину. Но он только тянется к тумбочке, достаёт смазку и устраивается между бёдрами, раздвигая. Можно только догадываться, был ли у Антона подобный секс или он читал методички в интернете – растягивает он наспех, за одним пальцем сразу вставляя второй. Серёже не комфортно и явно не хорошо, хотя пальцы скользят свободно и не причиняют боли. Хотелось бы целоваться и гладить, сжимать, прижимать близко-близко, но Шастун не наклоняется и смотрит аккурат ему на пупок, не отводя взгляд, механически двигая пальцами. Серёжа всё надеется отыскать хоть немного заинтересованности, однако не находит ничего, кроме болезненной грусти. Закрывает глаза, чтобы не видеть, чтобы отвлечься от собственных чувств. Почему они вообще этим занимаются? Когда Шастун решает, что достаточно, его переворачивает на живот, раздвигает ягодицы и приставляет ко входу член. Это ранит ещё больше то, что Антон не хочет видеть его лица, и Серёжа кусает свой кулак, сдерживая влагу в глазах. Шаст входит до конца, больно растягивая мышцы, наваливается, рукой обнимая поперёк шеи, дышит тяжело в макушку. Серёже от боли и его большого тела сверху тяжело дышать. Он двигается медленно, методично выходит почти полностью и также входит. Серёжа чувствует заполненность внутри, чувствует давление на простату, посылающее дрожь по телу, но не может сдержать болезненных стонов всё равно. И обычно ему нравится, когда не спешат, но сейчас хочется, чтобы всё побыстрее закончилось. Никакого возбуждения не чувствуется, он надеется, что хотя бы другу хорошо, сжимает в руках покрывало. Сзади слышно всхлип, затем ещё один. Шастун с него поднимается, убирая руку с шеи, и двигается быстрее, всё ещё шумно и влажно дыша, будто плачет. — Шаст, — Серёжа зовёт, задыхаясь, и Антон не даёт повернуть голову, чтобы его видеть, рукой прижимая щекой к кровати, сжимает волосы в кулак. Толчки резче, размашистые, Серёжа стонет коротко и тихо, но не от удовольствия, кусает губы и старается сдерживать слёзы. Так глупо. Какой идиот. В голове картинкой ветклиника и переплетённые с Арсением пальцы, тихий шёпот на ухо и ощущение бескрайней заботы. В реальности тёплый Антон, совершенно холодный внутри, грубо вбивается в тело и ему так сильно плевать. Он не держится долго, вытаскивает член и кончает, всхлипывая и содрогаясь, на спину. Шастун садится к стене на другом краю кровати. Серёжа выдыхает и смотреть на него не хочет. Приходит в себя, поворачивает голову, когда всё ещё слышит сдавленные всхлипы. И, наконец, может видеть, как он размашисто вытирает руками лицо и как не прекращают катиться слёзы по щекам. Как лицо искажается от какой-то боли, как он начинает захлёбываться, когда взглядом мажет по Серёже. Антон плачет. Рыдает почему-то как ребёнок. Серёже от его вида жутко, страхом скручивает внутри, и не понятно, что следует делать. Он подползает к нему, стараясь не кривиться от боли, а собственная душевная на последний план отходит. — Шаст? — Я такой мудак. Какого хуя ты вообще позволил это всё? У него голос срывается в крик, по щекам слёзы градом и нос распух. Он первый раз при нём так плачет. Серёжа ком сглатывает, сдерживая свои собственные от того, как плохо Антону. Как плохо самому. — Ты не мудак. И я позволил. Тош, — трогает за плечо, привлекая внимание, — я сам позволил, — повторяет, красные глаза ловя своими. Шастун дёргается, зарывается пальцами в волосы, сжимает сильно, как сжимал серёжины ранее, воет раненым псом, опуская голову. У Серёжи сердце сжимается болезненно, он его пробует обнять, но Шастун уходит от прикосновения и выплёвывает горькое: — Нахуй я живу вообще. Весь в комок подбирается, колени подтягивая к груди и обнимая. Его всего трясёт и Серёжа укрывает пледом, взятым со стула. Хочет обнять, но не решается больше прикасаться. В тишине комнаты только всхлипы и громкие влажные выдохи. Он одевается, наблюдая за содрогающимися плечами, затем приносит стакан с водой и садится на край кровати рядом. Антон затихает постепенно, комкает в кулаках плед, им же трёт лицо, закутывается, всё ещё подрагивает. Затем высовывает красный нос и хрипит: — Я в порядке. Серёжа громко вздыхает в ответ, не согласный. Даёт воду, которую Антон проливает на себя и чуть не давится. Потом тянется к тумбочке и достаёт пачку с зажигалкой. Лицо опухшее и глаза такие разбитые и красные, что Серёже самому удавиться хочется. — Почему ты дал мне это сделать? — сипит, глубоко затягиваясь прямо в комнате. — Потому что- нравишься ты мне, Шастун, — шепчет Матвиенко, уже не в силах что-то скрывать, и наблюдает, как округляются глаза напротив. — Ну, вот так вот. Серёжа разводит руками и ему сейчас тоже хочется заплакать. И чтобы Арсений его пожалел, потому что, очевидно, Шастуну он совсем не интересен. — Тебе лучше уйти, Серёж. Тихий шёпот и отвернувшееся лицо. Губы дрожат, он их кусает, чтобы не лить слёзы. Второй истерики эта комната не заслуживает. — Ты будешь в порядке? — спрашивает напоследок ломающимся голосом и уходит, когда Шастун кивает. Серёжа думает остаться, потому что Антоша выглядит так, что в голове щёлкает ебейшая тревога. Но уходит, потому что он попросил. Так жалобно и сломано, что не хочется добавлять своё раздражающее присутствие в копилку. Мне пиздец, Арс.

Моя дверь открыта, приезжай.

Арсений оглядывает его с ног до головы. Цепляется взглядом за засосы на шее, кусает нижнюю губу и отводит глаза. Тяжело вздыхает. Серёжу на этом вздохе прорывает. Он так устал за этот месяц. Так устал. — Иди сюда, — Серёжа падает в раскрытые объятия, — дурак ты мой неповторимый. Арсений гладит по спине, другой рукой прижимает голову к груди. Он намного теплее Шастуна, от него уютом за версту веет. А ещё он к Серёже неровно дышит и от этого бывает невыносимо, ровно как и сейчас. — Арс, я идиот, — мычит ему в футболку. Он не осуждает, обнимает молча, целует в макушку. Серёжа чувствует себя мудаком по отношению к нему, но с разбитого и равнодушного Шастуна разъёбывает намного сильнее, поэтому он сжимает футболку на спине Арса и греется об него. — Прости меня, — всё же говорит тихо в плечо. Арсений его отпаивает чаем с мятой и обещает, что Серёга справится. Всегда справлялся с разбитым сердцем и сейчас справится. А Арс будет рядом. Как и потом, когда…

***

Через день Антон не появляется на съёмках, не отвечает на звонки и сообщения. Серёжу потряхивает от волнения, Арсений прижимает его к себе за плечо и волнуется точно не меньше. Дима ругается матом, но видно, что он тоже с каждой минутой беспокоится всё сильнее. Они звонят его родителям, звонят друзьям и ни один не знает, где он. Поэтому съёмки, скрипя зубами и громко проклиная артистов, переносят, а Позов срывается на парковку. Серёжа сжимает арсову ладонь, коротко смотрит в печальные голубые глаза напоследок и быстро уходит следом. — Пиздец, — произносит Дима и хватает за плечо, сжимая сильно. На этой же чёртовой кровати. Под этим чёртовым пледом. Бледный и холодный, с длинными красными полосами на вспоротых предплечьях. Серёжу мутит от сладковатого запаха и этого зрелища и он бежит, закрывая рот ладонью, в туалет. Его рвёт, трясёт и рвёт ещё раз. В ушах шумит и заглядывать в комнату страшно, и кажется, что это всё один кошмарный сон. Серёжа больно впивается ногтями в ладонь и зажмуривается. Ничего не происходит. Он надеется, что им обоим привиделось и друг просто спит. Серёжа возвращается, продышавшись, к Диме. Антон всё ещё лежит и под руками расплывшиеся красные пятна. — Я вызвал скорую и полицию. Ничего не трогай. Позов глядит точно в лицо Антона, замер весь, как камень. Серёжа и сам не знает, что чувствует, когда видит всё это. Тошнит, в горле горький ком и желудок крутит. Хочет отвернуться, но глаз отвести не может от бледного лица. В голове одно единственное: надо было остаться. — Блять, — выругивается Позов и резко разворачивается. Хлопает входная дверь. Он подходит на ватных ногах к кровати. У Антона закрыты глаза и приоткрыты губы, лицо наконец-то расслабленно. Он всегда таким худым был? Серёжа вдруг понимает, что Антон уже давно отказывался от нормальной еды. Мудаки грёбаные. Эгоисты. Смахивает со щеки слезу. Пепельница на тумбочке полна выкуренных, на полу две пустых виски. Серёжа винит себя за всё это. Многие его только на съёмках видят, но он с ним тут последний месяц так часто, почему же спустил всё на тормозах и делал всю эту ебанину, вместо того, чтобы попытаться действительно помочь? Меня же скоро не будет, как я- в смысле… Какая он мразь. Серёжа не трогает, хотя очень хочет прикоснуться. Запах стоит тошнотворный, горьковато-сладкий, с примесью дыма и земли. Мутит. Он опускает взгляд на порезанные вдоль руки и содрогается от рвотных позывов. Невыносимо. Позов сидит на ступеньке в подъезде, ногой стучит по бетону, смотрит, не моргая, перед собой. Чёртова скорая совсем не торопится, они тут находятся, кажется, уже вечность. Серёжа садится рядом и его трясёт всего. — Дим- — голос дрожит, ломается, слеза скатывается по щеке. — Дима, почему он- Позов взгляд кидает на него мокрыми глазами и ничего не отвечает. Только стискивает его дрожащую руку в своей, отворачиваясь. Серёжа шумно втягивает воздух, хлюпая, голову в коленях прячет, старается не выть и сохранять спокойствие. Он цепляется за руку Димы, который на него не смотрит до самого приезда скорой, и время в тишине тянется будто вечность. Позов сам разговаривает с полицией и врачами, подписывает какие-то бумаги, пока Серёжа всё также сидит на ступеньке и глотает слёзы. Потом Антошу выносят на носилках. Серёжа не смотрит, закусывает до крови губу и зажмуривает глаза. Потом Дима говорит, что нужно ехать, обнимает его за плечо, пытаясь увести вниз, и просит смотреть под ноги, а Серёжа прячет лицо у него на груди и тихо плачет. Потом он везёт его домой, попутно звоня Арсению и родителям Антоши.

***

У Серёжи сердце разрывается и он рыдает на коленях в прихожей, прижимая к себе кота. Всё, что осталось у него от Антоши – это кот. Всё, за что цепляется сейчас Серёжа – это долбаный кот и Арсений, крепко обнимающий со спины. Тот тоже в раздрае, в шоке, тоже потерял близкого друга, но всё равно старается поддержать. Он так яростно желает повернуть время вспять, наорать на Позова и вместе тащить Антошу к врачу. Не важно к какому, сделать хоть что-то, только бы он был жив. Только бы смеялся, как прежде, радовался каждому дню. Серёжа воет и хочет исчезнуть из этого мира. Кот вырывается, сжатый слишком крепко руками, а Серёжа отпускать не хочет. Кажется, что если выпустит из рук, то потеряет последнее, ничего не останется больше. В голове всё путается и ему чудится, что этот с зелёными глазами – частичка Антоши. И его совсем-совсем нельзя потерять, нельзя совершить снова ту же ошибку. Серёжа вцепляется в мягкую шерсть, боясь упустить. Арсений шепчет: «Задушишь же», — и аккуратно отцепляет руки. Пальцы сжимают воздух, внутри нарастает паника и ощущение огромной потери. Он ползёт быстро за котом, рыдая, пока Арсений не преграждает путь. Тут же с силой прижимает к себе и Серёжа бьёт его по груди в каком-то отчаянии. Арс терпит зачем-то и не уходит. Щекой прижимается к щеке, гладит по голове, по спине, раскачивает немного, успокаивая. И истерика заканчивается, хотя слёзы всё ещё текут по щекам. — Мне- мне как жить теперь? — хрипит, вцепляясь в арсеньевы плечи. У него дыра в груди, огромное чувство вины и пушистый. Он не знает, как справится со всем этим. Не знает, как жить дальше, когда Антоши больше нет. Не знает, как жить с тем, что он тогда уехал, не смотря на то, в каком тот был состоянии. Если бы он остался, ничего бы не произошло. Арсений шепчет ему на ухо, что они справятся с этим. Серёжа не верит, совсем не верит.